Реакции мира на обострение между США и Ираном

Международные медиа всё чаще читают возрастание напряжённости между США и Ираном не просто как локальную эскалацию, а как риск расширения конфликта на весь Ближний Восток. Южнокорейские обозреватели отмечают, что Вашингтон призывает союзников усилить морское присутствие и говорит о нейтральности, одновременно вызывая опасения по поводу втягивания партнёров в коалиции безопасности. Украинские публикации, в свою очередь, фиксируют резкие высказывания Дональда Трампа о «полном уничтожении» Ирана, возможности возвращения санкций и утверждения о связях разведок России и Ирана, что рисует США и как эскалатор, и как ключевого посредника в регионе. На этом фоне протесты против войны и страхи перед распространением конфликта подчёркивают, насколько тонкой стала грань между диалогом, угрозой и реальными военными действиями. Материал подготовлен на основе материалов Ukrinform (Украина).

Война США и Ирана как шанс для Украины: новый взгляд из Киева

Украинская публикация на Ukrinform предлагает не столько хронику эскалации на Ближнем Востоке, сколько попытку взглянуть на неё глазами страны, уже почти три года живущей в условиях полномасштабной войны. Центральный вопрос текста: как противостояние США и Ирана, вовлечённость Израиля, нервная реакция глобальных рынков и обострение соперничества США и Китая отражаются на шансах Украины победить Россию и завершить свою войну на приемлемых условиях.

Этот взгляд заведомо субъективен и прагматичен: почти каждый внешний сюжет в статье тут же «переводится» на украинский язык в прямом смысле — и в политическом. Будущее Ормузского пролива, изменения в санкционном режиме, дипломатические манёвры Трампа, поведение Китая, стабильность иранского режима — всё это рассматривается не как абстрактные геополитические новости, а как элементы большой формулы: что ускоряет, а что тормозит конец российской агрессии против Украины.

Отправной тезис авторов и экспертов прост и амбициозен: нынешняя война на Ближнем Востоке — не только риск отвлечения внимания мира от Украины, но и «окно возможностей», как прямо сформулировано в заголовке материала: «в України з’явилися нові шанси». Новые шансы — это и возможный доступ к дополнительным ракетам и системам ПВО за счёт перераспределения западных ресурсов, и возможность впервые с 2022 года выступать не только просителем, но и поставщиком безопасности для других регионов, и перспективы ослабить стратегический тыл России через удары по её партнёрам в авторитарной оси Пекин–Тегеран–Москва.

Одновременно тон статьи далёк от эйфории. Почти каждый обозначенный шанс сопровождается оговорками о рисках: отправка украинских специалистов и техники на Ближний Восток означает потенциальное ослабление собственной системы противовоздушной обороны; рост цен на нефть и любые лазейки в санкциях несут Москве дополнительный ресурс для войны; усиление давления США на Иран и Китай может обернуться и давлением на Киев ради «быстрого мира». Украинский читатель честно предупреждается: баланс выгод и потерь станет очевиден только «після найближчого великого нальоту російських дронів і ракет».

Структурно статья строится вокруг комментариев двух украинских политологов — Игоря Рейтеровича и Артура Харитонова, — каждый из которых предлагает свою оптику. Рейтерович сосредотачивается на ближневосточной и энергетической плоскости, объясняя, какие непосредственные риски и возможности несёт конфликт США и Ирана. Харитонов помещает этот конфликт в более широкое уравнение глобального противостояния США и Китая, рассматривая Украину как один из ключевых, но не единственных фронтов борьбы с сетью авторитарных режимов.

Рейтерович начинает с оценки непосредственных угроз. По его словам, «станом на зараз я не бачу великої кількості критичних ризиків саме для України». Главная зона тревоги — энергетика и нефть. В статье подробно разбирается, как блокада Ормузского пролива, волатильность цен и возможное «послабление санкцій» на российскую нефть для отдельных покупателей вроде Индии теоретически могут дать Москве дополнительные доходы. Но политолог сразу охлаждает панические ожидания: индийские банки опасаются вторичных санкций и не спешат бросаться в объятия России, а расчёты в рупиях неудобны для Кремля. Отсюда и вывод: «питання, наскільки Москва реально зможе заробити на цій історії, відкрите».

Ключевой, более долгосрочный фактор — непрекращающееся санкционное давление Запада на РФ. Рейтерович подчёркивает: США «не збираються знімати санкції з РФ», а значит, разговоры о каком-то прорывном доступе Москвы к мировым рынкам пока остаются спекуляциями. Настоящая «выгода» Кремля, по его оценке, в другом: война в регионе даёт ему возможность восстановить часть прежних контактов с США на новой повестке. В этом контексте упоминаются разговор Трампа и Путина, встреча делегаций во Флориде и пауза в трёхстороннем треке с участием Украины. Однако для украинской аудитории делается важная оговорка: пока что основная тема этих контактов — Ближний Восток, а не Украина, и «якихось негативних змін» в политике Белого дома по отношению к Киеву эксперты не видят.

Одним из наиболее ярких сюжетов текста становится новая роль Украины как донора безопасности. В материале описывается отправка украинских специалистов и технологий ПВО на Ближний Восток для борьбы с иранскими дронами-камикадзе. Именно этот шаг Рейтерович называет качественным переломом: «Україна вперше за час Великої війни може запропонувати світові не прохання, а послугу. Не “дайте нам зброю”, а “ми допоможемо вам захиститися – а ви допоможете нам”». Для внутренней аудитории это преподносится как символическая смена статуса — от исключительно зависимого получателя военной помощи к партнёру, способному «продавать» свой боевой опыт и технологии.

При этом акцент делается на прагматичности ближневосточных заказчиков: им не столь важны красивые заявления, сколько конкретный результат. Украина, имея за плечами опыт отражения массированных ударов российских ракет и дронов, может предложить «конкретні дрони, конкретних спеціалістів, вимірюваний ефект». Успешное применение украинских решений на новом театре боевых действий, по мысли эксперта, способно «змінити імідж у регіоні» и заложить основу для более системного присутствия Украины на Ближнем Востоке. Это, в свою очередь, ведёт к важному, пусть и не мгновенному, дивиденду: росту политического веса страны в глазах союзников и партнёров.

Ещё один аспект, на котором настаивает Рейтерович, — репутационный удар по российскому военно-промышленному комплексу. На фоне двух недель интенсивных боевых действий он констатирует: «жоден літак не був збитий російськими системами». Для украинского читателя это продолжение давно знакомой истории о «развенчании мифа о второй армии мира», а для государств региона — наглядный сигнал о реальных возможностях российского оружия. Фактическая бесполезность российских систем ПВО в нынешнем конфликте, подчеркнутая в тексте, подрывает их привлекательность на международных рынках и снижает геополитическое влияние Москвы, особенно в странах, где закупки оружия традиционно шли через российский канал.

Статья уделяет особое внимание энергетическому измерению конфликта, связывая его с интересами Китая и США. Рейтерович напоминает, что экономика КНР критически зависит от бесперебойных морских поставок энергоресурсов, проходящих, в том числе, через Ормузский пролив. Даже имея плотные связи с Тегераном, Пекин не в состоянии заставить Корпус стражей Исламской революции снять угрозу блокады. Идеальный сценарий для Китая — быстрое прекращение конфликта и разблокировка ключевого маршрута.

Однако в материале рассматривается и другой сценарий: если США в ходе ограниченной наземной операции получат контроль над стратегическими иранскими островами, откуда контролируется Ормуз, Вашингтон де-факто станет главным арбитром в вопросе допуска танкеров в сторону Китая. Такой поворот, подчеркивает Рейтерович, «посилює США» и ослабляет не только Иран, но и Пекин, а следовательно — косвенно и Москву. Для Украины это важный фактор: чем меньше у Китая возможностей маневрировать в энергетике и поддерживать своих автократических союзников, тем слабее становится стратегический тыл России.

Политолог не обходится и без оценки внутриполитического измерения в США. Он рисует для украинского читателя возможные сценарии действий администрации Трампа — от продолжения точечных ударов по иранским объектам и элите до «обмеженої наземної операції», контролирующей Ормуз и иранские запасы ядерного топлива. В украинской оптике «успішний Трамп», который может предъявить американскому обществу эффектную победу на Ближнем Востоке, с одной стороны, повышает шансы на более жёсткую линию по России, но с другой — несёт риск, что ради быстрого достижения итогового «большого соглашения» усиливается давление не только на Москву, но и на Киев. В статье ясно артикулируется характерный для украинского общества страх перед любым «быстрым миром», который может быть достигнут за счёт территориальных или политических уступок Украины.

Если Рейтерович сосредотачивается на ближневосточном и трансатлантическом измерении, то Артур Харитонов выстраивает ещё более масштабную рамку. Его ключевой тезис: «усе, що зараз відбувається у світі, так чи інакше пов’язано з Україною». В этой логике война РФ против Украины, противостояние США и Ирана, турбулентность вокруг Венесуэлы или Сирии — звенья одного большого процесса: глобальной борьбы США и КНР за архитектуру XXI века. Украина, по этой версии, — не маргинальное поле боя, а один из центральных фронтов, наряду с Ближним Востоком и западным полушарием.

Харитонов утверждает, что, несмотря на «суперечливі кроки Трампа», нынешняя Америка в целом действует «на стороні України», системно работая по «вибиванню окремих “стовпів”» китайской сети авторитарных партнёров. Сирия, Венесуэла, Иран, Россия — все они в украинском тексте предстают как элементы одной антизападной конфигурации, управляемой Пекином или, по крайней мере, с ним скоординированной. Именно поэтому борьба США за влияние в Каракасе или за контроль над потоками СПГ приобретает для Украины принципиальное значение: каждый успех Вашингтона в этих удалённых регионах уменьшает ресурсную и политическую подушку безопасности Кремля.

Отдельный раздел статьи посвящён сырьевому измерению глобального противостояния. Харитонов объясняет украинскому читателю, что контроль над иранскими ресурсами и роль США в поставках сжиженного газа усиливают Вашингтон как ключевого игрока мирового энергетического рынка. При этом падение или серьёзное ослабление Ирана ударяет по одному из стратегических козырей Пекина — доступу к редкоземельным металлам и энергетическим ресурсам через сеть дружественных автократий. Здесь логика предельно проста: «Чим менше важелів впливу залишається у Сі Цзіньпіна, тим складніше Китаю буде опосередковано підтримувати російську агресію. А отже, тим швидше може наближатися завершення війни в Україні».

Большое внимание Харитонов уделяет треугольнику Китай–Россия–Иран как долгосрочной угрозе для Украины. В тексте подробно описывается отлаженная система военного и технологического сотрудничества, совместных учений и логистических цепочек между этими странами. При этом делается важная оговорка: Пекин, по его оценке, трезво понимал уязвимость Ирана и делал ставку прежде всего на Россию и КНДР как более «ядерно захищених» партнёров. В украинском дискурсе это служит дополнительным аргументом против иллюзий относительно «миротворческой» роли Китая: Пекин, подчёркивает эксперт, «ніколи не прагнув швидкого завершення нашої війни» и «певною мірою підштовхував Росію» к агрессии, поддерживая её устойчивость.

В отношении будущего Ирана Харитонов рисует три основных сценария, последовательно обсуждаемых в статье. Первый — падение режима и глубокая смена баланса сил в регионе — признаётся маловероятным в краткосрочной перспективе. Второй — новый статус-кво по «венесуэльскому сценарию», при котором Тегеран частично выполняет требования США, смягчает наиболее агрессивные внешнеполитические шаги и постепенно встраивается в изменённую систему ограничений. Третий — сохранение нынешнего слабого, но живучего режима, способного продолжать дестабилизирующую деятельность, но уже с меньшими ресурсами и манёвром.

Для Украины, как подчёркивается в тексте, «найбільш вигідним» был бы первый сценарий, при котором «чим швидше впаде іранський режим і зміниться баланс сил, тим краще». Однако эксперты признают, что реалистичнее ожидать либо «венесуэльского», либо инерционного сценария. В обоих случаях ключевой риск для Украины формулируется предельно ясно: если США и их союзникам не удастся добиться решающего стратегического преимущества, «російська війна триватиме і надалі», поскольку Москва сохранит каналы получения ресурсов, технологий и политической поддержки через авторитарную сеть.

Статья не обходит стороной и сложную тему восприятия Украины на Ближнем Востоке. По словам Харитонова, исторически многие арабские государства воспринимали Россию как «друга», в том числе через советское наследие и многолетнее военно-техническое сотрудничество. Ожидать радикального разворота в сторону Киева в короткие сроки, по его мнению, нереалистично. Тем не менее, предоставляя партнёрам в регионе технологии ПВО и фронтовой опыт, Украина впервые с начала полномасштабного вторжения выступает как «донор безпекових практик», а не только получатель помощи. Это не решает автоматически вопрос о завершении войны на её территории, но открывает новые дипломатические и экономические дверцы, в том числе и в других регионах мира.

При всём геополитическом размахе анализа в статье постоянно чувствуется обращённость к внутреннему украинскому читателю. В подтексте отчётливо считываются несколько важных месседжей. Во-первых, отправка специалистов и вооружений на Ближний Восток — шаг политически рискованный, но стратегически оправданный, при условии грамотного управления рисками и прозрачного объяснения обществу. Власти, подчёркивают эксперты, должны заранее говорить о возможном временном ослаблении ПВО внутри страны ради долгосрочных выгод в виде усиления международного веса и дополнительных поставок вооружений.

Во-вторых, украинская дипломатия должна активно работать над тем, чтобы любые будущие «большие сделки» по Ближнему Востоку и отношениям США–Китай–Россия не были реализованы за счёт интересов Киева. Опыт 2019–2020 годов, когда Украина оказалась втянута во внутреннюю американскую политику, породил устойчивый скепсис к «великим договорённостям» и к фигуре Трампа как к потенциальному «великим делателю». В материале это сквозит в каждом абзаце, где обсуждаются возможные прорывные шаги Вашингтона: всегда звучит вопрос — «за чей счёт будет оплачен банкет?».

В-третьих, статья настаивает на том, что Украина должна максимально использовать свою «агентность». В отличие от привычного образа «жертвы, зависящей от воли великих», здесь Киев показан как активный игрок, способный экспортировать военный опыт, менять свой имидж, формировать повестку дня и влиять на конфигурацию союзов. Усиление роли Украины как поставщика безопасности — важный элемент этой новой субъектности, равно как и её участие в глобальной борьбе с авторитарными режимами, связанными с Китаем.

Важным мотивом публикации остаётся и связка глобального и локального. Любой сюжет, будь то блокада Ормуза, санкции против Венесуэлы, контроль над СПГ или редкоземельными металлами, переводится на язык украинских реалий: что это значит для доходов России, для возможностей Китая поддерживать Москву, для цены барреля и, в конечном счёте, для длины и исхода войны на Днепре. Такой подход отражает ту самую «оптику большой войны», в которой Украина сегодня живёт: мир воспринимается как несколько взаимосвязанных фронтов, и исход каждого сражения — в Персидском заливе, Южно-Китайском море или Каракасе — так или иначе сказывается на окопах под Херсоном или Купянском.

По своей сути анализ, опубликованный на Ukrinform, далёк от нейтрального новостного репортажа. Это не набор фактов о ракетных ударах и потерях, а нормативный текст с чётко обозначенными предпочтительными исходами. Желательно ослабление или падение иранского режима и сокращение пространства для манёвра у Китая и его прокси. Нежелательны сценарии, при которых Россия получает новые финансовые и политические ресурсы за счёт энергетической турбулентности или компромиссов по Ирану. Недопустимыми видятся варианты, где давление международных игроков ради «быстрого завершения войны» концентрируется прежде всего на Киеве, а не на Москве.

В финале статьи подводится важный, по-украински трезвый итог. Реакция Украины на войну США и Ирана — это не паническая тревога по поводу ещё одного очага нестабильности, а попытка встроить этот конфликт в собственную стратегию выживания и победы. Киев стремится использовать ситуацию для усиления себя как военного, дипломатического и технологического игрока, для дальнейшего разрушения мифа о могуществе российского оружия, для ослабления тыла России через удары по оси Пекин–Тегеран–Москва. И, возможно, самое главное — для закрепления за собой новой роли в международной системе: не только получателя помощи, но и экспортёра безопасности в мире, где война давно уже не ограничивается одной страной и одним фронтом.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Германия, Южная Корея и ЮАР осмысляют Америку Трампа‑2

Во втором году возвращения Дональда Трампа в Белый дом США вновь стали центром глобального разговора — но это не привычный спор о «американском лидерстве» или «упадке демократии». В Берлине, Сеуле и Претории обсуждают очень конкретные вещи: тарифные войны и их цену для промышленности, новые односторонние расследования Вашингтона по «принудительному труду», резкий поворот США в климате и энергетике, а также беспрецедентное обострение американо–южноафриканских отношений вплоть до угроз санкций и демонстративного исключения ЮАР из «Большой двадцатки».

Издалека это может выглядеть как набор несвязанных эпизодов. Но если читать местные комментарии, правительственные брифинги и колонки экономистов в Германии, Южной Корее и Южной Африке, вырисовывается единая картина: США воспринимаются как одновременно незаменимый партнёр и источник нарастающей стратегической нестабильности. Причём в каждом из трёх обществ этот двойственный образ Америки окрашен собственной историей и уязвимостями.

Первый крупный мотив, который звучит сразу в Берлине и Сеуле, — это страх перед новой волной экономического одностороннего курса Вашингтона. В Германии смотрят на США через призму тарифов и угроз их возврата; в Южной Корее — через призму расследований по «принудительному труду» и глобальных цепочек поставок.

В Берлине экономисты и чиновники уже больше года разбирают последствия первой волны тарифной политики Трампа‑2: повышение пошлин на широкий спектр импорта в 2025 году, их влияние на инфляцию и экспортно–ориентированную промышленность Европы. В аналитическом обзоре Commerzbank подчёркивается, что форсируемая Трампом де‑глобализация напрямую бьёт по немецкой экономике, зависящей от открытых рынков; расчёты банка показывают, что даже частичная реализация его требований по тарифам способна добавить до половины процентного пункта к инфляции в еврозоне в 2026 году и ухудшить условия для немецкого экспорта в США. Именно поэтому немецкие аналитики не сводят ситуацию к краткосрочному всплеску цен: они говорят о структурном риске, при котором «Трамп ускоряет переформатирование мировой торговли в сторону блоков», а Германия рискует оказаться между американским протекционизмом и китайской ответной реакцией. Обзор Commerzbank аккуратно, но недвусмысленно предупреждает, что если Вашингтон расширит тарифы по максимуму своих предвыборных обещаний, то нагрузка на Европу в целом и Германию в частности станет «задним числом встроенной налоговой реформой, проведённой в США за счёт партнёров». В этом немецком взгляде есть и доля самокритики: часть экспертов признаёт, что ставка Берлина на десятилетия «глобализации по правилам ВТО» сделала страну особенно уязвимой к любым односторонним шагам крупнейших рынков.

Политический пласт этого обсуждения стал особенно заметен в феврале, когда лидер ХДС Фридрих Мерц поехал в США. На фоне решения Верховного суда США отменить значительную часть тарифов Трампа федеральное правительство Германии публично заявило, что ожидает от визита «ясности в отношении дальнейших шагов американской администрации». Как сообщало агентство dpa, официальный представитель правительства в Берлине прямо связал встречу Мерца с необходимостью понять, «по какому курсу Белый дом пойдёт дальше» после судебного удара по тарифной политике. Вице–председатель парламентской фракции «Зелёных» в Бундестаге в интервью, процитированном в материале Yahoo Nachrichten, потребовала, чтобы канцлер в диалоге с Трампом «чётко дал понять, что Германия и ЕС готовы поставить пределы его эксцентричной тарифной политике и реагировать решительно и совместно». Формула «эксцентричная политика тарифов» здесь важна: она показывает, что в Берлине речь идёт уже не столько о классическом споре по ставкам пошлин, сколько о недоверии к предсказуемости решений Вашингтона и стремлении коллективно «застраховаться» через ЕС.

На этом фоне в Германии усиливается и более широкий, почти философский разговор о том, как изменилась сама Америка. В докладе Фонда Конрада Аденауэра, анализирующем «американские мнения после первого года второй администрации Трампа», цитируются выводы прогрессивного Центра американского прогресса: «2025 год был отмечен хаотичными тарифными объявлениями, ростом стоимости товаров повседневного спроса, ростом безработицы и историческими сокращениями в здравоохранении, продовольственной помощи и чистой энергетике». Авторы доклада подчёркивают, что Трамп «на пути к тому, чтобы глубже, чем кто-либо за последние десятилетия, изменить характер американского государства и международных отношений США», и предполагают, что его политика будет определять ещё и кампанию, и первую каденцию его сменщика — «возможно, даже сильнее, если сменщик будет демократом». На другом фланге дискуссии звучит и противоположная оценка: консервативный обозреватель из Heritage Foundation Нил Гардинер провокационно пишет, что Трамп «входит в 2026 год как настоящий лидер Европы» — намекая на то, что европейские правые ориентируются на него как на политический эталон. Для Германии это болезненный парадокс: страна одновременно боится экономического ущерба от политики Белого дома и фиксирует, что часть её собственных консерваторов идеологически тянется к Трампу.

Южнокорейская реакция на экономический курс США гораздо менее идеологична и гораздо более технократична, но не менее тревожна. Решение Управления торгового представителя США (USTR) начать расследование по разделу 301 торгового закона сразу в отношении 60 стран, включая Республику Корея, под предлогом «принудительного труда» в цепочках поставок, вызвало в Сеуле ощущение déjà vu: ещё одна широкая «сеть» Вашингтона, под которую заранее попадают и союзники. Как писала газета «Чосон Ильбо», объявление USTR вызвало резкую реакцию в деловых кругах: эксперты предупредили, что под удар могут попасть корейские экспорты из секторов, тесно связанных с глобальными цепочками — от электроники до текстиля, — и призвали правительство «не допустить, чтобы Корея оказалась в одном ряду с проблемными странами», а также максимально быстро предложить американской стороне механизм сотрудничества в сфере комплаенса и мониторинга цепочек поставок. Особо подчёркивалось, что даже репутационный ущерб от включения в такой перечень может аукнуться при будущих тендерах в США.

В южнокорейских экономических обзорах глобальная роль США всё чаще описывается на языке риска, а не якоря стабильности. Январский макро–дайджест KPMG Samjong Research, посвящённый мировым перспективам на 2026 год, выдвигает два американских фактора в число ключевых внешних рисков для корейских компаний: «изменение политики Трампа, включая тарифные меры и иные протекционистские шаги, накануне промежуточных выборов в США» и высокую волатильность финансовых рынков, во многом связанную с «AI–баблом» вокруг американских технологических гигантов. Авторы доклада рекомендуют корейскому бизнесу диверсифицировать экспортные рынки и цепочки поставок, а также выстраивать более гибкие налоговые и инвестиционные стратегии с учётом «расширительной, но непредсказуемой» фискальной и монетарной политики США. Это не антиамериканская риторика — скорее, трезвый расчёт: Соединённые Штаты остаются главным рынком и финансовым центром, однако стали источником политических и регуляторных шоков, от которых нужно учиться страховаться как от землетрясений.

Дополнительный слой корейской дискуссии — это поворот США в сторону ресурсной и промышленной политики, который в Сеуле внимательно изучают как угрозу и возможность. Аналитики Hana Securities, разбирая объявленный Трампом стратегический план «Project Vault» — 12‑миллиардную программу стратегических запасов критических минералов через сочетание кредитов банка EXIM и частного капитала, — подчеркивают, что Вашингтон всё активнее использует государство для гарантированного доступа к редкоземельным элементам, металлам для батарей и другим «узким местам» зелёного и цифрового перехода. Для Кореи, чья промышленность в значительной степени построена на импорте таких ресурсов и экспорте высокотехнологичной продукции, это двойной сигнал: с одной стороны, США становятся ещё более важным партнёром в областях вроде совместных хранилищ стратегических материалов и координации стандартов; с другой — Вашингтон пытается «перетянуть на свою территорию» как добычу, так и переработку, оставляя союзникам роль поставщиков промежуточных звеньев под американские правила.

Второй крупный мотив — политическая надёжность и характер американской власти. Здесь немецкие и южнокорейские обсуждения заметно расходятся по тону, но сходятся в одном: Трамп‑2 воспринимается как фактор, которого нельзя игнорировать и на которого нельзя полностью опереться.

Германия, как видно из январской правительственной пресс–конференции в Берлине, уже не пытается маскировать раздражение. Представитель правительства, отвечая на вопрос об ожиданиях от второй администрации Трампа, напомнил, что опыт «Трампа два» показывает: эта администрация не только выполняет свои изоляционистские и односторонние обещания, но зачастую «перевыполняет план». В стенограмме подчёркивается, что «опыт показывает: то, что приходит из Германии в виде пожеланий и приоритетов, американской администрацией, при всех дискуссиях, в значительной степени игнорируется». Одновременно тот же спикер подчёркивает, что ФРГ «остаётся сторонником и проводником международного многостороннего сотрудничества» и будет продолжать «интенсивный диалог» с американскими партнёрами, включая и критику, и расхождения во мнениях. В этом двойном послании — сдержанное раздражение и стратегический реализм: Берлин не верит, что может «передоговориться» с Вашингтоном по ключевым вопросам, но и не видит альтернативы трансатлантическому альянсу, особенно на фоне войны в Украине.

Южная Корея, находящаяся в тени северокорейской ядерной угрозы и китайского давления, не может позволить себе столь же открытую критику. Но в корейской прессе появляется все больше «переведённых» для внутренней аудитории сигналов о том, как меняется характер американской власти. Показательна статья в «Кёнхян синмун» о выступлении CEO NVIDIA Дженсена Хуана на конференции GTC‑2025 в Вашингтоне. Хуан не только хвалил Трамп–администрацию за то, что она «осознала необходимость большего количества энергии для победы в гонке ИИ» и «стимулирует технологические компании вновь производить в США», но и, как отмечало издание со ссылкой на Politico, активно инвестировал в личные отношения с президентом — от участия в ужине по миллиону долларов за тарелку в Мар‑а‑Лаго до пожертвований на спорное переустройство зала Белого дома. Для корейских наблюдателей эта история — не только про союз ИИ‑гигантов и Белого дома, но и про то, как США всё глубже уходят в стилистику «персонализированной» власти, где крупный бизнес строит прямые связи с президентом, минуя привычные институты. Это важный месседж для страны, где государство и чэболи тоже давно переплетены: Трамп‑2 здесь видится как «зеркало», показывающее возможные перекосы сильноперсоналистского капитализма.

На этом фоне любопытно, что в корейской общественной дискуссии появляются и более культурные сюжеты, в которых США — не только геополитический, но и коммерческий и социальный раздражитель. Так, медиа SlowNews опубликовало резонансный текст под броским заголовком о том, как «американская компания Coupang задела нервы корейцев». Автор разбирает репутационный кризис крупного игрока электронной коммерции (по происхождению американского, но глубоко укоренённого в Корее), критикуя попытки корпорации одновременно апеллировать к статусу «американской» и требовать от корейского общества снисходительности к своим ошибкам. Особое возмущение, подчёркивает текст, вызывает тот факт, что «неприятие усиливается, когда американские политики начинают поучать корейское правительство: “не дискриминируйте наши компании”». Этот кейс показывает, что даже в сверхпрагматичной Корее существует чувствительность к асимметрии силы в отношениях с США, особенно когда она проявляется в «частном» секторе.

Третий, и, возможно, самый драматичный мотив — резкое охлаждение между США и Южной Африкой. Если в Берлине и Сеуле тревога по поводу Вашингтона пока ещё носит в основном экономический и репутационный характер, то в Претории конфликт стал откровенно политическим и символическим.

В марте южноафриканские СМИ сообщили, что новый посол США в ЮАР Лео Брент Бозелл III был срочно вызван в Министерство иностранных дел после критических заявлений в адрес правительства. Как писало агентство Associated Press, Бозелл — консервативный активист и назначенец Трампа — выступил на встрече с бизнес–лидерами, где резко раскритиковал внешнюю политику ЮАР, обвинив её в «антиамериканской ориентации» из‑за тесных связей с Ираном, а также атаковал внутреннюю политику позитивной дискриминации, которая, по его словам, «продвигает чёрных за счёт других рас». Министерство иностранных дел ЮАР объявило, что посол вызван для объяснений, а конфликт был охарактеризован как «углубляющаяся трещина» в отношениях бывших союзников. AP напоминает, что с возвращением Трампа отношения США и ЮАР опустились до худшей точки со времён конца апартеида, а Белый дом жёстко критикует правительство Рамафосы.

Эта история наслаивается на целую цепочку шагов Вашингтона, которые в Претории и, что важно, в южноафриканском общественном мнении воспринимаются как враждебные. Во‑первых, это инициированная Трампом программа «Mission South Africa» по приёму в США белых южноафриканцев как беженцев от «расовой дискриминации и насилия» в связи с земельной реформой в ЮАР. Формально эта программа, начатая в 2025 году, декларирует защиту меньшинств; фактически, как отмечают критики, она символически переписывает постапартеидный нарратив, представляя белых африканеров как новую угнетаемую группу. Во‑вторых, Белый дом ограничил общую квоту беженцев до 7500 на бюджетный 2026 год, но при этом подчёркнуто сохранил приоритетность заявок из ЮАР, что воспринимается в Претории как политический сигнал. В‑третьих, в конце 2025 года Трамп объявил, что Южная Африка не будет приглашена на саммит G20 в Майами в 2026 году, сославшись именно на «отношение к африканерам» и нежелание ЮАР уступить США право провести саммит у себя. Это решение, о котором подробно писала англоязычная «Википедия» и южноафриканские комментаторы, стало, по сути, публичным унижением страны, ещё недавно считавшейся ключевым партнёром Запада в Африке.

Местные аналитики проводят тревожные исторические параллели. В аналитической записке Бюджетного офиса парламента ЮАР, посвящённой глобальным рискам для экономики, авторы указывают, что поведение нынешнего правительства США «усугубляет падение доверия» к Вашингтону и может привести к повторению сценариев, знакомых по Зимбабве: когда политические конфликты вокруг земельной реформы привели к целой серии западных санкций, фактической изоляции от международных финансовых институтов и долгосрочному экономическому краху. Южноафриканский комментатор на площадке r/AfricaVoice в похожем ключе писал, что угрозы США сократить помощь — лишь вершина айсберга, а главная опасность — в целенаправленных санкциях против элит и экономики, которые Вашингтон уже «обкатывал» в регионе, и что ЮАР нужно опираться на Афросоюз и БРИКС, чтобы смягчить давление.

Согласно обзору AP и ряду местных изданий, дополнительным ударом по отношениям стали 31‑процентные ответные тарифы США на южноафриканский экспорт, введённые весной 2025 года. Федерация сталелитейных и машиностроительных отраслей ЮАР (SEIFSA) публично осудила эти меры, предупредив о тяжелейших последствиях для местного производства и занятости и потребовав от правительства немедленно выработать ответ. Здесь, в отличие от Германии, не идёт речь о сложной многосторонней игре через ЕС: ЮАР сталкивается с США один на один и чувствует свою структурную слабость.

При этом внутри южноафриканского дискурса США всё ещё фигурируют и как критически важный донор (вспоминались, например, программы PEPFAR по борьбе с ВИЧ/СПИД), и как потенциальный гарант безопасности. Ряд комментаторов подчёркивает, что обрыв американской помощи ударит по самым уязвимым группам населения, а не по элитам, и призывает правительство Рамафосы избегать излишней конфронтации. Но даже они признают, что Трамп‑2 воспринимается в стране как администрация, которая охотно играет на внутреннем расовом напряжении ЮАР, опираясь на риторику «защиты белых», и использует экономические рычаги куда охотнее, чем дипломатические каналы.

Сквозь все эти сюжеты — немецкий разговор о тарифах и разрушении многосторонности, корейскую технократическую тревогу перед волатильностью американской политики и южноафриканскую горечь от символических пощёчин и реальных угроз — проходит один общий нерв: мир всё меньше видит в США предсказуемого архитектора правил и всё больше — крупного игрока, использующего свою мощь для тактических, порой внутренних, политических целей. И всё же ни в Берлине, ни в Сеуле, ни в Претории не звучит всерьёз тезис о «постамериканском» мире: вместо него — поиски способов жить с нынешней Америкой, снижая уязвимость и сохраняя, где возможно, сотрудничество.

В Германии ответом становится ставка на Европейский союз как коллективный щит: именно так читаются заявления о готовности «решительно и совместно» отвечать на тарифные удары и о необходимости «давать пределы» односторонним шагам США. В Южной Корее формируется язык «управления рисками США» — диверсификация цепочек, юридическая подготовка к новым расследованиям, параллельное развитие связей с Европой и странами АСЕАН, но без малейшей иллюзии, что альянс с США можно чем‑то заменить в сфере безопасности. В Южной Африке главный инструмент — многосторонняя дипломатия в Афросоюзе и БРИКС, попытка использовать альтернативные площадки, чтобы компенсировать утрату доверия к Вашингтону и избежать полной изоляции.

И, пожалуй, главный неожиданный элемент, который становится очевиден, если читать местные голоса, — это то, как по‑разному в трёх странах переживается один и тот же американский феномен. В Германии доминирует страх перед хаосом: Трамп‑2 здесь — символ непредсказуемости мировой системы, в которой правила больше не гарантируют защиту. В Южной Корее — смесь прагматизма и скрытого раздражения: США — незаменимый союзник, но и источник бесконечных «домашних заданий» по соответствию новым, иногда политизированным стандартам, от климата до прав человека в цепочках поставок. В Южной Африке — чувство несправедливости и унижения: страна, вышедшая из апартеида во многом при поддержке западных демократий, теперь сталкивается с Вашингтоном, который, по мнению многих южноафриканцев, легитимизирует нарратив её бывших угнетателей и наказывает за самостоятельную внешнюю политику.

Эти различия важно видеть именно сейчас, когда в самой Америке политический спор всё чаще сводится к внутренним линиям раскола. Для внешнего мира, особенно для таких разных стран, как Германия, Южная Корея и Южная Африка, США — не абстрактный символ демократии или «империи», а конкретный набор решений: тариф, санкция, саммит, квота на беженцев, посольская речь. И то, как эти решения читаются и переживаются, всё сильнее влияет на то, каким будет следующий мировой порядок — не только «по американским правилам», но и по правилам тех, кто учится жить рядом с Америкой, которая больше не всегда предсказуема и далеко не всегда щедра.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Иранская война Трампа, нефть и новая линия раскола

В начале марта 2026 года за пределами США о Вашингтоне говорят не столько в категориях «демократия против авторитаризма», сколько языком ракетных залпов по Ирану, скачков цен на нефть и нервных попыток союзников и партнёров понять, что означает «Америка Трампа 2.0» для их собственной безопасности и экономики. Во Франции спорят о масштабе американского военного развертывания на Ближнем Востоке и о том, не скатываются ли США к новой войне наподобие Ирака. В Японии США одновременно рассматривают как незаменимый щит и как источник опасной эскалации, способной обрушить энергобезопасность страны. В Южной Африке Соединённые Штаты всё чаще фигурируют не как далёкий гарант либерального порядка, а как агрессивная держава, вступившая в конфликт с Тегераном и одновременно с чёрным большинством ЮАР.

Центральная линия всех этих дискуссий — начатая в конце февраля администрацией Дональда Трампа совместно с Израилем масштабная операция против Ирана, получившая кодовое название Epic Fury и ставшая кульминацией самого крупного наращивания американских сил на Ближнем Востоке с 2003 года. Французские и японские аналитики подробно описывают, как Соединённые Штаты подтянули в регион авианосные ударные группы, стратегическую авиацию и системы ПРО, готовя «важную кампанию ударов по Ирану», как писала газета Le Parisien в материале о «мощи огня», развёрнутой Вашингтоном в регионе. Там же подчёркивалось, что этот демонстративный показ силы подталкивает Тегеран к ответным шагам и повышает риск масштабной региональной войны, в которую могут быть втянуты и европейские интересы через энергетические и миграционные каналы.

Французская дискуссия в значительной степени крутится вокруг вопроса: повторяет ли Вашингтон путь Джорджа Буша в 2003‑м, или же нынешнее вмешательство — иной тип войны, где решающую роль играют высокоточные удары, кибероперации и управление эскалацией на дистанции. Стратеги и бывшие военные, чьи оценки пересказывает французская пресса, отмечают, что развертывание США в 2026 году — «самое значительное с момента вторжения в Ирак», но на этот раз политический контекст иная: после лет «усталости от интервенций» союзники Вашингтона, прежде всего в Европе, куда более осторожны и требуют мандата ООН или хотя бы минимального международного консенсуса. Французские эксперты в публикациях исследовательских центров подчёркивают, что удар по Ирану без одобрения Совбеза ООН подрывает позицию Парижа, который последние годы строил образ сторонника «стратегической автономии» Европы и верховенства международного права. Это ставит французскую дипломатию в неловкое положение: с одной стороны — тесное военное сотрудничество с США в НАТО, с другой — общественное мнение, в котором память об Ираке и Ливии делает доверие к американским «точечным операциям» крайне ограниченным.

Если Франция смотрит на американские удары по Ирану прежде всего через призму международного права, баланса сил и европейской автономии, то в Японии фокус смещён к трём темам: энергобезопасность, роль США как единственного реального гаранта безопасности и возможная утрата Вашингтоном глобальной ответственности. Японские аналитические центры и блоги по международной политике подробно разбирают операцию Epic Fury, увязывая её с январским ударом США по Венесуэле и видя в этой связке не хаотическую реакцию, а сознательную стратегию Трампа 2.0: силой переформатировать мировой энергетический рынок и укрепить американский контроль над ключевыми сырьевыми потоками. В одной из таких аналитических заметок в формате «геополитического разбора» автор реконструирует 58‑дневное передислоцирование бомбардировщиков B‑2, авианосцев и кибер‑ и космических активов США из латиноамериканского театра в зону Персидского залива, трактуя это как продолжение логики «энергетических войн», где основной целью становятся не только военные объекты противника, но и инфраструктура экспорта нефти.

На уровне повседневных экономических обзоров японские исследовательские структуры считают, что для Токио более 90 % импорта нефти по‑прежнему завязано на Ближний Восток, и блокирование Ираном Ормузского пролива — а именно это сейчас рассматривается как один из ключевых рисков — может привести к скачкообразному росту цен и ухудшению торгового баланса Японии, уже однажды пострадавшего во время украинского кризиса. В одном из таких обзоров подчёркивается, что хотя США сами являются крупнейшим производителем нефти и менее уязвимы к шоку предложения, для стран вроде Японии, где более 80 % нефти идёт через Ормуз, нынешняя война Вашингтона и Тель‑Авива с Ираном превращается в прямую угрозу экономике.

Однако японская дискуссия не сводится к экономике. Комментаторы, в том числе в христианских и консервативных медиа, внимательно отслеживают риторику Дональда Трампа, который обещает «скоро закончить войну» и одновременно, по данным американских СМИ, проявляет «личный интерес» к возможной отправке наземных войск в Иран. В японском блоге, анализирующем его высказывания, обращают внимание на то, что Трамп одновременно демонизирует Иран как «террористический режим, взявший в заложники мировую нефть», и заявляет о готовности в двадцать раз усилить удары, если Тегеран продолжит блокировать поставки. Для части японских авторов это сигнал о том, что США могут перейти от «операции принуждения» к попытке смены режима, а значит — к долгосрочной дестабилизации всего региона, что неприемлемо для страны, жизненно зависящей от стабильного доступа к ближневосточной нефти.

Одновременно слева японские общественные организации и оппозиционные партии жёстко осуждают как саму американско‑израильскую операцию, так и позицию Токио. В заявлении Ассоциации дружбы с народами Азии и Латинской Америки прямо говорится о «империалистической агрессивной войне», цель которой — смена иранского режима и создание марионеточного правительства, и подчёркивается, что США вновь используют тему иранской ядерной программы как предлог для силового вмешательства. В другом заявлении, уже от «зелёной» партии, речь идёт о «незаконном нападении», которое ставится в один ряд с российским вторжением в Украину и растущим давлением Китая в Восточной Азии. Авторы документа критикуют японское правительство за то, что, фактически поддержав логике Вашингтона, оно усиливает риск втягивания Японии в ещё одну чужую войну и подрывает возрастающее в мире движение за запрещение ядерного оружия. Эти заявления показывают, что для японской левой Америка — это не только гарантия против Китая, но и главный источник «войн по выбору», ставящих под угрозу международное право.

Южноафриканская перспектива на США сегодня почти полностью преломлена через призму войны с Ираном и нового витка напряжения в двусторонних отношениях. С одной стороны, экономисты и деловая пресса предупреждают: конфликт между США, их союзником Израилем и Ираном «уже посылает ударные волны через мировые рынки», повышая инфляционные риски и ухудшая перспективы роста для стран вроде ЮАР, которые сильно зависят от импорта энергоносителей и уязвимы к колебаниям цен. В анализе для делового издания IOL экономист KPMG подчёркивает, что страна «не должна недооценивать потенциально негативные экономические и бизнес‑последствия американско‑израильской атаки на Иран», поскольку рост цен на нефть и возможные перебои поставок неминуемо приведут к росту стоимости топлива, транспорта и продовольствия, обостряя уже и так хрупкое социально‑экономическое положение.

С другой стороны, на политическом уровне ЮАР выступает одним из наиболее громких критиков американских действий в рамках «глобального Юга». Как отмечает обзор немецкого фонда Deutsche Afrika Stiftung, президент Сирил Рамафоса наряду с рядом других африканских лидеров осудил удары США и Израиля по Ирану как военные действия, предпринятые «без мандата ООН», подчёркивая, что принципиальная позиция Претории — защита многосторонней системы и верховенства международного права, даже когда речь идёт о государстве, с которым у ЮАР сложные отношения. Южноафриканские леворадикальные издания идут ещё дальше, говоря о том, что Африканский национальный конгресс «с трудом цепляется за политику неприсоединения» в условиях, когда Вашингтон и Тель‑Авив ведут агрессивную войну, а экономическое давление Запада делает нейтралитет всё более затратным. В одной из статей международного Троцкийстского портала война с Ираном описывается как часть «глобальной империалистической конфронтации», в которую Вашингтон пытается втянуть и Африку, используемую как поле борьбы за ресурсы и политическое влияние.

Отдельный сюжет — стремительное ухудшение двусторонних отношений США и ЮАР после возвращения Дональда Трампа в Белый дом. По данным Associated Press, 11 марта правительство ЮАР вызвало нового посла США Лео Брента Бозелла III, консервативного активиста, назначенного Трампом, после его выступления на встрече с бизнес‑лидерами. Посол резко раскритиковал дипотношения Претории с Ираном и действующую в ЮАР политику позитивной дискриминации, дающую преимущество чёрному большинству в доступе к работе и бизнес‑возможностям, назвав её, по сути, антипобелой. Министерство иностранных дел Южной Африки восприняло это как недопустимое вмешательство во внутренние дела и демонстрацию неуважения к историческому наследию борьбы с апартеидом. Это инцидент широко обсуждается в местных СМИ как свидетельство того, что с приходом Трампа двусторонние отношения «упали до самого низкого уровня с конца апартеида», а Белый дом всё больше воспринимает правительство АНК как «антиамериканское».

Внутри страны это подпитывает давнюю дискуссию о том, должна ли ЮАР по‑прежнему ориентироваться на «западный» лагерь или углублять связи с Ираном, Китаем и Россией в рамках BRICS+. Сторонники последнего курса подчёркивают, что США не стесняются использовать экономическое и дипломатическое давление, обвиняя ЮАР в «антизападной» позиции всякий раз, когда Претория отказывается автоматически поддерживать американские военные операции. Их оппоненты, в основном из деловых кругов и оппозиции, предупреждают о рисках для инвестиций и торговли: по данным деловой прессы, и без того «хрупкие показатели» южноафриканской экономики получают ещё один удар из‑за войны с Ираном и связанного с ней ухудшения отношений с Вашингтоном.

На фоне этих южноафриканских споров интересно, как Франция и Япония по‑разному интерпретируют изменившуюся внешнюю политику США при Трампе 2.0. Во французском экспертном дискурсе одним из ключевых элементов считается новая Стратегия национальной безопасности США (NSS‑2025), в которой регион Западного полушария неожиданно выходит на первое место, а подзаголовок прямо говорит о «трамповой поправке к доктрине Монро» — усилении претензий Вашингтона на доминирование в своём «ближнем зарубежье». Исследователи в Токио читают те же документы и указывают: если в доктрине 2017 года Индо‑Тихий океан, Европа и Ближний Восток предшествовали Латинской Америке, то теперь приоритеты смещены, а это означает и перераспределение военных ресурсов. Именно поэтому японские аналитики так пристально отслеживают, как американские силы выводятся из одних театров и концентрируются на других — сначала в Венесуэле, затем в Персидском заливе. Для Франции же «доктрина Трампа» в отношении Западного полушария — это сигнал о возможном конфликте интересов в Карибском регионе и Латинской Америке, где Париж также имеет историческое и экономическое присутствие.

В то же время в обеих странах звучит общий мотив: возвращение Трампа привело не столько к «изоляционизму», сколько к гораздо более жёсткому, транзакционному подходу. Во французских стратегических докладах подчёркивается, что Америка колеблется между тенденциями к самоограничению и необходимостью подтверждать лидерство в «демократическом мире», тогда как в японских текстах больше говорят о том, что США теперь «готовы переразмещать войска и ресурсы, исходя из узко понимаемых национальных интересов, не всегда учитывая сигналов союзников». В обоих случаях Вашингтон предстаёт как сила, которой всё ещё нужны и боятся, но которой всё меньше доверяют.

Любопытны и те моменты, где взгляды Франции, Японии и ЮАР неожиданно сходятся. Во‑первых, все три общества, пусть и с разной степенью жёсткости, подчёркивают необходимость соблюдения международного права и роли ООН. Французские и южноафриканские лидеры в разной форме напоминают, что удары без мандата Совбеза подрывают саму идею коллективной безопасности, тогда как японские леволиберальные силы сопоставляют американские действия в Иране с российской войной против Украины и китайским давлением в Восточно‑Китайском и Южно‑Китайском морях, настаивая: критерии должны быть одинаковыми для всех. Во‑вторых, во всех трёх странах слово «Иран» почти автоматически связывается не только с ядерной программой, но и с Ормузским проливом, ценами на нефть и инфляцией — здесь экономическая взаимозависимость делает войну Вашингтона не «далёким конфликтом», а фактором внутренней политики.

В‑третьих, и Париж, и Токио, и Претория в той или иной форме задаются вопросом: может ли мир по‑прежнему считать США «ответственным лидером», если ключевые решения о войне и мире принимаются в логике одностороннего действия, с оглядкой прежде всего на внутриполитическую повестку? Во Франции этот вопрос звучит в контексте размышлений о «упадке американского лидерства в демократическом мире», в Японии — через дискуссии о необходимости иметь «план Б» на случай ослабления или непредсказуемых поворотов американской политики, в ЮАР — через споры о том, следует ли и дальше дистанцироваться от Вашингтона, рискуя экономическими связями, или пытаться «перевоспитывать» США через международные институты.

И всё же именно различия в национальных опытах и приоритетах делают международный разговор о США таким сложным и неоднозначным. Для Франции, привыкшей мыслить себя европейской военной и дипломатической силой, Америка — партнёр и конкурент одновременно; для Японии — незаменимый щит против Китая и в то же время источник геополитической турбулентности, угрожающей импортно‑зависимой экономике; для Южной Африки — мощный, но всё менее симпатичный центр силы глобального Севера, который критикует политику позитивной дискриминации и «несанкционированные» связи с Ираном и Россией. Нынешняя война с Ираном лишь усилила эти напряжения, высветив, насколько по‑разному разные регионы мира понимают «американскую роль» в XXI веке.

Если смотреть на сегодняшнюю картину из Вашингтона, многое в этих зарубежных дебатах может показаться «неблагодарностью» или непониманием американских намерений. Но именно в них — во французских колонках о рисках новой ближневосточной авантюры, в японских тревогах по поводу Ормузского пролива и в южноафриканском возмущении речами посла Бозелла — слышится то, что редко доходит до американской аудитории: мир по‑прежнему живёт в тени американской мощи, но всё меньше готов принимать её безоглядно и всё чаще пытается выработать собственный, локальный ответ на «Америку Трампа» и на ту войну, которую она вновь принесла на Ближний Восток.

❮ ❯

Имперская ловушка: США, Иран и цена стратегического переоценивания

Аналитики и обозреватели из Турции и Саудовской Аравии всё чаще называют нынешнюю политику Вашингтона по отношению к Ирану проявлением имперского высокомерия и стратегического переоценивания сил. В публикациях звучит тезис о повторении исторических ошибок: США якобы втягиваются в разрушительную, квазиколониальную войну, цель которой остаётся сомнительной, а последствия — дестабилизация всего региона. Комментаторы ставят под вопрос, добилась ли Америка своих целей, и указывают на растущую ответственность Вашингтона за эскалацию и региональную нестабильность, отмечая при этом, что демонстрация силы рискует обернуться саморазрушительной ловушкой. Эта подборка основана на материалах mobil.hurriyet.com.tr (Турция) и www.youtube.com (Саудовская Аравия).

«Бомбой демократия не приходит»: турецкий взгляд на войну, США и собственную судьбу

Выступление лидера Республиканской народной партии (СНР) Турции Озгюра Озеля на заседании Президиума Социалистического интернационала стало поводом для развёрнутого политического анализа, опубликованного в турецком издании Hürriyet. Формально речь идёт об иранском кризисе, роли США и Израиля, но на самом деле текст выстраивает типичную «анкарскую оптику»: обсуждение войны напрямую связывается с безопасностью, экономикой и демократией в самой Турции.

Отправной точкой становится ключевая фраза Озеля: «Демократия не может быть импортирована бомбами. О будущем Ирана должны решать его граждане». Это не только эмоциональный слоган, но и концентрат турецкого опыта последних десятилетий — от войны в Ираке и разрушения Сирии до глубокой внутренней поляризации в самой Турции.

Озель выступает онлайн перед Социалистическим интернационалом и сразу задаёт двойную рамку: с одной стороны, глобальный кризис «нормативной, основанной на правилах либеральной системы», с другой — борьба за демократию в Турции, которая, по его мнению, является неотъемлемой частью европейской безопасности. Турция в его описании — не просто страна на границе Ближнего Востока, а «критический фронт» одновременно и для безопасности НАТО/Европы, и для региональной демократизации. Это продолжение классического турецкого дискурса «мост между Востоком и Западом» и «передовая линия», но уже в оппозиционной, левоцентристской упаковке.

Говоря об Иране, Озель формулирует принципиально антивоенную позицию: «Ещё в первые часы начала столкновений мы обозначили своё несогласие с войной». Тем самым он подчёркивает, что СНР выступает против любых сценариев военного решения кризиса, особенно когда такие сценарии подаются как экспорт демократии силой. Иранский режим он называет «репрессивным, авторитарным, легко становящимся жестоким по отношению к собственным гражданам» — но тут же чётко разводит критику теократического авторитаризма и поддержку внешнего вмешательства.

В том же абзаце Озель отказывается рассматривать США и Израиль в качестве «апостолов демократии», подчёркивая, что ни Вашингтон, ни Тель‑Авив не могут претендовать на моральную монополию в вопросах свободы и прав человека. Таким образом, он воспроизводит сформировавшийся в Турции устойчивый антииракский и антисирийский рефлекс: военные операции под лозунгами демократии приводят не к свободе, а к хаосу, страданиям гражданских и подрыву региональной стабильности.

Фраза «Демократия не может быть импортирована бомбами» в турецком контексте считывается сразу на нескольких уровнях. Это прямой отголосок 2003 года и вторжения США в Ирак, которое в Турции до сих пор воспринимается как катастрофа для всего региона. Это память о сирийской войне, миллионах беженцев и милитаризации турецкой приграничной политики. И это предупреждение на будущее: любые разговоры о «наведении порядка» в Иране военным путём вызывают в Анкаре ощущение повторения опасного сценария, за последствия которого опять придётся платить соседним странам, прежде всего Турции.

Важная особенность речи Озеля в том, что внешняя политика у него постоянно переплетена с внутренней. Обсуждая угрозы глобальной демократии, он переходит к Турции и говорит, что СНР «подвергается очень тяжёлому давлению и угрозам», а страна сама живёт в условиях «усиления авторитарного управления». Таким образом, критика репрессий в Иране, «силовой демократии» США и Израиля и глобального правопопулистского сдвига (включая фигуры вроде Дональда Трампа и Биньямина Нетаньяху) органично сшивается с критикой внутреннего «режима давления» в Турции времён Партии справедливости и развития.

В такой конструкции война в Иране и стратегия США становятся не только внешнеполитической проблемой, но и своеобразным зеркалом для турецкого общества. Озель подчёркивает: «Демократия — это наименее затратный способ обеспечения мира во всех его измерениях». Эта мысль направлена одновременно против милитаризации внешней политики и против оправдания внутренних репрессий ссылками на безопасность, терроризм и региональные войны.

Отдельный пласт анализа связан с конкретными интересами Турции. С точки зрения безопасности, возможная война с Ираном описывается как риск «повергнуть в огонь наш регион и весь мир». Турция, по словам Озеля, оказывается в положении страны, которая и географически, и в рамках НАТО оказывается слишком близко к эпицентру кризиса, чтобы не нести его издержек, но при этом не имеет достаточного контроля над принятием решений в Вашингтоне и Тель‑Авиве. Его тезис о том, что США с точки зрения Турции «отдалились от роли надёжного союзника и всё чаще становятся источником проблем в стратегической плоскости», созвучен растущему в Анкаре за последние годы скепсису по отношению к американской политике, но подаётся в более «европейском» ключе — через призму норм, международного права и коллективной безопасности.

В экономическом измерении Озель акцентирует, что война бьёт прежде всего по трудящимся. Он увязывает потенциальный конфликт вокруг Ирана с ростом цен на энергоносители, ускорением инфляции и ростом безработицы в Турции. Для страны, которая уже переживает тяжёлый инфляционный кризис и падение реальных доходов, любая эскалация на Ближнем Востоке означает дополнительное давление на бюджет домохозяйств. Отсюда его формула: защищать мир и демократию — означает одновременно защищать экономическое благополучие людей и уязвимые группы населения. В этой логике антивоенная позиция СНР — не только моральный жест, но и защита интересов рабочего класса, низкооплачиваемых слоёв и молодёжи, страдающей от безработицы и дороговизны.

Наконец, третий компонент — вопрос режима и легитимности. Озель выстраивает прямую связку: авторитаризм внутри стран, милитаризация внешней политики и общий откат от «нормативного, либерального, основанного на правилах мирового порядка» — элементы одного процесса. Он говорит о глобальной волне «авторитарной тьмы», связывая её с международным подъёмом правопопулизма, в том числе с течениями вроде MAGA в США и политикой Нетаньяху в Израиле. В турецком контексте подобные ссылки читаются как завуалированное сравнение с собственным руководством: не называя имен, Озель помещает турецкий опыт в один ряд с мировым дрейфом к жёсткой, этно-националистической и силовой политике.

Примечательный момент в его речи — одновременная критика исламофобии и антисемитизма. Ставя эти явления в один ряд, Озель старается выстроить язык, в котором Турция не сводится ни к религиозной идентичности, ни к привычным клише ближневосточной политики. Антиисламофобский посыл сочетается с дистанцированием от классического антисемитского дискурса. Это важно и в связи с критикой Израиля: он нападает не на еврейскую идентичность, а на конкретную политику израильского руководства, тем самым стараясь избежать ловушек националистической риторики.

Внутри левоцентристской турецкой традиции позиция Озеля занимает знакомое, но актуализированное место. Он выступает с ярко выраженно антиимпериалистической критикой — ставит под сомнение право США и Израиля говорить от имени демократии, подвергает сомнению «экспорт свободы» силой, — но при этом не превращает это в обобщённый антизападный дискурс. Напротив, он апеллирует к «правовому государству», свободной торговле и либеральным нормам как к тем принципам, которые и Запад сам предал, и которые, по его мысли, должны быть восстановлены. В этом сочетании антиимпериализма с опорой на европейские правовые стандарты проявляется характерная линия турецкой оппозиции: критика политики США и некоторых европейских правительств без отказа от ценностей либеральной демократии.

Не менее важна и явная внутренняя адресность всего выступления. Хотя формально Озель говорит о войне, Социалистическом интернационале и глобальном либеральном порядке, его зарубежная трибуна служит также каналом для обращения к турецким избирателям. Тезис о том, что «моя страна Турция сегодня — один из самых критических фронтов этой глобальной борьбы за мир и демократию», фактически означает заявление о претензии СНР на роль не просто оппозиционной партии, а одного из глобальных акторов борьбы с авторитаризмом. Из регионального соседа и члена НАТО Турция в этой конструкции превращается в политическое поле, на котором решается судьба более широкого мирового тренда.

Так складывается двойное сообщение: снаружи — Турция представляется партнёром и опорой для тех, кто хочет восстановить «нормы и правила» в мировой системе; внутри — СНР изображает себя носителем этой миссии, противопоставляя себя властям, которые, по её мнению, встроены в глобальную волну авторитаризма. Война в Иране и роль США становятся для Озеля удобным фоном, чтобы одновременно говорить и о внешней, и о внутренней легитимности, о мире и о демократии, о справедливости в международных отношениях и социальной справедливости на турецком рынке труда.

В результате материал Hürriyet превращается из обычного пересказа очередного витка напряжённости вокруг Ирана в политический манифест оппозиции. Он показывает, как в Турции обсуждение войны давно перестало быть чисто внешнеполитической темой: каждый новый кризис читается сквозь призму национальной демократии, экономической боли и борьбы за место страны в меняющемся мировом порядке. На этом фоне формула Озеля «демократия не приходит с бомбами» звучит не только как критика чужих войн, но и как предупреждение: любой союз между войной и демократией — опасная иллюзия, за которую народы региона, и в том числе турки, платят слишком высокую цену.

Америка, Иран и «ловушка истощения»: как в Персидском заливе читают войну 2026 года

Телевизионный разбор на арабском канале «Аль-Гад», посвящённый вопросу «Достигли ли США своих целей в войне против Ирана?», на первый взгляд выглядит как очередной сюжет о громком заявлении Дональда Трампа. В действительности же это типичный взгляд из Персидского залива — прежде всего из Саудовской Аравии, даже если название королевства в передаче прямо не произносится. В центре внимания — последствия крупномасштабного удара США по Ирану в 2026 году и риск превращения этой кампании из демонстрации силы в изматывающую ловушку для самой американской империи. Видеоаналитика доступна по ссылке на YouTube: https://www.youtube.com/watch?v=N5ahh86vidI.

Отправной точкой сюжета становится выступление Дональда Трампа, в котором он описывает удар по иранскому острову Харк как «один из самых мощных авиаударов в истории Ближнего Востока». Харк в передаче назван «нефтяной жемчужиной Ирана» — не случайно: в сознании аудитории Залива это не просто пункт на карте, а ключевой узел иранской нефтяной инфраструктуры и всей логики энергетической безопасности региона.

Именно через эту оптику в сюжете выстраивается главный вопрос: действительно ли США приближаются к своим целям, или же война 2026 года с Ираном грозит перерасти в «ловушку истощения», где Вашингтон увязнет в долгом противостоянии, а реальную цену заплатят страны Персидского залива, и прежде всего Саудовская Аравия.

Для саудийско‑заливского восприятия конфликт США–Иран никогда не был просто внешнеполитическим сюжетом: это вопрос «безопасности и выживания». Боевые действия идут в буквальном «заднем дворе» королевства — в акватории Персидского залива, вокруг Ормузского пролива, в непосредственной близости от крупнейших в мире нефтяных терминалов. Поэтому, когда Трамп говорит о «свободе безопасного прохода судов через Ормуз» и намекает, что пока ещё «воздержался» от ударов по нефтяной инфраструктуре Ирана, но может пересмотреть это решение, если Тегеран попытается блокировать пролив, саудийский слушатель автоматически задаётся двумя дополнительными вопросами.

Во‑первых: что произойдёт, если ответ Ирана или ответ США на этот ответ затронет объекты Aramco на востоке Саудовской Аравии или экспортные терминалы в Кувейте, ОАЭ, Бахрейне, Катаре? Во‑вторых: сколько будет стоить даже кратковременное нарушение судоходства через Ормуз для нефтяных доходов королевства и для устойчивости «Видения 2030», которое опирается на предсказуемость энергетического рынка и доверие инвесторов.

Отсюда и тональность анализа в материале: она явно близка к осторожному, реалистическому саудийско‑заливскому подходу. Во-первых, подчёркивается опасность любой крупной военной авантюры в Персидском заливе и недоверие к обещаниям о «быстрой и решительной» войне против Ирана — крупной державы с глубиной территории, сетью союзников и прокси-структур по всему региону. Во-вторых, звучит тревога, что пространство Залива превратится в арену затяжного изматывающего противостояния между Вашингтоном и Тегераном — причём расплачиваться за этот сценарий придётся как «маленьким», так и «большим» государствам региона.

Показательно, что в студию приглашён бывший помощник госсекретаря США. Это не просто профессиональный ход продюсеров — в странах Залива давно сложилась традиция использовать фигуры бывших американских чиновников и экспертов как своеобразных «переводчиков» реальных пределов американской мощи для местной аудитории. Через таких гостей до зрителя доносится несколько ключевых посылов.

Прежде всего подчёркивается, что американская военная мощь — не абсолют. Даже если США способны нанести «один из самых мощных ударов в истории региона» по объекту вроде острова Харк, это не превращает войну против Ирана в короткую хирургическую операцию. В речи и комментариях эксперта, как правило, всплывают тезисы о невозможности «быстро сменить режим в Тегеране», о высокой цене полномасштабной кампании для рассредоточенных по Заливу американских баз и сил, о риске вовлечения Израиля и активизации проиранских структур в Йемене, Ираке, Сирии и Ливане.

Далее неизбежно следует мотив уязвимости союзников США в Заливе. Американский гость, подталкиваемый вопросами ведущего, объясняет, что базы США в Саудовской Аравии, Бахрейне, Катаре, ОАЭ, а также объекты добычи и переработки нефти являются для Ирана естественными целями в случае эскалации. В саудийской памяти здесь сразу всплывают атаки на объекты Aramco в Абкаике и Хурайсе в 2019 году, когда королевство на несколько часов оказалось под угрозой резкого падения добычи.

Наконец, через формально нейтральный вопрос ведущего — «Достигли ли США своих целей?» — вбивается гораздо более конкретное региональное сомнение: достигает ли война целей безопасности для самих государств Персидского залива? Ослабляет ли она Иран как источник угроз, или наоборот, подталкивает его к ещё большей радикализации и опоре на прокси-силы? Готова ли Вашингтон реально нести бремя длительной кампании или, повторив афганский и иракский сценарии, в итоге уйдёт, оставив за собой хаос и разрушенный баланс сил?

Важный узел размышлений — связь войны с экономическими и стратегическими планами самой Саудовской Аравии. В логике сюжета безопасность энергетики отождествляется с экономической безопасностью королевства. Саудовская Аравия остаётся крупнейшим экспортёром нефти в мире, и значительная часть её поставок проходит через воды Персидского залива и Ормузский пролив. Любое серьёзное нарушение судоходства в этом районе означает для Эр‑Рияда резкий ценовой всплеск, нестабильность контрактов, возможные перебои с отгрузкой и, как следствие, удар по темпам реализации «Видения 2030», которое строится на притоке инвестиций, развитии туризма и крупных инфраструктурных проектах.

Парадоксально, но заявление Трампа о том, что он «пока» не трогает иранскую нефтяную инфраструктуру, сопровождаемое жёстким предупреждением в адрес Тегерана насчёт Ормуза, в Эр‑Рияде читается одновременно в положительном и отрицательном ключе. С одной стороны, прямое давление на Иран с целью не допустить блокаду пролива совпадает с интересами Саудовской Аравии, как и других экспортёров Залива: их танкеры должны беспрепятственно проходить через узкий морской коридор. С другой — перспектива расширения войны до взаимных ударов по нефтяным объектам Ирана и, в ответ, по объектам в Саудовской Аравии и соседних монархиях рисует для Эр‑Рияда кошмарный сценарий: Залив превращается в зону обмена ударами по «нефтяному сердцу» региона.

На этом фоне в сюжете читается и новая линия саудийской внешней политики последних лет: стремление закрепить за собой роль посредника и архитектора региональной разрядки, а не поля боя в чужой войне. Переговоры с Ираном в Багдаде, затем подписание соглашения в Пекине в 2023 году — всё это встроено в растущую в королевстве установку: меньше рассчитывать исключительно на «американское силовое решение», больше опираться на региональные дипломатические каналы, даже с недавними соперниками, и, по возможности, избегать жёсткой фронтальной конфронтации США и Ирана в непосредственной близости от саудийских берегов.

Неотъемлемой частью данного подхода является историческая память о предыдущих американских войнах на Ближнем Востоке. В сюжете это звучит не напрямую, но контекст для саудийского зрителя прозрачен. Война в Персидском заливе 1991 года убрала непосредственную военную угрозу со стороны режима Саддама Хусейна, но привела к долгосрочному присутствию значительного американского контингента на саудийской территории, что позднее стало одной из причин радикализации части общества. Вторжение в Ирак в 2003‑м, с одной стороны, ликвидировало враждебный Эр‑Рияду режим, а с другой — разрушило баланс сил, выбив Ирак из «арабской противовесной оси» Ирану и открыв для Тегерана путь к доминированию в Багдаде.

Из этого опыта в королевстве сделали вывод: империя может с лёгкостью разрушить существующий региональный расклад, но далеко не всегда способна выстроить на обломках устойчивый новый порядок. В этой логике «война с Ираном 2026 года», о которой говорит репортаж, опасно напоминает иракский сценарий: возможно, частичное ослабление враждебного государства, но одновременно — риск хаоса, рассыпания государственных институтов, усиления недобросовестных акторов и непредсказуемого переустройства баланса сил.

Особое место в анализе занимает и культурно‑медийный аспект. Канал «Аль-Гад», хотя и финансируется из Египта и ОАЭ, ориентируется на широкую арабскую аудиторию, в которой жители Саудовской Аравии и стран Залива составляют одну из ключевых групп. Это заметно по риторике и расстановке акцентов. Ведущие и эксперты говорят на языке, родившемся из опыта «управляемой стабильности» и горьких уроков «творческого хаоса» в Ираке, Сирии, Ливии и Йемене. Потому любые формулы вроде «один из самых мощных ударов в истории Ближнего Востока» в этом дискурсе звучат не только как лозунг о силе США, но и как тревожный сигнал о возможной потере контроля над ситуацией.

Ещё одна важная культурная нота — восприятие Ормузского пролива как общей судьбы всех монархий Залива. Саудийский зритель хорошо понимает, что даже частичное закрытие пролива, а тем более его миннирование или массированные атаки по танкерам, ведут к мгновенному скачку нефтяных цен и риску сбоев в экспортных поставках. Опыт войны в Йемене и ударов по судам в Красном море только усилил болезненную чувствительность к маршрутам морских перевозок.

Образ же Соединённых Штатов в этом медийном зеркале далёк от прежнего представления о «всемогущем гаранте безопасности». Америку показывают как великую державу с собственными ограничениями: внутренней политикой, электоральным циклом, конгрессом, общественным мнением, уставшим от «бесконечных войн». Для саудийской элиты и общества это созвучно эволюции взгляда на Вашингтон после 2011 года: Соединённые Штаты остаются важнейшим партнёром, но не воспринимаются больше как автоматический и безусловный «зонт» безопасности.

Отличие подобного аналитического материала от простой новостной заметки заключается прежде всего в постановке вопросов. Новость ограничилась бы пересказом слов Трампа о Харке, перечислением поражённых объектов, реакциями Тегерана и Вашингтона. Аналитика же превращает это в повод для внутреннего, заливского разговора: не только «чего добились США?», но и «чего добились, или что рискуют потерять мы?» Она же использует фигуру американского эксперта не как источник цифр и деталей, а как инструмент демонстрации пределов американской воли к затяжной конфронтации и готовности реально защищать союзников до конца.

Наконец, особое внимание уделяется не только военной, но и экономической подоплёке удара по острову Харк. В новостной подаче этот остров мог бы фигурировать лишь как военная цель. Здесь же он вписан в контекст мировой нефтяной архитектуры: обсуждаются цены, потоки сырья, производственные мощности, фьючерсы, доверие инвесторов, устойчивость программ экономической трансформации в Саудовской Аравии и соседних странах.

Именно в этом сочетании военной, экономической и исторической перспективы и проявляется заливская, и в значительной степени саудийская, логика материала: война США с Ираном рассматривается не только как возможная «ловушка истощения» для американской империи, но и как куда более непосредственная и опасная ловушка для государств, живущих в тени этого конфликта. Для стран Залива, и прежде всего для Саудовской Аравии, ставка сегодня сделана на то, чтобы превратить себя из поля боя в площадку для сделки и переговоров. И чем мощнее звучат заявления вроде «самый сильный удар в истории региона», тем насущнее становится для Эр‑Рияда задача удержать собственное пространство от того, чтобы снова превратиться в арену чужой войны.

❮ ❯

Вашингтон под огнём со всех сторон: как Саудовская Аравия, Япония и Южная Корея смотрят на Америку...

Весной 2026‑го США снова оказываются в центре внимания трёх ключевых союзников и партнёров Вашингтона: Саудовской Аравии, Японии и Южной Кореи. Но если смотреть не через призму американской прессы, а через ленты саудовских, японских и корейских медиа, вырисовывается куда более сложная картина. Америка здесь одновременно военный щит и источник нестабильности, движущая сила технологического прогресса и фактор экономического риска, гарант регионального порядка и политический игрок, постоянно подталкивающий партнёров к линии, за которой начинается прямая конфронтация с Китаем и Ираном.

Общее, что слышно в Эр‑Рияде, Токио и Сеуле, — это не абстрактный антиамериканизм, а сосредоточенный, прагматичный разговор: насколько нынешняя политика Вашингтона ещё отвечает интересам этих стран, и как самим перестроиться, чтобы не оказаться заложниками американских выборных циклов и смены курсов в Белом доме.

Первый крупный узел дискуссий — резкое обострение конфликта США с Ираном и новый виток войны, уже напрямую затрагивающей Ближний Восток и мировые рынки. Японские аналитические подборки новостей отмечают, что после масштабного обмена ударами между США и Ираном, включая потопление иранского фрегата американской подводной лодкой у берегов Шри‑Ланки и ракетные пуски, перехваченные силами НАТО, рынки нефти лихорадит: сначала сырьё дорожало, затем резко просело после заявления Дональда Трампа, что «война почти закончена». В японской сводке The HEADLINE ссылаются на материал Nikkei, где описывается, как фраза Трампа разворачивает динамику: индекс Dow растёт, цена нефти падает к 81 доллару за баррель, но нервозность инвесторов не исчезает. В японском прочтении это не просто «хорошая новость» для потребителей, а демонстрация того, насколько капризной стала связка «твит Вашингтона — колебания мировых рынков».(theheadline.jp)

В саудовской прессе тема американо‑иранской конфронтации звучит иначе: не через графики котировок, а через вопрос физической безопасности. Недавний номер газеты «Ока́з» описывает заседание Совета министров под председательством наследного принца Мухаммеда бен Салмана, где осуждаются «преступные иранские нападения» на Саудовскую Аравию, страны Совета сотрудничества и ряд «дружественных государств», в том числе попытки атаковать гражданскую инфраструктуру и нефтяные объекты с помощью ракет и беспилотников. Кабинет подчёркивает «полное право королевства» принимать меры для защиты своей территории и с удовлетворением говорит о работе систем ПВО, перехватывающих цели над страной. Хотя США в этом материале напрямую почти не критикуются, они постоянно присутствуют в подтексте как ключевой партнёр по обороне и одновременно как один из акторов, чьи удары по Ирану неизбежно втягивают регион в эскалацию.(okaz.com.sa)

На арабском языке тем временем появляются и более жёсткие тексты, идущие уже не из Эр‑Рияда, а, скажем, из ливанской средиземноморской прессы. В публикации Bintjbeil под говорящим заголовком «2026 год — год большого обострения?» автор рассуждает, что Вашингтон, дескать, может рассматривать ограниченную саудо‑иранскую войну как способ «перезахвата контроля» над сердцем региона: США позволят напряжению расти до определённого уровня, а затем вмешаются, когда будет поставлена под угрозу «их большая повестка». Саудовская Аравия в этой логике рискует оказаться пешкой в чужой стратегии. Это не доминирующий взгляд в королевстве, но он важен как отражение подозрения: американская линия на давление на Тегеран усиливает риски для Эр‑Рияда быстрее, чем создаёт гарантии безопасности.(ebnjbeil.bintjbeil.org)

В Японии и Южной Корее прямая угроза от Ирана физически далека, но война США с Тегераном прочитывается через нефтяную зависимость и морские пути. В японских обзорах внешней политики — от блогов, аккумулирующих выдержки из правительственных релизов, до материалов, ссылающихся на Министерство иностранных дел, — постоянно повторяется мысль: уязвимость Японии, как импортёра энергоносителей, возрастает каждый раз, когда в Персидском заливе стреляют. Этот аргумент напрямую связывается с уже происходящей милитаризацией японской внешней политики: укреплением союза с США, расширением роли Сил самообороны и переговорами о более тесном военно‑техническом взаимодействии. В одном из обзоров японский автор, приводя выдержки из старого, но показательного интервью Фумио Кисиды американскому PBS, напоминает: ещё несколько лет назад Токио уже оправдывал отход от послевоенного пацифизма необходимостью «коллективной обороны» с США и противостоянием «нарастающей угрозе» в регионе. Сегодня, на фоне нового ближневосточного кризиса, эти аргументы получают дополнительный вес.(mofa.go.jp)

Вторая крупная линия обсуждений — состояние и трансформация двусторонних союзов с США. В Саудовской Аравии на уровне официальных газет и аналитических центров явно идёт переоценка того, как должна выглядеть «новая» саудо‑американская связка. Статья в газете «Макка» подводит итог 92 годам отношений, подчёркивая, что из нефтяного партнёрства они превратились в многомерный союз в обороне, экономике и технологиях: от 500 миллиардов долларов товарооборота за 2013–2024 годы до серьёзной помощи США в создании военной индустрии королевства и локализации вооружений к 2030 году. Та же газета и «Аль‑Рияд» в свежих колонках акцентируют растущую роль кибербезопасности: Национальное управление по кибербезопасности Саудовской Аравии работает вместе с Министерством внутренней безопасности США и Агентством национальной безопасности над программами, которые должны сделать королевство менее уязвимым для атак на критическую инфраструктуру.(makkahnewspaper.com)

Но за этим официально‑оптимистичным тоном скрывается важный сдвиг: вместо того чтобы воспринимать США как безальтернативного гаранта безопасности, саудовские авторы всё чаще говорят о строительстве «самодостаточного оборонного комплекса», где Вашингтон — партнёр, а не покровитель. В исследовании, опубликованном ближе к концу 2025 года и сейчас активно цитируемом саудийскими и региональными аналитическими площадками, прямо говорится, что гигантские инвестиции Саудовской Аравии в США придают королевству новую роль в американской стратегии: Эр‑Рияд становится не только просителем защиты, но и держателем активов, от которых зависит технологическая и финансовая мощь самой Америки. Отсюда вытекает и расчёт: чем глубже взаимная интеграция, тем труднее Вашингтону игнорировать интересы королевства.(touacenter.com)

Япония и Южная Корея анализируют свои союзы с США через призму Китая и Северной Кореи — и тоже приходят к выводу, что простая «верность» Вашингтону больше не гарантирует безопасности. В японских правительственных материалах особенно подчеркнуто, что визиты Кисиды в Вашингтон и трёхсторонние встречи с США и Филиппинами — это часть более широкой «архитектуры сдерживания» Китая. Министерство иностранных дел Японии ещё в описании одного из саммитов подробно расписывает, как союз с Вашингтоном расширяется от двусторонней обороны до трёх- и многосторонних форматов, включающих вопросы кибербезопасности, цепочек поставок и совместных оборонных проектов.(mofa.go.jp)

В Южной Корее подобные сюжеты часто появляются в контексте растущего давления США по линии оборонных расходов и выбора стороны в американо‑китайском технологическом противостоянии. Корейские комментарии в крупных газетах и экспертных блогах подчёркивают: да, союз с США жизненно важен на фоне северокорейской ядерной программы, но Вашингтон всё чаще ставит его в жёсткую связку с участием Сеула в американских инициативах по ограничению китайских технологий — от полупроводников до телеком‑оборудования. Этот подтекст особенно заметен на фоне продолжения жёстких американских законов по критически важным минералам и оборонным поставкам, о которых активно пишет китайско‑язычная и азиатская пресса: там подчёркивается, что новые акты Конгресса по обеспечению американского доступа к ключевым ресурсам нацелены на сокращение зависимости от конкурентов и опору на «надёжных партнёров» — среди которых, де‑факто, Япония и Корея.(zh.wikipedia.org)

Третий ключевой пласт — восприятие внутренней политики США и её экспорта вовне. В арабской аналитике нередко подчёркивается, что в Вашингтоне сейчас сочетаются две тенденции: с одной стороны, жёсткая внешняя линия против Ирана, Китая и части исламистских движений (в свежем номере «Аш‑Шарк аль‑Аусат» широко цитируется решение США признать суданское «Братья‑мусульмане» террористической организацией, что в регионе читают как сигнал о новой волне американского давления на политический ислам); с другой — внутренняя политическая турбулентность, когда Конгресс погружён в затяжные бои по бюджетам и масштабным социально‑экономическим законопроектам.(aawsat.com)

На японском и корейском информационном поле особенно заметно обсуждение того, как смена администрации в Вашингтоне — возвращение Трампа и приход республиканского большинства в Конгрессе — меняет акценты в американской риторике. Японские обзоры, суммирующие решения Белого дома и Конгресса, отмечают: новый курс США ещё более агрессивен в отношении Ирана и Китая, а экономические инициативы, вроде крупного бюджетного пакета, известного в китайской прессе под названием «Великий и Прекрасный закон», сильно изменяют налоговую политику и государственные расходы. Для Токио это источник сразу двух рисков: нестабильность на финансовых рынках и возможное давление на японские компании в части перераспределения цепочек поставок «в пользу Америки».(zh.wikipedia.org)

В Саудовской Аравии сквозной мотив — недоверие к долговременности американских обещаний. В работах ближневосточных исследовательских центров, которые обсуждают «место Саудовской Аравии в новом региональном порядке», не раз появляется тезис: Вашингтон больше не может (и не хочет) быть «региональным жандармом», а его внимание будет неизбежно рассеиваться между конкуренцией с Китаем, внутренними социал‑экономическими вызовами и электоральными циклами. Отсюда — ставка Эр‑Рияда на более многополярную дипломатию (от нормализации с Ираном до переговоров с Китаем и Россией) при сохранении, но уже без идеализации, связки с США. Саудовский автор в одной из таких работ отмечает, что королевство стремится к модели, при которой «Вашингтон будет заинтересован защищать систему, в которой его собственные инвестиции и сети зависят от устойчивости Саудовской Аравии», а не просто рассматривать её как плацдарм.(touacenter.com)

Четвёртый, менее заметный на поверхностном уровне, но важный для Японии и Кореи мотив — технологическое и ценностное соперничество, в котором США выступают и примером, и предупреждением. Японские и корейские СМИ внимательно следят за американскими дискуссиями об искусственном интеллекте, регулировании соцсетей, защите труда и перераспределении доходов. В китайско‑, корейско‑ и арабоязычной аналитике дело доходит до детального разбора американских законопроектов о защите работников и критически важных минералов, где США пытаются одновременно ограничить профсоюзные права под предлогом национальной безопасности и выстроить цепочки поставок редкоземельных и других ресурсов в обход Китая и России. Для Токио и Сеула это сигнал: Вашингтон готов радикально перекраивать экономику и рынок труда, если речь идёт о стратегическом соперничестве, и союзникам следует быть готовыми к побочным издержкам — от давления на собственные профсоюзы до необходимости выбирать сторону в конфликтах поставщиков.(zh.wikipedia.org)

При этом и в Японии, и в Корее в экспертной среде нередко звучит мысль: нынешняя Америка — это ещё и лаборатория культурных и социальных сдвигов, которые отчасти предвосхищают будущие дебаты в Восточной Азии. Обсуждения diversity‑повестки, роли женщин на рынке труда, регулирования цифровых платформ рассматриваются не только как политический спектакль в Конгрессе, но и как предвестник того, какие требования к корпорациям и государству вскоре могут возникнуть и в их собственных обществах.

Во всём этом многообразии голосов есть несколько неожиданных и мало видимых из Вашингтона интонаций. Во‑первых, у саудийских авторов, привыкших к десятилетиям патерналистского американского присутствия, прослеживается удивительно трезвый, почти бухгалтерский подход: союз с США важен, но не сакрален; его вклад в военную модернизацию и кибербезопасность оценивается в сопоставимых с китайскими и европейскими проектах категориях «стоимости» и «выгоды». Парадоксальным образом, всё более технологичная и взаимозависимая связка с Америкой здесь не укрепляет эмоциональную лояльность, а подталкивает к холодному расчёту.(makkahnewspaper.com)

Во‑вторых, японское восприятие США сегодня двойственно: с одной стороны, это по‑прежнему единственный гарант против Китая и Северной Кореи; с другой — источник потенциальной втянутости Японии в войны далеко за пределами Восточной Азии, как показывает нынешний ближневосточный кризис. Комментарии, обсуждающие влияние войны США с Ираном на нефть и глобальную экономику, вписываются в более широкий японский дискурс: страна будто снова переживает травму зависимости от внешних войн за ресурсы, но теперь уже как мирный торговый гигант, а не как империя.

В‑третьих, южнокорейская дискуссия о США — это разговор о «невозможном выборе»: Сеул понимает, что без американского ядерного зонтика он остаётся один на один с Пхеньяном, но он также ясно видит, что Вашингтон, строящий новые цепочки поставок и технологические блоки, не будет долго терпеть попытки сохранить баланс между США и Китаем. Поэтому в корейском медиа‑пространстве растёт интерес к нюансам американского законодательства, к тому, какие именно критерии «надёжности» Вашингтон закладывает в свои оборонные и экономические программы.

Если свести все эти сюжеты в одну картину, то весна 2026 года для Вашингтона с точки зрения Эр‑Рияда, Токио и Сеула выглядит как момент «стресс‑теста» американского лидерства. Война с Ираном, жёсткий курс против Китая, внутренние социально‑экономические эксперименты и политическая поляризация в США создают турбулентность, через которую каждый из этих партнёров пытается проложить свою траекторию.

Саудовская Аравия делает ставку на превращение из клиента в соавтора американской стратегии в регионе и мире, используя вложения и военное сотрудничество как рычаг. Япония старается встроить американскую повестку в собственную, переходя от пацифизма к роли «нормальной военной державы», но при этом болезненно следит за тем, как война и твиты в Вашингтоне ударяют по её уязвимой энергетической и экономической модели. Южная Корея, вероятно, самая зависимая и в то же время самая настороженная: ей приходится одновременно держать курс на Вашингтон и искать люфты, чтобы не потерять манёвренность между США и Китаем.

И для всех троих главный вопрос сегодня звучит примерно одинаково: способна ли Америка 2026 года быть не только мощной, но и предсказуемой державой? Ответа на него пока нет ни в Вашингтоне, ни в Эр‑Рияде, ни в Токио, ни в Сеуле — но именно вокруг него крутятся их разговоры о США, которые редко доходят до американской аудитории.

❮ ❯

Как мир за пределами США спорит о Вашингтоне: Иран, Украина и «усталый гегемон» в зеркале Турции,...

В начале марта 2026 года обсуждение США в Анкаре, Киеве и Пекине крутится вокруг одной связки тем: война США и Израиля против Ирана и её последствия для безопасности, роль Вашингтона в попытках завершить войну в Украине и шире — вопрос, остаётся ли Америка надёжным и предсказуемым лидером, или превращается в импульсивную силу, от решений которой приходится обороняться. В каждой из трёх столиц говорят о Вашингтоне по‑разному, но во всех трёх дискуссиях просматривается одна общая линия: США всё меньше воспринимаются как «глобальный арбитр» и всё больше — как игрок, который грубо продавливает свои интересы, иногда в ущерб союзникам.

Крупнейший новый фактор — война в Иране. В Турции она мгновенно стала внутренней темой безопасности: американские и израильские удары по Ирану, ответные иранские ракеты и их перехват над турецкой территорией заставили турецких комментаторов говорить о США как о силе, втягивающей регион в конфликт, не считаясь с рисками для соседей. На фоне сообщений о перехватах иранских ракет над Кахраманмарашем и Газиантепом, официальная Анкара осудила удары США по Ирану, одновременно демонстрируя готовность защищать своё небо от любых ракет, независимо от их происхождения. В обзорных материалах турецкой прессы подчёркивается, что Турция оказалась в буквальном смысле «под огнём чужой войны», которую начали в первую очередь Вашингтон и Тель‑Авив, а не Анкара. Турецкая дипломатия при этом пытается сохранить баланс: с одной стороны, Анкара — член НАТО; с другой — она прямо заявляет, что не принимает логику «превентивных ударов» США и Израиля, ставящих под угрозу региональную стабильность. На этом фоне турецкий министр иностранных дел Хакан Фидан ранее уже предупреждал, что ядерная программа Ирана и общая эскалация могут запустить гонку вооружений на Ближнем Востоке, а проправительственные издания вроде Yeni Şafak используют этот тезис, чтобы обосновать необходимость самостоятельной турецкой оборонной архитектуры и дистанцирования от наиболее рискованных шагов Вашингтона. (en.wikipedia.org)

Украина, напротив, смотрит на войну в Иране через призму опасений: не станет ли она поводом для США снизить внимание и ресурсы для поддержки Киева. Украинские аналитические статьи конца зимы и начала весны говорят о том, что мир вступает в фазу глубокой нестабильности, где война в Украине переплетается с политическим кризисом в самих США и новым очагом конфликта на Ближнем Востоке. В одном из прогнозов для 2026 года подчёркивается риск одновременно и продолжительной войны в Украине, и эскалации между Вашингтоном и Пекином вокруг Тайваня, и теперь ещё — затяжного иранского кризиса, что может привести к «рассредоточению» американской мощи и к тому, что Украина перестанет быть для Вашингтона приоритетом номер один. (tsn.ua)

В Китае иранская война стала поводом для более общих выводов о стиле американской внешней политики. Китайские комментаторы, включая известных политологов, видят в действиях США пример того, как Вашингтон использует союзников как плацдармы и не боится ломать дипломатические рамки. В материале, опубликованном на китайском новостном портале, политолог Чжэн Юннянь из Китайского университета в Гонконге (Шэньчжэнь) отмечает, что в Китае широко распространено мнение: США «используют Израиль как трамплин» для войны с Ираном. Официальные китайские СМИ в редакционных статьях пишут, что нанесение ударов по Ирану в момент, когда дипломатические контакты ещё продолжаются, создаёт «тревожный прецедент: дипломатия превращается в инструмент, подчинённый воле доминирующей силы, а не в площадку равноправных переговоров суверенных государств». Бывший китайский военный, ныне независимый комментатор Сун Чжунпин формулирует вывод, который часто цитируют в китайском сегменте: «Для Китая стратегический вывод очень прост: нельзя исходить из предположения, что твой оппонент будет действовать по правилам». (wenxuecity.com)

Второй крупный блок дискуссий во всех трёх странах — это роль США в войне в Украине и попытках навязать мир. Для Украины это, очевидно, вопрос выживания. В конце 2025 и начале 2026 года в украинских медиа доминируют споры о так называемом «плане Трампа» по прекращению войны. По сообщениям украинской прессы со ссылкой на западных и украинских инсайдеров, администрация Дональда Трампа предложила Киеву 28‑пунктный план, который многие украинские аналитики и часть американского истеблишмента сочли таким, что явно склоняется в пользу Москвы: речь идёт о де‑факто признании российских завоеваний, ограниченных во времени гарантиях безопасности и давлении на Киев с требованием территориальных компромиссов. В одном из украинских аналитических материалов подчеркивается, что этот план ставит Украину перед «жёстким выбором» и создаёт опасный прецедент для США: страна, претендующая на роль защитника международного порядка, легитимирует силовой захват территорий в Европе. (bastion.tv)

Характерная для украинской дискуссии деталь — внимание к тактике давления Вашингтона. Политолог Владимир Фесенко в интервью латвийскому изданию, обсуждая американскую мирную инициативу, признаёт, что «нагнітання було минулого тижня, коли приїжджає представник США і каже "протягом найближчих днів ви маєте узгодити мирний план Сполучених Штатів"», напоминая, что и раньше американские чиновники приезжали в Киев с ультимативными предложениями, включая финансовые условия компенсаций за уже оказанную помощь. Для части украинского экспертного сообщества США в этом контексте выступают не только как главный военный союзник, но и как актор, который подталкивает к компромиссу, опасно близкому к «замороженному конфликту» и потере части суверенитета ради краткосрочной стабилизации. (ukr.lsm.lv)

При этом в Украине остаётся и прагматический взгляд: без США война вряд ли может закончиться на приемлемых для Киева условиях. Бывший спецпредставитель президента США по Украине Кит Келлог в ходе дискуссии в Давосе, на которую активно ссылались украинские медиа, говорил, что при условии, если Украина «переживёт эту зиму» и выйдет в весну, «преимущество будет на её стороне», а война может завершиться уже к осени 2026 года. Это заявления украинские комментаторы интерпретируют как сигнал, что Вашингтон всё ещё видит сценарий, при котором усиленная поддержка и давление на Россию могут привести к более выгодной для Украины сделке — но одновременно напоминают, что внутри администрации США существуют и другие голоса, настаивающие на более быстрой «развязке» за счёт уступок Киева. (rbc.ua)

Если Украина дискутирует о США через призму собственного будущего и возможных границ, то Китай использует украинскую тему как часть широкой картины американского поведения. В китайских аналитических материалах о роли КНР в войне России против Украины подчёркивается, что Вашингтон, с одной стороны, пытается удержать Китай от поддержки Москвы, а с другой — одновременно развязывает новую войну на Ближнем Востоке, посылая противоречивые сигналы о своих приоритетах. На недавнем брифинге МИД КНР официальный представитель Мао Нин (Мао Нин) отвечала на вопрос, почему Пекин по‑разному комментирует ситуацию в Иране и в Украине. В китайском дискурсе это объясняется тем, что, по мнению Пекина, США играют куда более дестабилизирующую роль на Ближнем Востоке, тогда как в Украине, как утверждают китайские официальные лица, ответственность распределена между Россией, НАТО и самими США, которые «игнорировали законные озабоченности России в области безопасности». Такой нарратив позволяет Пекину одновременно критиковать Вашингтон как источник хаоса и выставлять себя сторонником «политического урегулирования» и «многополярного порядка». (zh.wikipedia.org)

Турецкая пресса подходит к роли США в украинской войне более осторожно, чем украинская или китайская. Для Анкары Киев — важный партнёр и адресат поставок вооружений, но Москва остаётся ключевым энергетическим и политическим игроком в регионе. В турецких комментариях о войне всё чаще звучит тезис, что Соединённые Штаты, прикрываясь лозунгами о поддержке демократии, фактически ведут борьбу за перераспределение влияния в Чёрноморском регионе, и что слишком жёсткая антироссийская линия Вашингтона способна ударить по интересам самой Турции, включая стабильность в Сирии, Кавказе и на Чёрном море. Турецкие авторы связывают украинский конфликт и войну в Иране в общую картину: по их мнению, США действуют как «военно‑дипломатический пожарник‑поджигатель», сначала растягивая свои обязательства на несколько конфликтов, а затем превращая ближайших союзников в рубежи противостояния, подвергая их риску.

На этом фоне в трёх странах возникает ещё одна общая тема: сомнения в устойчивости американского лидерства и разговоры о том, что Европа и региональные силы вынуждены брать на себя больше ответственности. Украинское издание «Європейська правда», анализируя февральскую Мюнхенскую конференцию по безопасности, отмечало, что «ключевым лідером-візіонером» там выглядел президент Франции Эмманюэль Макрон, который изложил видение реформ, необходимых Европе, чтобы выдержать давление не только со стороны России и Китая, но и США. Его идея заключалась в том, что Европа должна играть более непосредственную роль в любых мирных урегулированиях и не полагаться на то, что президент США — в данном материале речь шла о Дональде Трампе — будет автоматически разделять европейское видение безопасности. Украинские комментаторы увидели в этом не только критику Вашингтона, но и потенциальный ресурс: чем активнее Европа, тем больше у Киева вариантов в переговорах с США и Россией. (eurointegration.com.ua)

В Китае же идею «усталого гегемона» используют, чтобы противопоставить американской модели лидерства собственную: пока, как пишет один из популярных порталов, «Америка занята войнами», Китай занят «заседаниями и экономикой». В материале на платформе Sina авторы сопоставляют расходы США на оборону, включая анекдотически поданный эпизод о том, как в сентябре 2025 года министр обороны США якобы санкционировал многомиллионные закупки элитных морепродуктов для военного ведомства, с «рациональной» инвестиционной политикой Китая, для которого приоритетом объявлены внутренняя модернизация, научно‑техническое развитие и инфраструктура. Эта контрастная картинка подаётся как иллюстрация деградации американского государственного управления и растущей разницы между «воюющей Америкой» и «строящим Китай». (sina.cn)

В Турции дискуссия о «новом порядке» переплетена с традиционной настороженностью к любым внешним покровителям. Политики и комментаторы, близкие к правящей партии, на фоне иранского кризиса и событий на украинском фронте усиливают риторику о необходимости «стратегической автономии» Турции: стране, по их мнению, нельзя полностью полагаться ни на США и НАТО, ни на Россию и Китай. Перехват иранских ракет над турецкими городами используется как аргумент: пока США и Израиль решают свои задачи, именно Турция несёт риск падения осколков и возможных ответных ударов. Это подпитывает популярную в турецком обществе мысль, что Анкаре нужно оставаться в НАТО, но одновременно максимально расширять собственные возможности — от противоракетной обороны до дипломатического маневрирования между блоками. (en.wikipedia.org)

В целом, если взглянуть на эти три страны вместе, складывается парадоксальный образ США. Для Украины Вашингтон остаётся жизненно важным гарантом, но и жёстким переговорщиком, готовым давить ради сделки, удобной прежде всего Белому дому. Для Турции США — союзник, от которого нельзя уйти, но и источник рисков, втягивающий регион в опасные войны и игнорирующий турецкие озабоченности. Для Китая же Америка — главный соперник и одновременно пример того, как прежний гегемон, будучи неспособен отказаться от силовых методов, медленно подрывает собственный авторитет, открывая пространство для «альтернативных центров силы».

Объединяет все три дискуссии одно: нигде США уже не воспринимают как безусловного арбитра. В Анкаре, Киеве и Пекине говорят о Вашингтоне в категориях интересов, сделок и рисков, а не ценностей и общих проектов. При этом в каждой столице по‑своему рассчитывают, как использовать или сдержать американскую мощь: Украина — чтобы не потерять шанс на справедливый мир, Турция — чтобы не стать полем боя чужих войн, Китай — чтобы ускорить переход к миру, где США — лишь один из центров силы, а не единственный. Именно в этом разнообразии и, одновременно, в общей усталости от американских войн и инициатив просматривается новый этап глобального восприятия США.

❮ ❯

«Вашингтон под прицелом: как Германия, Китай и Россия спорят о новой роли США»

В марте 2026 года дискуссии о США в Берлине, Пекине и Москве неожиданно резко «сошлись» вокруг одного набора тем: удара США и Израиля по Ирану, последовавшего обострения в Персидском заливе и более широкой картины того, как Вашингтон перестраивает свою стратегию — от Ближнего Востока до Европы и Тайваня. Везде говорят о Соединённых Штатах, но говорят по‑разному: для Германии это прежде всего вопрос зависимости и дистанцирования, для Китая — зримое подтверждение «военной гегемонии» и одновременно удобный фон для сопоставления собственных достижений, для России — ещё одно свидетельство того, что США цементируют конфронтационный курс в рамках новой Стратегии нацбезопасности. Сквозной нерв дискуссий — сомнение в том, что Америка всё ещё способна, а главное — хочет быть «ответственным лидером» мировой системы.

Отправной точкой для европейских и ближневосточных дебатов стал совместный удар США и Израиля по целям в Иране 28 февраля, вызвавший всплеск комментариев в Германии. Исследование аналитического центра TRENDS Research & Advisory подчёркивает, что Берлин оказался между солидарностью с западными союзниками и растущим страхом эскалации конфликта на Ближнем Востоке: Германия «балансирует» между поддержкой и призывами к сдержанности и возврату к дипломатии, видя в кризисе испытание всей своей внешней политики. В докладе отмечено, что визит канцлера Фридриха Мерца в Вашингтон и его встреча с Дональдом Трампом в начале марта сопровождались не только обсуждением безопасности, но и энергетических рисков — от иранской нефти до урана и мировых цен на энергоресурсы, что делает США ключевым, но проблемным партнёром для Европы в целом и Германии в частности по данным исследования TRENDS Research & Advisory.(trendsresearch.org)

Нервозность германской дискуссии усиливается ощущением долгосрочного дрейфа США «в сторону себя». Журнал Time цитирует Мерца, предупредившего о «глубокой трещине» между Европой и Соединёнными Штатами и заявившего, что Америка «не будет достаточно сильной, чтобы идти в одиночку» — формула, в которую немецкие обозреватели вкладывают сразу два смысла: США не справятся с глобальными кризисами без союзников, а Европу не устраивает роль вечного младшего партнёра, от решений Вашингтона зависящего куда больше, чем ей хотелось бы. В немецких комментариях вокруг Мюнхенской конференции по безопасности эта мысль повторяется как рефрен: разрыв трансатлантического доверия, о котором подробно писали и ранее опросы Körber-Stiftung и Pew, сочетается с осознанием, что без американского «ядерного зонтика» и ресурсов НАТО Европа пока не готова к стратегической автономии подробно об этом предупреждении Мерца писал журнал Time.(time.com)

В то же время в Германии заметны и голоса, выступающие против автоматической поддержки любых силовых акций США. Согласно мартовскому опросу Infratest dimap, 58 % немцев считают удары США по Ирану неоправданными, и это сдвиг, который делают видимым многие редакционные колонки: они связывают усталость от бесконечных военных кризисов на Ближнем Востоке с дежавю по войнам в Ираке и Афганистане. В ряде комментариев крутится мысль: если Вашингтон продолжит действовать преимущественно военной логикой, призывы к «европейской армии» и стратегическому отделению неизбежно станут громче. В этом смысле дискуссия о США в немецкой прессе оказалась двойственной: Америка одновременно жизненно важный союзник и неуправляемый источник риска, а политика Берлина — постоянная попытка провести невидимую красную черту, за которой поддержка сменится открытым дистанцированием опрос по реакции Германии на войну с Ираном приводится в материалах о международных реакциях на конфликт.(en.wikipedia.org)

В Китае на ту же самую связку тем — Иран, Персидский залив, рост цен на энергоресурсы — смотрят иначе. Китайские комментаторы традиционно используют примеры американской внешней политики как иллюстрацию «односторонней гегемонии», но в начале марта в китайском медиапространстве это встроилось в более широкую дискуссию о сравнении потенциала США и КНР. В крупном материале на финансовой платформе «Сина» обсуждается свежий доклад американского Центра стратегических и международных исследований (CSIS) о китайских технологиях: авторы статьи подчёркивают, что, по оценке самого американского think tank, Пекин получил «асимметрические тактические преимущества» в областях ИИ и беспилотников, но «ещё не перевернул» военное технологическое превосходство США. Китайский обозреватель, ссылаясь на участие страны в сотнях международных комитетов по стандартизации, делает из этого вывод: стратегия «полного разрыва» с Китаем в технологической сфере, которую периодически артикулируют в США, уже провалилась, и теперь Вашингтон вынужден искать более сложный, избирательный подход подробный разбор доклада CSIS и китайского ответа опубликовал портал «Сина财经».(finance.sina.com.cn)

Характерная особенность китайской дискуссии — ироничное смакование американских внутренних противоречий на фоне нравоучений о бюджетной дисциплине и социальной ответственности. В одной из популярных заметок, разошедшейся по крупным агрегаторам, автор выхватывает из отчёта американского надзорного органа эпизод о том, как Пентагон потратил почти 9 млн долларов на «деликатесы из лобстеров и королевских крабов» накануне начала новой ближневосточной кампании, и противопоставляет это американским же заявлениям о необходимости «жёсткой экономии» и «сдерживания Китая» в сфере высоких технологий. Такой приём — выставить США лицемерным проповедником, расходящимся со своими же стандартами — давно стал нормой для китайских пропагандистских медиа, но сейчас он подкрепляется реальным содержанием американских дискуссий о бюджете, что придаёт риторике дополнительный вес разбор американских военных расходов и «лобстерного скандала» приводится в китайской аналитической заметке о сопоставлении планов США и КНР.(sina.cn)

Важно и то, что в Пекине внимательно отслеживают законодательные шаги Конгресса США в отношении Тайваня. Китайские СМИ подробно цитируют принятый в феврале «Акт о защите Тайваня», который предусматривает исключение китайских представителей из международных финансовых механизмов в случае угрозы безопасности или экономического строя острова. В китайских комментариях это называют «финансовой блокадой в резерве» и частью общей стратегии давления, где санкции и контроль над долларовой инфраструктурой подаются как главный рычаг Вашингтона. При этом официальные спикеры МИД Китая старательно оборачивают эту линию против США: Вашингтон, утверждают они, «разрушает» международные нормы суверенного равенства, превращая систему в инструмент одностороннего наказания, и тем самым подрывает доверие к доллару как к мировой резервной валюте. На внутренних площадках такая критика заходит особенно легко на фоне дискуссий об обеспечении «финансового суверенитета» Китая обзор новых американских инициатив по Тайваню и реакции Пекина приводится в анализе эволюции тайваньско-американских отношений.(zh.wikipedia.org)

Российская дискуссия о США в начале 2026 года разворачивается вокруг двух крупных сюжетов: новой Стратегии национальной безопасности США и перспектив войны в Украине. В статье EADaily «Маски сброшены: что делать России в ответ на Стратегию национальной безопасности США?» автор утверждает, что «многополярность по‑Трампу» допускает существование крупных держав, формально не подконтрольных Вашингтону, но предполагает обязанность этих держав «держать себя в рамках» и признавать американское превосходство. Российский эксперт указывает, что в документе практически отсутствует тема стратегической стабильности между ядерными сверхдержавами, а значит, США сознательно уходят от логики паритета к логике принуждения, где ядерное сдерживание — лишь фон для давления по другим направлениям. Это, по его мнению, делает конфронтацию затяжной и системной, а не завязанной только на украинский театр военных действий анализ новой американской стратегии и её восприятия в Москве опубликован на портале EADaily.(eadaily.com)

Схожие мотивы звучат и в более академических обзорах, например, в докладе Carnegie Russia Eurasia о том, почему пятый год войны в Украине «не станет последним». Автор описывает американскую внешнюю политику как один из ключевых факторов, цементирующих российскую установку на продолжение конфронтации: убеждение, что Запад, и прежде всего США, стремится нанести России «стратегическое поражение», делает любые компромиссы токсичными во внутреннем дискурсе. При этом отмечается, что для Вашингтона прекращение военной помощи Украине стало бы признаком слабости, а потому курс на поддержку Киева — и одновременно на сдерживание эскалации до прямого столкновения — сохранится. Российские комментаторы интерпретируют это как желание США перевести конфликт в плоскость долгосрочного истощения, где Украина — инструмент, а не субъект, что в свою очередь подталкивает Москву искать обходные каналы давления на европейскую энергетику и политические системы этот взгляд на взаимосвязь внешней политики США и российской стратегии излагается в аналитике Carnegie Endowment.(carnegieendowment.org)

Интересно, что российские региональные издания также увязывают американскую линию с локальными проблемами. В материале «Нижегородской правды» о международной стратегии России автор напоминает, как, по его формулировке, «США душат энергетическую отрасль России», связывая санкционные ограничения, потолки цен и давление на европейских партнёров с сегодняшними бюджетными и социальными трудностями. Такая картина — Америка как внешний экономический удушитель — помогает объяснить аудитории, почему российская внешняя политика выглядит столь жёсткой и почему ставка делается на разворот к Азии и глобальному Югу. Здесь американская «гегемония» уже не абстрактная категория, а прямая причина предполагаемого падения доходов и роста неопределённости об этой линии аргументации подробно пишет «Нижегородская правда» в колонке о международной стратегии России.(pravda-nn.ru)

Через всю тройку стран проходят и более «технические» дискуссии о Соединённых Штатах — от роли американской экономики в мировых ценах на сырьё до технологической и космической конкуренции. Российские деловые порталы, отслеживающие конъюнктуру уранового рынка, подробно цитируют заявления Дональда Трампа о намерениях в четыре раза увеличить мощности атомной энергетики США к 2050 году, связывая это с ростом цен на уран во второй половине 2025 года и последующими колебаниями после новостей об увеличении добычи в Узбекистане. Для России это пример того, как американские стратегические решения в энергетике напрямую влияют на экспортные доходы и бюджетные прогнозы, а также стимул активнее искать азиатские и ближневосточные рынки для своего урана и технологий об этих связках между планами США и сырьевыми рынками пишет, в частности, портал Polpred, специализирующийся на обзоре американской экономики.(usa.polpred.com)

Космическая конкуренция, в свою очередь, преподносится как символ более широкой технологической гонки. Российские и китайские обзоры, посвящённые запускам 2026 года, ставят в один ряд амбиции NASA, китайской космической программы и планов других игроков — от Индии до частных компаний. В таких материалах США по‑прежнему фигурируют как эталон, но уже не безусловный лидер: акцент делается на том, что монополии больше нет, а успехи Пекина и, в меньшей степени, Москвы меняют архитектуру космического пространства. Германские издания, обсуждая тот же сюжет в контексте европейских программ, снова выходят на тему зависимость/автономия: европейские миссии почти во всём зависят от сотрудничества с США, но политическая непредсказуемость Вашингтона подталкивает к созданию собственных возможностей об общих трендах космических запусков США, Китая и России в 2026 году писал портал РБК Тренды.(trends.rbc.ru)

Объединяя эти сюжеты, можно сказать, что в Германии, Китае и России сформировались три разных, но в чём‑то пересекающихся оптики на США. Для Германии Америка — одновременно незаменимый союзник в сфере безопасности и источник стратегической нестабильности; разговоры о «глубокой трещине» в трансатлантических отношениях становятся способом давления на Вашингтон, но и способом внутренней мобилизации за европейскую автономию. Для Китая США — главный, но уже не единственный центр силы, который пытается сдержать рост Пекина через санкции, экспортный контроль и военные союзы, но всё чаще демонстрирует внутренние противоречия и ограниченность ресурсов; на этом фоне китайские авторы с удовольствием противопоставляют американской «имперской привычке к силе» собственную модель постепенного наращивания влияния, от технологических стандартов до финансовых инструментов. Для России же Соединённые Штаты — не просто внешнеполитический оппонент, а структурный «другой», наличие которого оправдывает долгосрочную мобилизацию и отказ от прежнего представления о «едином европейском доме».

И всё же во всех трёх случаях, если всмотреться в детали, заметно одно общее: несмотря на обвинения в гегемонии и претензии к односторонности, США остаются центральной точкой отсчёта. Немецкие дебаты об автономии, китайские разговоры о технологическом суверенитете и российские рассуждения о многополярности строятся вокруг необходимости научиться жить и действовать в мире, где Америка больше не всесильна, но по‑прежнему критически важна. Именно это напряжение — между желанием уменьшить зависимость от США и невозможностью игнорировать их влияние — и делает сегодняшние иностранные дискуссии о Вашингтоне такими острыми.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон снова настороженно: как Австралия, Индия и Южная Корея обсуждают сегодняшние...

В последние недели тема США вновь заняла центральное место в дискуссиях от Канберры до Нью-Дели и Сеула, но почти везде это уже разговор не о «лидере свободного мира», а о все более резком, транзакционном и непредсказуемом партнере. Возвращение «Америка прежде всего» во внешнюю политику, масштабная военная накачка Ближнего Востока, новая волна торговых расследований и тарифных угроз, а также курс на жесткие двусторонние сделки создают общий нервный фон. На этом фоне каждая страна по‑своему пытается ответить на один и тот же вопрос: как защитить собственные интересы в мире, где Вашингтон снова готов использовать силу и экономическое давление без особых оговорок.

Одной из общих тем, которая проходит через комментарии и в Австралии, и в Индии, и в Корее, стал резкий сдвиг в характере американского лидерства. Австралийские аналитики прямо пишут, что «уверенность в Соединенных Штатах заметно ослабла» после возвращения Дональда Трампа и возрождения его доктрины «Америка прежде всего». В материале издания The New Daily подчеркивается, что когда политика США становится более «транзакционной и менее предсказуемой», вера в союз, еще недавно казавшийся «несокрушимым фундаментом региональной безопасности», закономерно размывается. При этом отмечается парадокс: военная мощь США никуда не делась, но партнеры все больше сомневаются, будет ли она использована в их интересах, если Вашингтон видит в отношениях прежде всего сделку, а не обязательство. На другом фланге австралийского спектра группа IPAN, традиционно склонная к пацифизму и критике альянса, призывает правительство «четко заявить, что оно не поддержит удар США по Ирану» и отказаться от «рабского следования американской внешней политике», подчеркивая необходимость «самостоятельного курса в международных делах». В этих двух позициях — умеренного мейнстрима и радикальной критики — просматривается один нерв: страх, что слишком тесная привязка к все более жесткому Вашингтону может втянуть страну в войну, к которой австралийское общество не готово.(thenewdaily.com.au)

В Индии обсуждение США сейчас гораздо более амбивалентно: здесь одновременно говорят о беспрецедентных экономических возможностях и новой торговой угрозе. С одной стороны, бизнес‑сообщество возбужденно обсуждает амбициозную цель США–Индии довести двустороннюю торговлю до 1 триллиона долларов. Индийские деловые издания подчеркивают, что ЮС‑Индия Бизнес‑совет видит в этом не просто цифру, а попытку «связать торговлю с геополитикой», превращая экономическое партнерство в инструмент большей стратегической близости. В недавних материалах подчеркивается, что февральские договоренности Вашингтона частично снизить тарифы на ряд индийских товаров рассматриваются как начало «новой эры» в отношениях. Но тут же рядом публикуются тревожные напоминания: еще недавно Трамп поднимал пошлины на индийские товары сперва до 25 %, а потом и до 50 %, наказывая Дели за закупки российского нефти. В новогодней аналитике AajTak «тарифная война с Америкой» названа одним из ключевых вызовов 2026 года, как и возможный сценарий, при котором индийская экономика окажется под двойным давлением — энергетического кризиса и американских санкций.(whalesbook.com)

Сегодня, 12 марта, этот двойственный настрой получил новое подтверждение. Хинди‑СМИ сообщают, что администрация Трампа начала расследование в отношении 16 ключевых торговых партнеров США, и Индия — в этом списке. Комментаторы называют это «ударом по Индии», который может закончиться новой волной тарифов. В заметках и прямых эфирах звучит знакомый скепсис: Вашингтон одновременно обещает триллион долларов торгового оборота и запускает механизм давления, который может в любой момент обнулить выгоды. Журналисты проводят параллели с 2019–2020 годами, когда Индия тоже рассчитывала на «стратегическое партнерство», а получила в ответ повышение пошлин и угрозу санкций за сделки с Москвой.(hindi.webdunia.com)

Военная линия американской политики — еще один крупный сюжет, который по‑разному резонирует в этих странах, но везде вызывает ощущение нарастающей турбулентности. В конце января началось крупнейшее со времен 2003 года наращивание американских сил на Ближнем Востоке: авианосные ударные группы, средства ПРО, расширенные базы — все это на фоне эскалации конфликта с Ираном и жестокого подавления протестов внутри страны. В англоязычной и индийской прессе эту кампанию описывают как возврат к логике «проекции силы»: Вашингтон демонстрирует готовность не только к ударам по иранской ядерной инфраструктуре, но и к совместным операциям с региональными союзниками, вплоть до прямых атак на морские и сухопутные цели. Иранский кризис для индийской экономики — не только отдаленный конфликт; аналитики агентства ICRA в недавнем обзоре называют возможную войну США–Иран одним из ключевых рисков для роста в 2026–2027 финансовом году. Если цены на нефть пойдут далеко выше базового прогноза, дефицит по счету текущих операций и инфляционное давление могут резко усилиться, что сразу отражается в тоне комментариев: индийские колумнисты говорят не столько о ценностях демократии, сколько о цене барреля.(en.wikipedia.org)

Австралийский разговор о той же ближневосточной линии США окрашен иначе — здесь вопрос стоит о соучастии. Еще в прошлом году министр иностранных дел Пенни Вонг заявляла в Сенате, что правительство поддерживает действия США, направленные на недопущение появления у Ирана ядерного оружия. В то же время информация о присутствии австралийских военных на американской субмарине, потопившей иранский фрегат у берегов Шри‑Ланки, породила волну вопросов о том, насколько глубоко страна вовлечена в возможную «большую войну» вокруг Ирана. На этом фоне заявление IPAN о том, что Австралия не должна поддерживать американский удар по Ирану, выглядит не маргинальным лозунгом, а отражением растущего общественного дискомфорта. В аналитике The Guardian говорится, что вера в США как в ответственного лидера «испарилась», а независимое принятие решений по вопросам войны и мира стало для части политического класса едва ли не вопросом выживания демократического мандата.(en.wikipedia.org)

На этом фоне Южная Корея демонстрирует любопытную двойственность: открытой, резкой критики Вашингтона в ведущих СМИ меньше, чем в Австралии или Индии, но во многих комментариях, посвященных внутренней политике и региональной безопасности, проскакивает мысль о том, что американский фактор стал еще более непредсказуемым. В экспертных кругах активно обсуждается риск, что новая волна изоляционизма в США может привести к пересмотру военных обязательств по отношению к союзникам, в том числе к Сеулу. Примечательно, что в корейских богословско‑общественных изданиях, обсуждающих глобальную политику, американская внешняя линия нередко выступает как фон для дебатов о собственной «государственности» и необходимости готовиться к миру, где даже давний союзник может действовать, исходя только из своих расчетов. Хотя такие тексты редко концентрируются исключительно на США, они все чаще описывают американскую политику как еще один фактор неопределенности, а не гарант стабильности.(kr.christianitydaily.com)

Экономическое измерение американской политики дает еще один слой схожести и различий. В Индии, помимо тарифов, активно обсуждают резкий рост туристического и образовательного потока в США: индийские путешественники уже стали вторым по величине иностранным рынком для американского туризма, что индийские репортажи связывают с насыщенным событиями циклом — от чемпионата мира по футболу 2026 года до 250‑летия американской независимости. Это создает странный контраст: с одной стороны — вероятность новых торговых барьеров, с другой — растущая «мягкая» связанность обществ. В деловой прессе все чаще звучит аргумент, что именно человеческие и бизнес‑связи могут «зацементировать» отношения так, чтобы даже жесткие тарифы не смогли их разрушить.(tv9hindi.com)

Австралия подходит к экономической стороне союза более прагматично и, в какой‑то степени, осторожно. С одной стороны, в совместных документах AUSMIN подчеркивается «историческое партнерство» в области критического сырья и высоких технологий, опирающееся на рамочное соглашение, подписанное Трампом и премьером Энтони Албанизом. Речь идет о долгосрочной интеграции оборонно‑промышленных баз, расширении присутствия американской морской пехоты на севере Австралии, а также создании новых финансовых механизмов для поддержки совместных проектов. С другой стороны, авторы в австралийских СМИ предупреждают: все более глубокая индустриальная и военная интеграция делает страну уязвимой перед политическими качелями в Вашингтоне, будь то смена приоритетов в Белом доме или внутренняя борьба в Конгрессе. Они напоминают, что «новые формы зависимости» — от чужой промышленной базы, от политической воли другого парламента — могут обернуться тем, что к середине 2030‑х годов Австралия окажется связанной долгосрочными обязательствами перед Америкой, чьи интересы в Индо‑Тихоокеанском регионе уже не совпадают автоматически с австралийскими.(foreignminister.gov.au)

Если говорить о сходстве трех стран, то главное заключается в том, что ни одна из них не рассматривает США больше как «одномерного» партнера. В Австралии соединяются военная зависимость и растущее недоверие к политическому курсу Вашингтона; в Индии — стратегия сближения с Америкой для балансировки Китая и одновременно болезненный опыт торгового давления; в Южной Корее — благодарность за многолетнюю безопасность и тревога по поводу возможного ухода США в собственные дела. Общей темой в аналитике становится попытка выстроить «страховки» от резких поворотов американской политики: диверсификация экономических связей, усиление внутренней оборонной готовности, развитие региональных форматов без США, от QUAD до «миналатеральных» треугольников в Азии.

Но не менее интересны и отличия. В индийской прессе заметна готовность рассматривать американское влияние инструментально: если Вашингтон помогает ускорить рост, ограничить Пекин и поддержать технологическое развитие, его внешнеполитические «эксцессы» на Ближнем Востоке воспринимаются скорее как внешний шок, к которому нужно адаптироваться. Австралийская дискуссия, напротив, все больше носит нормативный характер: идет спор о том, насколько оправдано быть союзником государства, которое, по мнению части общества, само подрывает устои послевоенного порядка. Южная Корея, зажатая между Китаем и Северной Кореей, склонна к более сдержанным формулировкам, но между строк в экспертных текстах читается желание уменьшить абсолютную зависимость от гарантии США, не разрывая при этом союзнических уз.

Если смотреть из Вашингтона, все это может выглядеть как «естественные колебания» в настроениях союзников и партнеров. Но в локальной оптике Австралии, Индии и Южной Кореи эти колебания складываются в новый долговременный тренд: США остаются незаменимыми по военной и технологической мощи, но их политическая воля и экономическая предсказуемость больше не считаются чем‑то само собой разумеющимся. Поэтому сегодняшние дискуссии в Канберре, Нью‑Дели и Сеуле — это уже не выбор между «за» и «против» Америки, а поиск формулы, которая позволила бы сотрудничать с Вашингтоном, не становясь его заложником. И именно в этих поисках рождаются те нюансы восприятия, которые почти не видны изнутри самих Соединенных Штатов, но определяют, насколько устойчивой окажется их роль в мире в ближайшие годы.

❮ ❯

Вашингтон под огнём: как Турция, Индия и Бразилия смотрят на новую войну США и их давление на...

В последние недели во внешнеполитических рубриках Турции, Индии и Бразилии США почти всегда появляются в одном и том же контексте: война и нефть. Совместные удары США и Израиля по Ирану, резкое наращивание американского военного присутствия на Ближнем Востоке и параллельное использование энергетики и санкций как инструмента давления превратили Вашингтон в главный объект полемики. От турецких региональных газет до индийских левых порталов и бразильских политических колонок обсуждение Америки вновь напоминает дискуссии эпохи вторжения в Ирак, но на новом экономическом и политическом фоне.

Центральная ось всех трёх дискуссий — начавшаяся в конце февраля 2026 года война против Ирана, в которую США вошли не как «скрытый дирижёр», а как открытый участник ударов и последующего наращивания войск в регионе. В бразильских и турецких материалах эта война сразу стала определяться как «американо‑израильская» и связываться с более широким курсом Белого дома на усиление военного присутствия на Ближнем Востоке, крупнейшее со времён вторжения в Ирак в 2003 году.(pt.wikipedia.org) В Индии эти события читаются прежде всего через призму уязвимости собственной энергетической безопасности и политических компромиссов Дели перед Вашингтоном и Тель‑Авивом.(peoplesdispatch.org)

Первый общий мотив — война США против Ирана как тест на суверенитет и стратегическую самостоятельность. Турецкие материалы, от аналитики на консервативных и исламистских площадках до левых профсоюзных изданий, подчёркивают географическую близость фронта к турецкой границе и тем самым усиливают эмоциональный фон: атаки дронов и ракет, обсуждение уязвимости приграничных регионов, страх перед втягиванием Турции в конфликт. На этом фоне звучат призывы «закрыть американские и НАТОвские базы» и прекратить любую военную инфраструктуру США и Израиля на турецкой территории: в газиантепской региональной прессе профсоюзный деятель Доган Эроуллары прямо заявляет, что «правительство должно немедленно прекратить все военные активности США и Израиля в Турции; базы НАТО и США должны быть немедленно закрыты».(gaziantepsabah.com)

В Индии война против Ирана воспринимается не как непосредственная военная угроза, а как политическое разоблачение курса Нарендры Моди. Левый портал Peoples Dispatch в статье с показательно жёстким заголовком о «пустоте» индийской внешней политики утверждает, что американская война обнажила зависимость Дели от США и израильского лобби. Автор связывает позицию Индии по Ирану и Палестине с интересами «крупных корпоративных домов», которые Моди «обслуживает на протяжении всей своей политической карьеры», а не с какой‑либо продуманной стратегией.(peoplesdispatch.org) В индийских соцсетях и дискуссионных площадках эта критика усиливается до обвинений в «скомпрометированности» премьера перед Вашингтоном, вплоть до конспирологических мотивов о влиянии окружения Трампа и израильских интересов на индийскую дипломатию.(reddit.com)

Бразильская оптика опирается на собственный болезненный опыт зависимости от американской военной и санкционной повестки. Левоцентристские и левые комментаторы в São Paulo и Belo Horizonte, обсуждая войну против Ирана, проводят прямые исторические параллели с оккупацией Ирака и называют США «по‑прежнему воинственной и агрессорской страной», которая теперь добавляет к этому «климатический негилизм» эпохи Трампа.(brasildefato.com.br) В свежей колонке в ведущем минейрушском издании обозреватель Луис Карлос Азеду замечает, что война с бомбардировками США и Израиля несёт не только риск эскалации, но и угрозу для «культурного наследия Ирана» — от дворца Голестан до других символов, — и что этот мировой кризис усложняет переизбрание Лулы, усиливая инфляцию и давя на транспортный сектор.(em.com.br)

Второй перекликающийся сюжет — давление США на энергорынки и попытка использовать нефть как рычаг в отношениях с Индией и Бразилией. В индийской дискуссии ключевой темой стало американское согласие на временную «передышку» для российских танкерных поставок и одновременное навязывание Дели более дорогой американской нефти. Левый анализ утверждает, что министр финансов США Скотт Бессент «щедро» предложил Индии в течение месяца выкупить уже идущие российские партии, а затем перейти на более дорогую нефть США, что представлено как наглядный пример того, как Вашингтон превращает санкции в коммерческий и политический инструмент.(peoplesdispatch.org) Одна из индийских дискуссий на Reddit характеризует это как «стратегический реализм» США: формально Вашингтон разрешает Индии смягчить удар санкций, но фактически загоняет её в зависимость от американских поставок и оставляет меньший простор для манёвра между Москвой и Вашингтоном.(reddit.com)

Одновременно в деловых и экспертных материалах на английском, рассчитанных на индийскую аудиторию, обсуждается новый американо‑индийский торговый пакет, в котором снижение тарифов США увязывается с обязательством Индии перенаправить часть закупок сырой нефти на американские и венесуэльские баррели.(finance-monthly.com) Здесь индийские комментаторы разделяются: одни видят в этом возможность уменьшить критическую зависимость от России и укрепить стратегическое партнёрство с Вашингтоном перед лицом Китая, другие — ещё один пример того, как США перепрошивают мировые энергетические потоки под собственные интересы, не считаясь с социальной ценой для развивающихся экономик.

В Бразилии тема нефти и торговли с США проявляется прежде всего через цифры: экспорт в Соединённые Штаты в первые два месяца 2026 года упал на 23,2% по сравнению с прошлым годом, что фиксирует мониторинг Amcham Brasil.(sindicarne.com.br) Для бразильских отраслевых и бизнес‑изданий это повод говорить о хрупкости двусторонних связей и о том, что американская повестка — от санкций до тарифных решений — делает Глобальный Юг заложником чужих стратегических игр. В колонках, ориентированных на внутреннюю аудиторию, это подаётся куда жёстче: США описываются как партнёр, который легко использует инструменты, вроде закона Магнитского или визовых санкций, для вмешательства во внутренние дела Бразилии, а конфликт 2025 года, когда Вашингтон применил персональные меры против бразильских чиновников и поставил под вопрос даже национальную платёжную систему PIX, приводится как пример того, что торгово‑экономические цифры и права человека в американском дискурсе легко сплавляются в один пакет давления.(pt.wikipedia.org)

Третий общий мотив — усталость и недоверие к «воинственности» США, в то время как в самих Соединённых Штатах обсуждается новая глобальная рамка вроде инициативы «Щит Америк» и создание специального посланника по этому направлению.(pt.wikipedia.org) В Бразилии и Турции подобные шаги воспринимаются как сигнал к милитаризации западного полушария и усилению американского контроля над логистикой и безопасностью, а не как нейтральная «коллективная оборона». Для части турецких и бразильских левых любое усиление военной архитектуры США автоматически читается через опыт переворотов, интервенций и «экспортов демократии». Бразильский политик и бывший министр юстиции Тарсу Женру в интервью левому изданию объясняет это так: Соединённые Штаты «останутся воюющей и агрессорской страной», а приход Трампа с его климатическим отрицанием превращает США ещё и в фактор климатической дестабилизации, что для Латинской Америки с её неравенством и уязвимостью к климатическим ударам особенно опасно.(brasildefato.com.br)

В Индии скепсис выражается более прагматическим языком: в аналитических и пользовательских обсуждениях подчеркивается, что США не заинтересованы допустить превращение Индии «во второго Китай» и будут выстраивать политику так, чтобы ограничить её потенциал как самостоятельного центра силы, несмотря на всю риторику о «стратегическом партнёрстве».(reddit.com) Одновременно та же аудитория признаёт, что без американских технологий и капитала Индии будет трудно догнать Китай. Это рождает особый индийский цинизм: стратегическое сближение с США рассматривается как неизбежное, но не как союз равных.

Четвёртый сквозной мотив — то, как войны и санкции Вашингтона встраиваются во внутреннюю политику Турции, Индии и Бразилии. В Турции антиамериканская риторика становится частью критики правящей партии: требование «закрыть базы США и НАТО» звучит не только как внешнеполитический лозунг, но и как социальный — в тех же текстах рядом обсуждаются рост бедности, дороговизна жизни и ощущение, что внешняя политика «режима» подыгрывает интересам США и Израиля, а не защищает турецкое общество от рисков, исходящих от конфликта с Ираном.(gaziantepsabah.com)

В Индии оппозиционный Конгресс уже объявил, что поднимет в парламенте тему нападения США и Израиля на Иран и «отклонений» индийской внешней политики, делая из вопросов войны и нефти оружие против Моди на фоне предстоящих бюджетных дебатов.(deccanherald.com) Левые медиа, как Peoples Dispatch, строят нарратив о том, что ориентация на Вашингтон и Иерусалим идёт вразрез с историческим курсом Индии на неприсоединение и солидарность с Глобальным Югом. А в онлайне пользователи эмоционально описывают гипотетические зеркальные ситуации, сравнивая молчание Моди по поводу иранских жертв с тем, как Индия отреагировала бы, если бы США поддержали Пакистан в аналогичной атаке на индийскую школу.(reddit.com)

В Бразилии война и санкции Вашингтона стягиваются в один узел с борьбой за переизбрание Лулы в 2026 году. Политические обозреватели предупреждают, что война на Ближнем Востоке, рост цен на нефть и глобальная турбулентность могут превратить американскую внешнюю политику в скрытого участника бразильской кампании: любая новая эскалация США, усиливающая инфляцию и ослабляющая экспорт Бразилии на американский рынок, будет бить по рейтингам Лулы.(em.com.br) При этом воспоминания о недавнем дипломатическом кризисе 2025 года, когда Вашингтон применял точечные санкции против бразильских судей и чиновников, продолжают подпитывать подозрительность к США как к партнёру, способному использовать «антикоррупционную» и «правозащитную» риторику как инструмент давления в чувствительные электоральные моменты.(pt.wikipedia.org)

Особую ценность представляют локальные образы и сравнения, которые вряд ли возникли бы в самих США. В турецкой речи о границе с Ираном есть мотив «древности» и устойчивости региона, звучащий и в индийских дебатах: один из индийских комментаторов язвительно замечает, что на угрозы США и Израиля следовало бы отвечать так, как это делают в Анкаре, где напоминают, что турецкая граница с Ираном старше самого американского государства.(reddit.com) В Бразилии война против Ирана выносится в плоскость культурной памяти: речь идёт не только о нефти и геополитике, но и о дворцах и мечетях, которые могут быть разрушены в результате бомбардировок, причём бразильские комментаторы проводят параллели с собственными страхами за Амазонию и исторические центры городов под давлением глобального капитала.(em.com.br)

Общий вывод из этих трёх оптик таков: Америка по‑прежнему остаётся незаменимым центром силы, но всё реже воспринимается как желанный лидер. Турецкие, индийские и бразильские дискуссии сходятся в трёх точках. Во‑первых, США видятся актором, готовым к масштабному применению силы и санкций ради своих интересов, даже если это подрывает стабильность целых регионов. Во‑вторых, Вашингтон всё отчётливее ассоциируется с инструментализацией энергетики: нефть, газ, тарифы и санкционные «окна» становятся для него частью политического набора, а для партнёров — источником уязвимости. В‑третьих, американские решения всё глубже встраиваются во внутренние дебаты других стран, влияя на выборы, протесты и социальные конфликты.

Эта картина далека от чёрно‑белой. В Индии продолжают признавать стратегическую необходимость сотрудничества с США перед лицом Китая, в Бразилии часть элит видит в Вашингтоне противовес Китаю и инструмент модернизации, в Турции военные и часть бюрократии воспринимают НАТО и американские базы как страховку от региональной турбулентности. Но в общественном и интеллектуальном дискурсе, если судить по мартовским публикациям и дебатам в Турции, Индии и Бразилии, США в 2026 году — это прежде всего страна, которая снова воюет на Ближнем Востоке, давит санкциями и нефтью и чьи решения слишком часто принимаются без оглядки на то, как они будут восприняты в соседних с полем боя обществах. Именно в этой точке и рождается новый скепсис Глобального Юга к Вашингтону — скепсис, для понимания которого уже недостаточно читать только американскую прессу.

❮ ❯

«Мировое эхо Вашингтона»: как Саудовская Аравия, Южная Африка и Израиль спорят о роли США в войне с...

В начале марта 2026 года отношение к США во многом определяется не внутренней повесткой Америки, а гулом двигателей бомбардировщиков над Ираном и скачками цен на нефть и бензин. Совместные удары США и Израиля по Ирану с 28 февраля и ответные атаки Тегерана по нефтяной инфраструктуре и судоходству в Персидском заливе стали главным фокусом обсуждений и в арабской прессе, и в южноафриканских медиа, и в израильском публичном пространстве. Именно вокруг этой войны выстраиваются разные, а порой и взаимоисключающие представления о том, что сегодня означает американская мощь, насколько Вашингтон способен управлять последствиями собственных решений и кто в итоге заплатит за эту кампанию — деньгами, безопасностью и политической стабильностью. (en.wikipedia.org)

В арабской, прежде всего саудовской, дискуссии США предстают одновременно гарантом безопасности и источником стратегического риска. Газета «аль‑Ватан» описывает, как «расширяющаяся война между США и Ираном» вошла во вторую неделю и как на фоне нарастающих иранских ракетно‑дроновых ударов по странам Залива «конец войны остается туманным». Издание подчеркивает, что наращивание американских ударов внутри Ирана — включая обсуждение в Вашингтоне «ограниченного» ввода сухопутного контингента — происходит параллельно с тем, как по саудовской и эмиратской инфраструктуре наносятся ответные удары, то есть война приходит на территорию союзников, не принимавших формального решения о вступлении в конфликт. (alwatan.com.sa)

На этом фоне саудийская пресса внимательно читает утечки из американской бюрократии. «Аль‑Ватан» ссылается на секретную оценку Национального разведывательного совета США, согласно которой даже масштабная и длительная военная кампания вряд ли приведет к смене режима в Иране, «даже если нынешнее руководство будет уничтожено». Для саудийского читателя это звучит как признание того, что Соединенные Штаты затеяли войну, не имея реалистичного политического финала, а следовательно, и не просчитав в полной мере долгосрочные риски для региона. (alwatan.com.sa)

Кроме того, арабские аналитики в регионе Залива всё громче говорят о цене, которую платят их страны за то, что именно с их территорий стартуют американские самолеты. Йеменский портал «аль‑Машхад» описывает удары США по Ирану как «стратегический шок» для государств Совета сотрудничества Персидского залива: американские базы, десятилетиями воспринимавшиеся как гарантия от внешних угроз, становятся поводом, по которому иранские ракеты и беспилотники превращают «их земли и жизненно важные объекты в законные цели». С наблюдательной дистанцией автор поднимает вопрос о будущем американо‑заливского партнерства: если Вашингтон втягивает союзников в войну, о которой их заранее не спрашивали, то вправе ли они в будущем требовать политических и финансовых компенсаций за разрушенную инфраструктуру и рост уязвимости? (almashhad.news)

Саудовские авторы, опираясь на рост цен на нефть и бензин в самих США, не без иронии напоминают: когда в результате войны в Иране закрывается Ормуз и бьют по объектам в Саудовской Аравии, именно американский потребитель сталкивается с почти пятидесятисентным скачком цены за галлон всего за полторы недели. В материале «Аль‑Джазиры» отмечается, что средняя цена бензина в США выросла с 2,98 до 3,48 доллара за галлон после начала ударов по Ирану, и значительная часть этого роста напрямую связана с остановкой производства и экспортной логистики в Саудовской Аравии, Катаре и Ираке. Тем самым саудийские комментаторы подчеркивают парадокс: Вашингтон ведет войну, которая одновременно бьет по доходам его партнеров в Заливе и по кошельку собственного среднего класса. (aljazeera.net)

Южноафриканский разговор о США сегодня гораздо менее обременен вопросами военной стратегии и гораздо более — социальной реальностью «далекой войны, которая бьет по кошельку». В материале издания The Mercury, озаглавленном примерно как «Далекая война ощущается дома», эксперты поясняют читателю, что мартовский скачок цен на топливо в ЮАР — это прямое следствие «восходящего давления на мировую цену нефти» из‑за риска для поставок и логистики после начала «боевых действий между Ираном, с одной стороны, и США и Израилем — с другой». (themercury.co.za)

Представитель профсоюзного объединения UASA Абигейл Мойо в этом материале буквально говорит, что «ежедневные пассажиры, домохозяйства и малый бизнес, зависящий от транспорта, — первые, кто ощущает давление». Ассоциация грузоперевозчиков ЮАР предупреждает, что рост цен на топливо потянет вверх стоимость всех товаров, произведенных или перевозимых по стране. На этом фоне США в южноафриканской оптике — не столько гарант мировой безопасности, сколько далекое государство, чьи военные решения ломают планы местного центрального банка: Business Report цитирует аналитиков, уверенных, что Резервный банк ЮАР был «почти вынужден» отказаться от ожидавшегося снижения ставки, чтобы защитить ранд от инфляционного шока, спровоцированного войной США и Израиля с Ираном. (dailynews.co.za)

При этом на политическом уровне отношение к американской роли в войне куда жестче. В африканских медиа широко цитируются заявления Африканского союза и региональных блоков, осудивших удары США и Израиля по Ирану и предупредивших об угрозе мировой энергобезопасности и экономике континента. В материале NewsGhana перечисляются африканские лидеры и движения, квалифицирующие атаки как «незаконный акт войны» и требующие от Вашингтона деэскалации. Южноафриканский политик из партии EFF Карл Нихаус призывает правительство ЮАР «отказаться от двусмысленности» и занять более жесткую позицию в отношении США, подчеркивая, что в глобальном Юге именно такие войны подрывают доверие к американскому дискурсу о «международном правопорядке». (newsghana.com.gh)

На этом фоне символично выглядит другой, более локальный скандал — вокруг американского посла в ЮАР. News24 передает, как послу пришлось публично отыгрывать назад после заявления о том, что он «не заботится» о решении южноафриканского суда, признавшего скандальный протестный лозунг «Kill the Boer» не разжигающим ненависть. После бурной реакции южноафриканского общества дипломат уже называет суд «уважаемой институцией» и подчеркивает, что США «уважают судебную систему ЮАР». В контексте войны в Иране эта история читается как еще одно свидетельство того, насколько легко американские представители за пределами Запада провоцируют обвинения в неуважении к местным институтам, а затем вынуждены спешно восстанавливать образ защитников права и демократических процедур. (news24.com)

Израильская дискуссия, естественно, устроена иначе: здесь США — не внешний разрушитель стабильности, а главный стратегический партнер в войне, которую значительная часть израильского истеблишмента годами рассматривала как неизбежную. Арабская газета «аль‑Кудс», освещая израильскую перспективу, напоминает, что действующий премьер‑министр Биньямин Нетаньяху десятилетиями работал над тем, чтобы «втянуть США в войну против Ирана под предлогом ядерной программы», и в его окружении теперешняя операция представляется как итог долгой стратегии. Но и в Израиле не все так однозначно: телеканал i24, как отмечает одна ближневосточная служба новостей, фиксирует «озабоченность» внутри страны тем, как именно Нетаньяху определяет «победу» и где он поставит точку в конфликте. (alquds.com)

Израильские аналитики при этом внимательно следят за настроениями в самих США. Те же палестинские и арабо‑израильские медиа чуть ли не с удовольствием цитируют свежие опросы американского общественного мнения: в статье «аль‑Кудс» приводится опрос Университета Куиннипак, согласно которому 53 % американцев выступают против продолжения военных операций против Тегерана, тогда как поддерживают их лишь около 40 %. Это подается как сигнал раскола между Белым домом и американским общественным мнением и как фактор, способный осложнить республиканцам предстоящие промежуточные выборы. Израильским читателям таким образом сообщают: Вашингтон может и не обладать тем запасом политической легитимности, на который рассчитывает израильское руководство, продавливая масштабную кампанию против Ирана. (alquds.com)

На уровне военной аналитики в Израиле и вокруг него США рассматриваются как сила, способная разрушить иранский военный потенциал, но неспособная радикально изменить политическую реальность. Отчеты о том, что американские удары уничтожили «16 иранских минных постановщиков», накладываются на оценки экспертов, что Иран, несмотря на потери, выбирает стратегию затяжного противостояния, делая ставку на «орудие» высоких цен на нефть и угрозу глобальной рецессии. В израильской и ближневосточной прессе активно цитируется западная аналитика, описывающая войну как соревнование «кто дольше выдержит боль»: США и союзники должны терпеть шлейф дорогого топлива, нестабильности рынков и потенциальных атак на базы, тогда как Иран — почти постоянные авианалеты, разрушение инфраструктуры и внутреннее недовольство. (apnews.com)

Любопытно, что именно экономическое измерение войны, где США выглядят уязвимыми, становится точкой неожиданного консенсуса между тремя рассматриваемыми странами. Саудийские экономические обзоры золота и нефти перечисляют: волатильность нефтяных цен, подскочивших до уровней выше 110 долларов за баррель, тесно связана с действиями Вашингтона, а дальнейшая инфляция в США, по мнению аналитиков, может подтолкнуть Федеральную резервную систему к новым сложным решениям — что, в свою очередь, отзовется на всех мировых рынках, включая южноафриканский и заливский. Южноафриканские колонки предупреждают о «непосредственной угрозе» для локальной борьбы с инфляцией, а саудийские и эмиратские комментаторы смотрят вперед и задаются вопросом: не придет ли время, когда Вашингтону придется компенсировать партнерам не только разрушенную инфраструктуру, но и макроэкономические шоки, вызванные его стратегическими ставок? (nordfxmalaysian.com)

Наконец, еще одна общая тема — сомнение в том, что у США есть ясная стратегия выхода. В арабской аналитике цитируются публикации вроде разбора в Delta‑Press, где фиксируются противоречивые заявления президента Дональда Трампа: то речь идет о стремлении к «безоговорочной капитуляции» Ирана и «смене режима», то — о том, что «цели уже достигнуты» и война добилась главного, разрушив иранскую армию. Такая риторическая «разведка боем» вызывает на Ближнем Востоке параллели с Ираком и Афганистаном и подпитывает скепсис: если Вашингтон сам не знает, чего именно хочет, риск затяжной, дорогостоящей и политически токсичной войны возрастает. В ЮАР и других странах Африки именно этот сценарий — «еще одна затянувшаяся война США на Ближнем Востоке» — чаще всего фигурирует как дурной сон для мировой экономики. (delta-press.com)

В сумме картина такова: в Саудовской Аравии США по‑прежнему видят ключевого гаранта безопасности, но одновременно — источник стратегической непредсказуемости, который без достаточных расчётов втягивает Залив в прямое столкновение с Ираном; в Южной Африке Вашингтон воспринимается прежде всего через призму экономических последствий его военных решений и через старое колониальное подозрение к западной силовой политике; в Израиле американская мощь — это ресурс давно желанной войны, но и повод для тревоги о том, выдержит ли союзник внутреннее давление и как долго он будет готов разделять с Израилем ответственность за последствия. Именно на пересечении этих оптик и рождается сегодняшнее международное восприятие США: как державы, чьи решения в области войны и мира моментально резонируют от Эр‑Рияда до Йоханнесбурга, от Тель‑Авива до Тегерана, но всё реже воспринимаются как решения игрока, четко понимающего, куда он ведет не только мир, но и самого себя.

❮ ❯

Как мир с Юга и Востока смотрит на Америку в тени иранской войны

В начале марта 2026 года образ Соединённых Штатов за пределами западного информационного пузыря снова собирается из осколков: авиаудары по Ирану вместе с Израилем, скачок цен на нефть, вздрагивающие биржи, тревожные заседания кабинетов в столицах по всему миру. Но если смотреть не из Вашингтона или Брюсселя, а из Пекина, Претории или Сеула, то Америка предстает не только как военная сверхдержава, но и как источник риска, экономического давления и одновременно незаменимый элемент глобальной архитектуры безопасности. Реакции в Китае, Южной Африке и Южной Корее на нынешнюю иранскую войну и более широкий курс Вашингтона складываются в многоголосый хор, где звучат и осуждение, и прагматичный расчёт, и нервная зависимость.

В китайском медиапространстве свежие комментарии к американской политике почти всегда строятся вокруг двух линий: критика несбалансированной системы союзов и осуждение применения силы в регионе Персидского залива. В одной из недавних колонок в «Жэньминь жибао» США описываются не столько как союзник Европы, сколько как «метрополия», выстраивающая с Брюсселем отношения заведомого неравенства: автор подчёркивает, что «новая американская администрация лишь помогла европейцам яснее увидеть давно известный факт: США — не союзник, а „суверен“»; в тексте приводятся данные Pew о резком падении симпатий к США в Европе за последние годы. (world-app.people.cn) В другом китайском анализе, посвящённом войне в Газе, делается вывод, что ни один американский президент, включая Трампа, «никогда по‑настоящему не стремился закончить войну», а Вашингтон использовал процесс урегулирования как инструмент давления и контроля над региональными игроками. (news.cri.cn) Эта логика теперь автоматически переносится и на столкновение с Ираном: для Пекина это не отдельный эпизод, а очередное проявление глубинной установки США на силовое поддержание статус‑кво, выгодного себе и Израилю, даже ценой подрыва международного права и авторитета ООН.

Замечательно, что китайские авторы почти всегда связывают американскую военную активность с экономической и технологической повесткой. В одном из итоговых прогнозов по мировой экономике на 2026 год подчёркивается, что торговые войны и геополитические конфликты, в том числе действия Вашингтона на Ближнем Востоке, остаются ключевым источником неопределённости, добавляя риск к и без того напряжённой картине мировой конъюнктуры. (paper.people.com.cn) В официальном документе МИД КНР о состоянии торговых отношений с США Пекин специально напоминает, что доля Китая в американском торговом дефиците снижается, а проблемы США с дисбалансами все больше смещаются на других партнёров; таким образом критикуются попытки Вашингтона представлять Китай главным «виновником» структурных проблем своей экономики. (world-app.people.cn) На этом фоне удары по Ирану и скачки цен на нефть вписываются в китайский нарратив о «безответственной гегемонии», перекладывающей издержки на весь остальной мир.

Южнокорейская дискуссия о нынешней иранской войне куда более тревожна и приземлённа: здесь чувствуется страна, физически зависящая от ближневосточной нефти и одновременно военной «зонтик» которой обеспечивает именно Вашингтон. В одной из корейских редакционных статей, опубликованной накануне, прямо говорится: «По мере затягивания „иранской войны“ нас больше всего тревожит цена на нефть». Автор напоминает, что Иран угрожает блокировать Ормузский пролив, через который проходит около 20% мировой морской нефти, и отмечает, что баррель уже подорожал более чем на 10 долларов, а корейский индекс KOSPI за один день рухнул на 12% — падение, большее, чем после атак 11 сентября 2001 года. (koreadaily.com) В другом аналитическом материале подчеркивается, что «чёрная среда» на корейском рынке стала результатом трёх факторов, и первым среди них автор называет именно войну США и Израиля с Ираном и страх перед долгой блокадой Ормуза. (realscasenote.com)

При этом корейские комментаторы, в отличие от многих западных, не спорят о легитимности ударов как таковых, а скорее задаются вопросом, насколько рационален расчёт Вашингтона. Один из экономических обзоров указывает, что Трамп после первых дней кампании анонсировал рост оборонных расходов и возможность затяжного конфликта, но «общественное мнение в США доминирует тревога по поводу долгой войны; демократы критикуют подход Трампа». (contents.premium.naver.com) В другом материале, где анализируется динамика нефти и доллара, аналитики прямо прогнозируют, что с учётом «распада консенсуса» в республиканском лагере MAGA-электората вероятность долгой кампании не так уж велика, именно из‑за внутреннего давления на Белый дом. (file.alphasquare.co.kr) Это важный нюанс: в сеульской оптике США одновременно и угроза мировой стабильности, и страна, где антивоенное мнение способно сдерживать своих лидеров, а значит — фактор, который надо учитывать, но не демонизировать.

Южноафриканское обсуждение иранской войны и американской роли в мире вплетено в более широкий постколониальный контекст. В одной из заметных публикаций на News24 войны Трампа с Ираном называют финансово неустойчивыми: по подсчётам исследователей, первые 100 часов кампании обошлись Вашингтону примерно в 3,7 млрд долларов, почти по 900 млн в день, и это «значительные небюджетные расходы», которые углубляют трещины внутри самого электорального ядра лозунга «America First». (news24.com) Подчёркивается, что именно сторонники Трампа — налогоплательщики из среднего и рабочего класса — начинают задавать вопрос, почему деньги уходят на дальний конфликт вместо решения внутренних проблем. В южноафриканской рамке это легко ложится на давно знакомый образ США как державы, которая стабильно экспортирует войну и нестабильность в глобальный Юг, ожидая при этом политической лояльности и экономического послушания.

Показательно и то, как комментаторы из ЮАР читают заявления других западных лидеров. В другой статье тот же News24 пересказывает выступление канадского премьера Марка Карни, который назвал войну с Ираном «провалом международного порядка» и доказательством неспособности системы ООН и МАГАТЭ предотвратить эскалацию несмотря на десятилетия резолюций и санкций. (news24.com) Для южноафриканского читателя это звучит знакомо: ещё одна война, где ключевую роль играют США, снова вскрывает асимметрию мировых институтов, исторически выстроенных под интересы севера. Факт, что война уже перекинулась на государства Персидского залива и ударила по американским посольствам, на фоне этого выглядит не частной трагедией, а системным провалом.

Общим для Китая, Южной Кореи и Южной Африки стало ещё одно наблюдение: нынешний удар по Ирану мало кем воспринимается как «исключительный случай». Китайские эксперты, анализируя цепочку от Газы до нынешних рейдов по иранской территории, говорят о «структурной конфронтации» между Вашингтоном и Тегераном и «религиозно‑этнизацией» конфликтов, где израильско‑иранские и американо‑иранские противоречия слились в единый клубок региональной войны. (finance.sina.com.cn) Южнокорейские аналитики на страницах деловых медиа напоминают, что ещё в 2025 году израильская воздушная операция против Ирана и последующие удары Тегерана уже потрясли рынки, а нынешняя совместная война США и Израиля стала фактически «высшей формой внешнего расширения» того конфликта. (asaninst.org) Южноафриканские авторы, в свою очередь, вписывают Иран в ряд конфликтов, где, по их мнению, Вашингтон продолжает логику Ирака и Афганистана: дорогостоящие кампании с сомнительной стратегической отдачей и тяжёлыми последствиями для стран глобального Юга.

И всё же каждая из трёх стран вкладывает в образ США свои специфические страхи и ожидания. В Корее через дискуссию о «иранской войне» проступает хроническая тревога за собственную безопасность: в одной из колонок в Ajunews автор замечает, что в огне ближневосточного конфликта «наши граждане в Иране и Израиле вынуждены спасаться через Туркменистан и Египет», и делает из этого вывод о том, что государство обязано до конца обеспечивать эвакуацию, потому что «внешнеполитические формулы не останавливают пули и ракеты». (ajunews.com) За этим стоит не только гуманитарная забота, но и вопрос: как далеко зайдёт американская стратегия и насколько Сеулу безопасно продолжать ставку на союз с страной, чьи операции раз за разом поджигают энергопоставки из региона, от которого Корея критически зависит.

Китай, напротив, использует США в роли удобного контрастного фона. В репортаже о международной конференции по Ближнему Востоку китайский бывший спецпосланник по региону У Сыко объясняет, что решение палестинского вопроса возможно лишь через реализацию принципа «двух государств», и возлагает особые надежды на «ответственную роль» Китая и стран региона, вроде Саудовской Аравии, в отличие от американской линии, которую он описывает как склонную к максимальному использованию экономического и политического влияния ради сиюминутных выгод. (finance.sina.com.cn) В этой оптике Вашингтон нужен Пекину скорее как «антипример» — государство, которое на словах защищает международный порядок, а на деле подрывает его односторонними санкциями и военными ударами, тем самым рекламируя китайскую модель «невмешательства».

Для Южной Африки разговор о США почти неизбежно вписывается в тему долгов, неравенства и двойных стандартов. В материалах южноафриканской прессы о стоимости войны с Ираном подчёркивается, что до 900 млн долларов в день, тратимых Пентагоном, — это не только проблема американского бюджета, но и симптом мира, где средства, которых так не хватает на борьбу с бедностью и климатическим кризисом, уходят на ракеты и боеприпасы. (news24.com) Для страны, ведущей острые дебаты о справедливой реформе глобальных финансовых институтов, иранская кампания США становится очередным аргументом в пользу переосмысления роли доллара и Вашингтона в мировой системе.

На этом фоне показательно, что даже в тех текстах, где авторы не склонны к антиамериканизму как таковому, всё чаще звучит мотив «усталости от войн США». Канадский премьер Марк Карни, чьи слова широко цитирует южноафриканская пресса, прямо говорит о «провале международного порядка»; корейские экономисты фиксируют, что каждая новая ближневосточная эскалация мгновенно превращается в «чёрную среду» для KOSPI и скачок цен на бензин; китайские стратеги видят в иранской кампании одновременно инструмент давления на Пекин и сигнал союзникам в Европе о том, кто по‑прежнему пишет правила игры. (news24.com)

Всё это создаёт парадоксальный образ: Соединённые Штаты остаются для Китая, Южной Африки и Южной Кореи центральным актором мировой сцены, без которого невозможно ни урегулирование на Ближнем Востоке, ни работа мировых рынков, ни реформирование международных институтов. Но одновременно Америка всё чаще воспринимается не как «лидер свободного мира», а как источник циклических шоков — военных, финансовых, политических. И если на Западе споры идут о том, как именно Вашингтон должен «вести», то в Пекине, Претории и Сеуле всё настойчивее звучит иной вопрос: сможет ли мир когда‑нибудь обезопасить себя от издержек этого лидерства — или же он обречён каждые несколько лет снова и снова платить цену за очередное американское решение о войне.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Иран, Украина и Латинская Америка в зеркале Вашингтона

Пока в Вашингтоне обсуждают очередные рейтинги и внутриполитические интриги, за пределами США картина выглядит совсем иначе. Для Бразилии, Украины и Южной Кореи «Америка» сегодня – это не абстрактный символ демократии, а очень конкретный набор решений Дональда Трампа: война против Ирана, попытки перезаписать архитектуру безопасности, доля ответственности США за исход войны в Украине и давление на Латинскую Америку. Общий фон в этих странах схожий: никто не спорит, что без США глобальную игру не сыграть, но все всё громче задают вопрос, не стала ли американская сила источником нестабильности, от которой они сами и страдают.

Первый и самый очевидный фокус – новая война США и Израиля против Ирана. Украинские издания, такие как «Українська правда», день за днём отслеживают эскалацию: от телефонного разговора Трампа с Нетаньяху и решения начать операцию против Ирана 28 февраля, до сообщений о «очень мощном ударе» 7 марта и угроз усилить бомбардировки в ответ на попытки Тегерана перекрыть Ормузский пролив.(pravda.com.ua) Здесь важно, что украинские авторы читают это не как отдельную ближневосточную кампанию, а через призму собственной войны. В анализах звучит сквозная мысль: чем глубже США заходят в иранский конфликт, тем меньше у Киева шансов вернуть американское внимание и вооружения. Украинские военные и эксперты прямо говорят о риске нехватки ракет для Patriot на фоне массированных ударов России по городам – это уже не теоретический сценарий, а обсуждаемая угроза.(reddit.com) В украинском медиапространстве Трамп представлен как лидер, который готов пойти на гигантский «геополитический обмен»: мир с Россией за счёт Украины – взамен на многотриллионные сделки и передышку для американской экономики. Один из обзоров резюмирует позицию: Вашингтон предлагает «мир до літа» в обмен на экономические пакеты с Москвой на десятки триллионов долларов, а прекращение военной помощи Киеву уже стало фактом.(fakty.com.ua) Тон – горький и прагматичный: союзник, на которого ставили как на экзистенциального, теперь рассматривает Украину как разменную монету в торге с Кремлём и Тегераном.

Именно в этой связке – Иран плюс Россия – Украина видит новую логику американской внешней политики. Внутри страны происходит болезненная переоценка роли США: аналитики и политики ещё недавно говорили о Вашингтоне как о «стратегическом партнёре № 1», теперь же доминирует формула «критически необходимый, но ненадёжный». В отчётах украинских исследовательских центров подчёркивается, что Украина стала заложницей «усталости» Вашингтона от долгих конфликтов и возвращения к транзакционному стилю Трампа: поддержка может быстро смениться давлением ради итоговой «сделки».(razumkov.org.ua) Эта дискуссия выходит за рамки антироссийского или антиамериканского дискурса – речь о том, насколько безопасно строить безопасность страны на воле одного, пусть и самого мощного, союзника.

Второй крупный пласт реакций связан с тем, как США перекраивают энергетическую и экономическую карту мира. Для Южной Кореи Иранская война – это, прежде всего, риск по нефти, логистике и курсу доллара. Корейская деловая пресса подробно разбирает, как удары США и Израиля по иранской инфраструктуре и блокирование Ормузского пролива разгоняют цены на Brent и ломают цепочки поставок, от которых зависят корейские нефтехимия и судоходство.(hankyung.com) В аналитических отчётах фигурирует знакомая формула: «геополитическое напряжение, вызванное США», одновременно поддерживает спрос на «тихие гавани» вроде золота и доллара и создаёт турбулентность, от которой корейский экспорт выигрывает и проигрывает одновременно. Парадокс в том, что Сеул объективно заинтересован в сильной американской военной позиции – прежде всего против Северной Кореи и Китая, – но именно экономика делает корейских аналитиков куда более осторожными в оценках. Для них Вашингтон – не только гарант безопасности, но и источник шоков, которые брокеры и корпорации вынуждены закладывать в модели.

В Латинской Америке же энергетическая и финансовая плоскость американской политики переплетается с вопросом суверенитета. Последние удары США по Венесуэле, которые в регионе уже интерпретируют как «интервенцию», вызвали всплеск комментариев о возвращении доктрины Монро в её жёстком варианте. В медиа по всей Латинской Америке подробно разбираются слова бывшей первой леди Бразилии Мишель Болсонару, заявившей, что действия США против Каракаса – это «начало конца авторитарного и криминального режима» и предупреждение «диктаторам, маскирующимся под демократов и защитников наркоторговцев».(en.wikipedia.org) Для правых и консервативных кругов региональное давление Вашингтона на режимы Венесуэлы и Кубы – долгожданный сигнал: США возвращаются в позицию «полицейского» Западного полушария. Для левых и умеренных – это угроза повторения сценариев XX века, когда смена режимов под эгидой борьбы с коммунизмом и наркотиками приносила гражданские войны и долговременную нестабильность.

Бразилия в этом контексте занимает особенно тонкую позицию. С одной стороны, между Трампом и Лулой фонит затянувшийся торговый конфликт: после решения Белого дома в 2025 году ввести 50‑процентные тарифы на ряд бразильских товаров в Бразилии до сих пор помнят, как Трамп официально записал политику правительства Лулы в угрозы национальной безопасности США.(en.wikipedia.org) С другой – Лула не может позволить себе разрыв с Вашингтоном: и из‑за зависимости от американского рынка, и из‑за более широкой борьбы за влияние в Латинской Америке. На этом фоне отмена запланированной на март встречи Лулы и Трампа в Вашингтоне из‑за удара США и Израиля по Ирану стала для бразильских комментаторов символом: американская политика на Ближнем Востоке теперь напрямую вмешивается в повестку Южной Америки. В материале Correio Braziliense подчёркивается, что, несмотря на отсрочку визита, диалог, по расчётам Бразилиа, должен был бы фокусироваться на торговле, тарифах и общих интересах, но эти планы сметаются логикой войны.(correiobraziliense.com.br)

Именно вокруг Ирана проявляется ещё одна общая линия реакций – отношение к американской «смене режимов». В Украине журналисты и эксперты напоминают, что изначальные лозунги Трампа и движения MAGA строились на отказе от «nation building» за рубежом, но теперь Белый дом откровенно говорит о смене власти в Тегеране как о цели.(pravda.com.ua) Украинские тексты полны тревоги: если Вашингтон так же прагматично будет относиться к смене власти в Иране, как и к будущему Украины, то любые гарантии международного права становятся бумажными. В Бразилии же аналитики вспоминают 2010 год и «Декларацию Тегерана» – попытку Бразилии и Турции выступить посредниками в иранском ядерном досье – и используют её как отправную точку для современных сравнений. В колонках подчёркивается, что тогдашний многосторонний формат был, по сути, проигнорирован США, а сегодня Вашингтон и Израиль действуют практически без оглядки на региональные инициативы.(correiobraziliense.com.br) Южнокорейские экономические обзоры, менее эмоциональные, но не менее критические, говорят о том же: удар по Ирану интерпретируется как типичный пример одностороннего решения США, вокруг которого потом вынуждены выстраиваться все остальные – от нефтяных компаний до азиатских правительств.(hankyung.com)

На этом фоне в Бразилии актуализируется тема возможного вмешательства США в собственную демократию. Политический обозреватель Жуан Паулу Шарло в интервью баийскому радио Metro 1 открыто рассуждает о рисках того, что Трамп может попытаться «дестабилизировать выборы в Бразилии» в 2026 году – как косвенным давлением, так и медийным влиянием.(metro1.com.br) Его аргумент строится на двух элементах: во‑первых, на воспоминании о бразильско‑американском дипломатическом кризисе 2025 года, когда Вашингтон использовал тарифы как инструмент политического давления; во‑вторых, на идеологической близости части бразильской правой, вокруг Мишель Болсонару и PL Mulher, к стилю и риторике Трампа. В таком прочтении США – уже не просто мощный внешний актор, а фактор внутренней политической борьбы: союз или конфронтация с Вашингтоном становится лакмусовой бумажкой для местных элит.

Украинский дискурс о Трампе и США сейчас во многом строится вокруг невоенного измерения – вопроса, насколько Вашингтон готов «обменять» украинскую территорию и суверенитет на большие сделки с Москвой и обнуление фронта для борьбы с Китаем и Ираном. В аналитических материалах появляются упоминания о так называемом «пакете Дмитрієва» – сценариях масштабных экономических соглашений между США и Россией на сумму примерно 12 триллионов долларов, который, по данным украинской разведки, обсуждался на уровне экспертов.(fakty.com.ua) Для украинской аудитории это звучит почти как повторение Ялты: великие державы договариваются о судьбах Восточной Европы, в то время как фронт и разрушенные города остаются украинской проблемой.

Интересно, что в Южной Корее эти же геополитические линии обсуждаются куда более технократично. В корейской экспертной среде доминирует не страх перед «сдачей союзников», а прагматичный расчёт: как американская концентрация на Иране и переговорах с Россией повлияет на готовность Вашингтона сдерживать Китай и Северную Корею, и какие экономические «побочные эффекты» понесёт Сеул. В отчётах инвестиционных домов США чаще фигурируют как генератор волатильности, чем как моральный авторитет: рост ставок ФРС, скачки цен на нефть из‑за Ормуза, новые санкционные режимы.(hankyung.com) Эта оптика демонстрирует характерную для Восточной Азии «деполитизацию» Америки: важны не заявления Трампа, а кривая доходности и фрахтовые ставки.

Если собрать всё вместе, вырисовывается парадоксальная картина. В Латинской Америке многие по‑прежнему смотрят на США как на силу, способную «наказать диктаторов» – в Венесуэле, на Кубе, возможно, и в самой Бразилии в представлении части правых. На Украине – наоборот: США всё больше воспринимаются как циничный игрок, готовый к сделкам за спиной союзников, хоть при этом и остающийся единственным, кто способен сдерживать Россию. В Южной Корее Америка – одновременно незаменимый военный щит и источник экономических турбулентностей. Во всех трёх случаях «Америка Трампа» – это не идеологический маркер, а набор крайне материальных последствий: тарифы, ракеты, танкеры с нефтью, падения и подъёмы фондовых индексов.

То, чего почти не увидишь в самой американской публичной дискуссии, становится очевидным, если смотреть из Бразилии, Киева или Сеула: мир всё меньше воспринимает США как стабильную «опору». Одни – как Мишель Болсонару – приветствуют возвращение Вашингтона к грубой силе как к способу «навести порядок».(en.wikipedia.org) Другие – как украинские журналисты и эксперты – видят в тех же действиях угрозу самому принципу, что союзник не должен превращаться в арбитра, торгующего чужими территориями.(nbuviap.gov.ua) А на биржах Сеула просто считают, во сколько обойдётся миру ещё одна «очень мощная» американская операция на другом конце планеты и как переложить её стоимость на цены акций и фьючерсы на нефть.

❮ ❯

Как США выглядят издалека: Южная Африка, Корея и Украина на фоне иранской войны и американских...

На рубеже марта 2026 года образ США в мире снова формируется не из абстрактных рассуждений о «гегемонии», а вокруг очень конкретных событий. Взрыв американско‑израильской войны против Ирана, удары по посольствам США и ответные бомбардировки, спор о цене этой кампании для Вашингтона, предстоящие президентские выборы в США и судьба помощи Украине — всё это проецируется в медиапространстве от Претории до Сеула и Киева. Южноафриканские аналитики обсуждают стратегию США на Ближнем Востоке и её цену для американской экономики, корейские эксперты пропускают через привычную призму треугольник «США — Китай — технологии», а украинские колумнисты и политики смотрят на Америку прежде всего как на гаранта или, напротив, как на потенциально ненадёжного донора безопасности.

Крупнейший англоязычный портал Южной Африки News24 в последние дни фактически превратился в ленту о войне США и Израиля против Ирана. В аналитическом материале об американских бомбардировках Тегерана автор подчёркивает: «Соединённые Штаты вновь путают своё непревзойдённое умение разрушать с воздуха с возможностью диктовать политический исход» — и констатирует, что у Вашингтона нет ясного «политического эндшпиля» в Иране, есть только теория разрушения. Этот тезис подан как уже знакомый для стран Глобального Юга паттерн поведения США, от Афганистана до Ливии, и звучит на южноафриканской аудитории почти как предостережение против веры в американские «хирургические операции» как путь к стабильности. В другой статье того же издания подсчитано, что война с Ираном стоит США около 900 миллионов долларов в день, а общий счёт за первые 100 часов превысил 3,7 миллиарда. Как отмечается в анализе для News24, это бьёт не только по американскому бюджету, но и по основе лозунга «America First»: консервативная база Дональда Трампа оказывается расколотой между желанием продемонстрировать силу и страхом утонуть в новых бесконечных войнах.

Южноафриканские обозреватели здесь демонстрируют то, что редко видно в американской дискуссии: они смотрят на США как на державу, чьи действия на Ближнем Востоке автоматически переотражаются в Африке через цены на нефть, риски для торговых маршрутов и ресурсы, которые могли бы пойти на поддержку развития. Как отмечает автор аналитики для News24 в своей разборке американских ударов по Ирану, «у США снова нет стратегии выхода, только стратегия бомбардировок», и это, по сути, диагноз всей архитектуры американской внешней политики, которая, по мнению африканских критиков, по-прежнему ориентирована на силовой ответ, а не на долгосрочное политическое урегулирование. В другом материале того же портала подчеркивается, что война обнажила и дисбаланс союзнических отношений: премьер‑министр Канады Марк Карни в беседе с News24 прямо сказал, что США не консультировались с ключевыми партнёрами перед ударами по Ирану, назвав происходящее «провалом международного порядка». Тем самым южноафриканские издания встраивают конфликт в более широкую дискуссию: не только о том, «правы» ли США в конкретном эпизоде, а о том, насколько американский стиль односторонних действий подрывает доверие к глобальным правилам, на которых держится и их собственная внешняя торговля.

С другой стороны, та же южноафриканская пресса тщательно следит за внутренней американской политикой как за фактором глобальной предсказуемости. Новость о смене министра внутренней безопасности США — о том, что Трамп выдвинул сенатора Маркуэйна Маллина на замену Кристи Ноэм, — подана не как кадровая сенсация, а как индикатор эволюции миграционной и антитеррористической повестки Вашингтона. В материале News24 подчёркивается, что прежняя глава DHS подвергалась критике за поспешные заявления о «домашнем терроризме», и что, несмотря на смену лиц, реальная иммиграционная политика по‑прежнему сосредоточена в руках аппаратчика Стивена Миллера. Такой ракурс характерен именно для стран, где чувствительны решения США по визам, санкциям и контролю над капиталами: Южная Африка читает американскую внутриполитику сквозь призму того, как она может отразиться на движении людей и денег между континентами.

В Южной Корее повестка вокруг США гораздо менее эмоциональна и сосредоточена на экономике и технологиях. Здесь Соединённые Штаты — это в первую очередь рынок, технологический конкурент и регулятор, задающий рамки для корейского экспорта от чипов до электромобилей. В аналитических отчётах, публикуемых на базе корейского делового медиахолдинга Hankyung, тема «США» почти всегда выглядит как столбец в таблице: рост американского рынка, квартальная динамика продаж в США, прогнозы CAGR по сравнению с Китаем и Индией. Один из недавних брифингов по глобальной автоиндустрии подчёркивает, что сейчас США и Индия демонстрируют ожидаемый темп роста примерно 15% до 2030 года, тогда как Китай оценивается лишь в 6%. Такой сдвиг, по мнению аналитиков, заставляет корейские компании переориентировать экспорт и инвестиции: США рассматриваются как ключевой премиальный рынок для корейских электромобилей и батарей, в то время как в Китае корейцы уходят от гонки объёмов к нишевой стратегии. При этом указывается и на проблему: «американский» рынок электромобилей, по данным аналитического отчёта, в последнее время демонстрирует слабость, особенно для корейских производителей, а конкуренция обостряется не только со стороны местных брендов, но и со стороны китайских компаний, заходящих на другие регионы и отбирающих долю у корейской «большой тройки» на европейском рынке.

Параллельно корейские академические и экспертные круги обсуждают стратегическое соперничество США и Китая как определяющую рамку для собственной технологической политики. В аналитическом документе, подготовленном при участии Sungkyunkwan University, подчёркивается, что в стратегических отраслях — ИИ, полупроводники, квантовые технологии — «соревнование усиливается, и особенно США и Китай ведут тотальную войну за технологическое первенство и таланты». Авторы документа констатируют, что суммарный индекс ключевых технологий Кореи пока отстаёт, и призывают к выстраиванию собственного баланса между альянсом с США и необходимостью работать на китайском рынке. Подтекст понятен: корейские компании зависят от американского доступа к технологиям и рынку, но и не могут игнорировать Китай; любой новый виток американских экспортных ограничений по чипам, квантовым системам или ИИ, о которых в отчёте говорится как о вероятном, ставит Сеул в ещё более сложное положение.

Интересно, что в корейских деловых медиа США редко выступают как «военная держава» или источник ценностных конфликтов — куда чаще, как ещё один, хоть и чрезвычайно важный, параметр в уравнении о марже, тарифах и цепочках поставок. В одном из обзоров корейского рынка отмечается, как «американское потепление» — льготные режимы и спрос из США — поддерживают корейские отрасли вроде судостроения и электроэнергетики, и это выстраивается в ряд с китайскими стимулами и европейским «зелёным курсом». Так формируется специфически азиатский взгляд: Америка — это не «мировой полицейский», а часть экосистемы глобального капитализма, где любой политический шаг в Вашингтоне транслируется в проценты рентабельности корейских корпораций.

Совершенно иначе США выглядят из Киева. Для украинского медиаполя Америка — это, прежде всего, страна, от решений которой зависит продолжительность и исход войны. В свежем материале, который цитирует Lenta.ru, украинские политики спорят с популярным тезисом, что исход американских выборов автоматически определит объём помощи Украине. Один из депутатов Верховной Рады Дмитрий Разумков, бывший спикер парламента, ранее высказывал опасение, что на фоне падения рейтингов республиканцев Трамп может потерять интерес к украинскому конфликту, что обернётся тяжелейшими последствиями для Киева. Однако другие украинские собеседники настаивают, что помощь стала частью более глубоких институциональных обязательств США, и не сводится к воле одного президента. Их позиция отражает внутренний страх перед «синдромом Афганистана», но и осознание того, что украинское выживание нельзя строить на ожидании бесконечно щедрых пакетов из Вашингтона.

Параллельно украинская и дружественная ей восточноевропейская аналитика пытается встроить войну США против Ирана в собственную картину безопасности. В материале, пересказанном белорусским оппозиционным порталом «Хартия’97», эксперты американского Института изучения войны (ISW) подчёркивают, что Украина обладает уникальным опытом борьбы с иранскими дронами «Шахед» и другими вооружениями иранского происхождения, и этот опыт уже востребован США в ближневосточной кампании. В публикации отмечается, что Вашингтон запросил у Киева помощь в защите баз и личного состава на Ближнем Востоке, а президент Украины дал соответствующее поручение военным. Аналитики ISW делают важный вывод: постоянные инвестиции в украинский ВПК и его институциональные знания важны не только для самой Украины, но и для США и их союзников, то есть превращают страну в экспортёра безопасности, а не только её потребителя. Для украинской аудитории это сигнал: чтобы остаться в повестке США, нужно быть полезным не только как жертва агрессии, но и как партнёр, укрепляющий американскую оборону и влияющий на расклад сил против Ирана и других противников США.

При этом в украинском и околоукраинском дискурсе звучат и более трезвые, иногда болезненные оценки американской политики. В комментариях, цитируемых рядом российских и европейских изданий, украинские военные эксперты и чиновники признают, что Ближний Восток объективно отвлекает внимание и ресурсы Вашингтона от войны в Европе. Новый виток конфликта с Ираном вызывает опасения, что поставки боеприпасов и систем ПВО Украине будут замедлены. В ответ украинские политики пытаются публично демонстрировать понимание американских ограничений и делать ставку на долгосрочные договорённости и копродукцию вооружений, в том числе совместное производство ракет и дронов с американскими компаниями. В этом угадывается новая модель отношений: не «помощь до победы», а переоформление связки «Украина — США» в промышленно‑военный альянс.

Если сопоставить эти три региональные оптики, вырисовываются несколько общих тем. Во‑первых, война США и Израиля против Ирана воспринимается повсюду как тест на способность Вашингтона мыслить стратегически, а не только тактически. Южноафриканские аналитики критикуют отсутствие «политического эндшпиля» и предупреждают, что миллиарды, уходящие на бомбардировки, подрывают и без того хрупкий американский бюджет, что отзывается на курсах валют и инвестициях в развивающиеся рынки. Украинские эксперты, наоборот, пытаются встроиться в эту войну как часть решения: если Украина помогает США сбивать иранские дроны, то у Вашингтона будет меньше соблазна «устать» от украинского направления. В корейском же дискурсе Иран почти не фигурирует: гораздо важнее, как новая конфронтация повлияет на цены на нефть, на американский спрос и на продолжение технологического давления на Китай, от которого зависят корейские экспортёры.

Во‑вторых, все три пространства смотрят на американские внутренние процессы — от борьбы в окружении Трампа до дебатов о миграции — как на источник внешних рисков. Для ЮАР это риск сокращения экономического присутствия США в Африке и усиления региональной нестабильности; для Кореи — непредсказуемость тарифной и технологической политики в отношении китайских и корейских товаров; для Украины — экзистенциальный вопрос, продолжатся ли поставки оружия и финансирования. При этом только украинская пресса наделяет американских лидеров почти персоналистской ролью: имена Трампа и Байдена в украинских текстах — это всегда вопрос «будут ли у нас боеприпасы через полгода». Южноафриканские и корейские аналитики обсуждают тех же фигур скорее как переменные в больших моделях — бюджетных, энергетических, технологических.

Наконец, очень показателен тон. Южная Африка говорит о США языком критической, но прагматической дистанции: «они — сверхдержава, чьи ошибки мы оплачиваем косвенно». Южная Корея говорит языком бухгалтерского баланса и инновационной гонки: «они — партнёр и конкурент, от которого нельзя оторваться без потерь». Украина же говорит языком зависимости и попытки её преодолеть: «они — опора, но нам надо стать незаменимыми, чтобы эта опора не исчезла». В сумме это создаёт многослойный портрет Америки, далёкий от представления о едином «анти‑американизме» или, наоборот, о монолитной вере в США. Мир в 2026 году смотрит на Вашингтон уже не как на центр, вокруг которого всё вращается, а как на мощный, но не единственный узел сетей — финансовых, военных, технологических — в которых каждый регион пытается найти выгодную для себя конфигурацию.

❮ ❯

«Мир любой ценой?» Как США снова стали нервным центром мировых споров — от Украины до Ирана

Сегодня, весной 2026 года, обсуждение США в зарубежной прессе и экспертных кругах концентрируется вокруг нескольких взаимосвязанных сюжетов. На первом плане — попытка Вашингтона навязать свое видение завершения войны в Украине, появление вокруг этого нового американского «совета мира» и архитектуры безопасности, а также то, как это ломает или переформатирует отношения США с Европой и Украиной. На этом фоне развернулась новая война США и Израиля с Ираном, которая заставляет и европейцев, и восточноазиатские общества — от Германии до Южной Кореи — по‑новому смотреть на американскую стратегию силы, на использование баз и инфраструктуры, на риски для энергетики и глобальной экономики. Наконец, по мере того как второе президентство Дональда Трампа набирает обороты, все острее звучит вопрос: где проходит граница между «America First» и ответственностью глобального гегемона.

Первый крупный узел споров — американский «мирный план» по Украине и сопутствующий ему замысел реформировать международные институты под эгидой Вашингтона. Европейские и украинские источники, а также российские и ближневосточные медиа, по‑разному, но сходно описывают суть: Вашингтон пытается перевести войну в формат управляемой сделки, где ключевые параметры — не только судьба украинских территорий, но и сама конфигурация мировой безопасности. В русскоязычной прессе много ссылок на проект плана из 28 пунктов, приписываемого администрации Трампа, который, по сообщениям, требовал бы от Киева «значительных уступок» — передачи России всего восточного Донбасса, фактического признания контроля Москвы над рядом других территорий, отказа от вступления в НАТО и проведения выборов в сжатые сроки под внешним надзором, с созданием особого «совета мира» во главе с американским президентом, ответственным за реализацию сделки. Об этом, ссылаясь на публикации Wall Street Journal, подробно писали российские издания вроде «Взгляд» и Meduza, анализируя, насколько реальны такие условия и чем чревата для Украины попытка Вашингтона «закрыть» войну на этих основах. В одном из таких разборов мирный план Трампа прямо описывался как документ, по которому «Украина должна сдать Донбасс, сократить численность ВСУ и отказаться от НАТО», а эффект этого плана для украинской политики и российской позиции обсуждался как часть более широкой стратегии США по переупаковке европейской безопасности под свои долгосрочные приоритеты. Подобные интерпретации усиливают представление, распространенное в российском и части европейского дискурса, что Белый дом ищет «мир любой ценой» — но ценой прежде всего Украины.

В самой Украине реакция на американские инициативы куда более комплексная и противоречивая. На уровне официального дискурса Владимир Зеленский и его команда балансируют между необходимостью сохранять американскую поддержку и жесткой внутренняя линией: никаких территориальных уступок, мир возможен только на условиях восстановления суверенитета. В ноябре 2025 года, комментируя версии «плана США», Зеленский публично подчеркивал, что Киев «не пойдет на территориальные уступки», а любые переговоры будут идти только вокруг полного прекращения огня и вывода войск. Эту позицию местная и зарубежная пресса сопоставляла с утечками о том, что Вашингтон ожидает скорого ответа Киева на свои предложения, что создавало ощущение давления: либо согласие на болезненный компромисс, либо риск потери части американской военной и финансовой поддержки. В украинском публичном пространстве вслед за этим появились два мощных пласта дискуссий: один — о допустимости компромисса ради спасения жизни и сохранения государства, другой — о том, не превращается ли Украина в пешку в игре США и России. Как отмечала в аналитическом тексте Чатэм-хаус, опросы в начале 2026 года фиксируют, что более половины украинцев категорически отвергают идею вывода войск с еще контролируемой части Донбасса в обмен на западные гарантии безопасности. На этом фоне любые намеки из Вашингтона на «реалистичный мир» воспринимаются частью общества не как забота о безопасности, а как попытка переложить на Украину цену за восстановление отношений США–Россия и снижение рисков для американской внутренней политики. Для многих в Киеве ключевой страх звучит так: мы можем потерять не только территории, но и субъектность, если финальный формат мира будет писаться в Вашингтоне и Москве, а не в Киеве и Брюсселе.

Совсем иначе, но вокруг тех же американских инициатив строится европейская дискуссия. В Германии и шире в ЕС сегодня доминирует мотив: да, без США никуда, но Вашингтон больше не гарант глобального «общего блага» — он прежде всего торгуется за свои интересы. Немецкая пресса и аналитические центры активно обсуждают и сам «план мира», и сопутствующую идею Трамповского «Совета мира» — альтернативного или параллельного механизма к Совбезу ООН, в котором США получают непропорционально большую роль. В немецкоязычном сегменте эту инициативу часто описывают как попытку «вывести мировую безопасность из ООН и НАТО в персонализированный, слабо контролируемый формат, где ключевые решения завязаны на волю одного-двух лидеров». Одновременно в экспертной среде, например в исследованиях берлинского фонда SWP, звучит вопрос: не означает ли это, что Европе предстоит окончательно брать на себя основную ношу по поддержке Украины, раз США видят свою задачу в как можно более быстром и управляемом «снятии украинского вопроса с повестки». Этот мотив ярко отражен и в недавней колонке Chatham House: там подчеркивалось, что в 2025 году европейская военная помощь Украине выросла на две трети, а ЕС утвердил многолетний пакет в 90 млрд евро на 2026–27 годы — и на этом фоне европейцы чувствуют, что Вашингтон, по сути, стремится «капитализировать» европейские усилия, превратив их в рычаг давления на Киев ради удобной для США сделки.

На этом фоне Германия становится удобной линзой, через которую виден разрыв ожиданий между Европой и США. Немецкая внутренняя дискуссия взорвалась после Мюнхенской конференции по безопасности, где канцлер Фридрих Мерц, недавно избранный на волну «жесткой реальности», попытался одновременно дистанцироваться от Вашингтона и подтвердить приверженность НАТО. Один из характерных комментариев в левой газете taz вышел под заголовком «Der Kniefall von Washington» — «Вашингтонский поклон», где автор Стефан Райнеке критиковал канцлера за то, что тот, приехав к Трампу просить снижения тарифов и большей поддержки Украины, фактически легитимировал новую войну США и Израиля против Ирана, публично заявив, что Германия поддерживает этот конфликт. В статье подчеркивалось, что Мерц «говорит о том, что Европа должна научиться языку Machtpolitik, политики силы, но при этом соглашается со всеми ультиматумами Вашингтона» — и это, по мнению автора, превращает Германию в заложника американской военной логики. В радиопередачах Deutschlandfunk, собирающих международную прессу, регулярно цитируют и британскую, и французскую аналитику, предупреждающую: предложение США о расширении роли курдских сил и использовании баз на Ближнем Востоке ради удара по Ирану увеличивает риск «хаотической гражданской войны и дальнейшей фрагментации региона», как писала в недавней редакционной статье The Guardian. Именно немецкая публичная сфера сегодня тщательно взвешивает: как далеко можно идти за США, не потеряв собственную стратегическую автономию и не превратившись в соучастника конфликтов, которые европейское общество в массе своей воспринимает как дестабилизирующие.

Восточная Европа в этом сюжете звучит двояко. С одной стороны, польские и балтийские комментаторы нередко подчеркивают, что американские инициативы по миру в Украине они видят не как «предательство Киева», а как реакцию на усталость американского общества и необходимость не дать России выиграть за счет затягивания войны. Так, в польской газете Myśl Polska, которая хотя и не является мейнстримным, но заметным голосом национально-консервативного спектра, зазвучал парадоксальный тезис: «план Трампа — это не мирное соглашение, а позиция его администрации», отражающая, что «мир перестал быть однополярным, а влияние США сталкивается с растущим сопротивлением Китая, России, Индии и других стран». Автор указывал, что реальный мир возможен только через «серьезные закрытые переговоры», а не через «бумагу, написанную на коленке». В этом есть важный для понимания Восточной Европы нюанс: даже те, кто традиционно ориентируется на США, все чаще видят Вашингтон не как гаранта, а как еще одного игрока, который торгуется и допускает грубые тактические ходы.

Самая болезненная реакция на американский мирный активизм, естественно, в самой Украине. Здесь не только опросы, но и местные независимые аналитики и общественные деятели подчеркивают: давление США воспринимается как новая форма ограниченного суверенитета. Украинские эксперты в своих комментариях отмечают, что появление проекта многонациональных сил на территории Украины, которые, по задуманной европейцами схеме, должны «обеспечить восстановление вооруженных сил, безопасность неба и морей», еще сильнее усиливает тревогу: кто в конечном счете будет контролировать их мандат — европейские столицы, НАТО или Белый дом? Когда же информация о том, что Россия якобы «принципиально готова» принять американский план, всплыла в международной прессе, в украинском медиапространстве это породило ощущение, что Москва и Вашингтон могут договориться поверх головы Киева.

Второй крупный сюжет — новая война США и Израиля с Ираном и то, как она воспринимается в Европе, на постсоветском пространстве и в Восточной Азии. Здесь в немецкой и восточноевропейской прессе доминирует мотив: Вашингтон возвращается к логике силового управления Ближним Востоком, где удары, спецоперации и поддержка региональных союзников подаются как «локальные» акции, но на деле несут системные риски. Немецкие официальные брифинги МИД и правительства, фиксируемые на сайте Auswärtiges Amt и канцлера, осторожно напоминают: использование американцами авиабазы Рамштайн регулируется двусторонним соглашением, Германия соблюдает свои обязательства, но не воюет на Ближнем Востоке напрямую. Однако в парламенте и медиа звучит критика: если Рамштайн является ключевой логистической платформой для операций США и Израиля, не несет ли Германия политическую и моральную ответственность за последствия авиаударов по иранским объектам и инфраструктуре. Параллельно аналитики предупреждают о рисках для поставок нефти и газа: любое обострение с участием Ирана неминуемо бьет по энергетическим рынкам, а значит — по экономике Германии, которая уже пережила несколько лет турбулентности из‑за разрыва с Россией.

В постсоветском и ближневосточном медиа‑пространстве, к примеру в грузинском издании JNEWS, конфликт США и Израиля с Ираном анализируют через призму региональных элит и возможностей. Эксперты, опрошенные этим порталом, отмечали, что удар иранских беспилотников по объектам в Нахичевани усилил тревогу в странах Южного Кавказа, но одновременно война США и Израиля с Ираном открывает для местных правительств окно возможностей — перераспределение транзитных потоков, усиление собственной роли в региональной архитектуре безопасности. Эти голоса подчеркивают, что официально ни одна из стран Южного Кавказа пока не решила «встать на чью-либо сторону», и в этом — новая реальность: государства стараются играть между Вашингтоном, Москвой, Тегераном и Брюсселем, не закрепляясь жестко ни за одним лагерем.

Третий сквозной мотив, объединяющий реакции Германии, Украины и широкой русскоязычной среды, — растущая усталость и недоверие к тому, как США используют свое лидерство. Немецкие консервативные и либеральные комментаторы спорят о том, возможно ли продолжать строить европейскую стратегию, исходя из предположения о «предсказуемой Америке». В одном из немецких аналитических обзоров, публиковавшемся в конце 2025 года, бывший постпред США при НАТО Иво Даалдер был процитирован с тезисом о том, что Европа стоит перед выбором: считать ли «тактические победы» — отдельных пакетов помощи Украине, санкций против России — достаточными, чтобы выиграть «стратегическую войну» за сохранение трансатлантического альянса. Однако часть немецких авторов уже отвечает на это отрицательно: по их мнению, глубокий разрыв между ЕС и «Америкой Трампа» в вопросах России и Украины — не временное недоразумение, а новый структурный факт.

В русскоязычной аналитике — как в украинской, так и в российской — появляется другой, но не менее показательный мотив: США больше не могут и не хотят нести бремя «универсального арбитра», и потому вынуждены торговаться, идти на сделки, которые еще десять лет назад казались бы неприемлемыми. В подкасте Meduza, подробно разбирающем новый американский мирный план, звучала мысль: американская администрация фактически признает пределы своей способности «додавить» Россию экономически и военным путем и потому переходит к логике «фиксируем конфликт на приемлемом для нас уровне, даже если это не тот уровень, на котором Россия была бы окончательно отброшена». Политический эффект внутри США здесь тоже важен: Трамп продает избирателям образ «человека, который умеет заканчивать войны», а за пределами страны это воспринимается как цинизм и готовность пожертвовать принципами ради электорального результата.

Даже там, где США по‑прежнему остаются незаменимым партнером — как в Германии или Украине, — растет слой дискуссий о том, что любой союз с Вашингтоном сегодня должен строиться на гораздо более жестком расчете, а не на вере в «общие ценности». Для европейцев это означает усиление собственной оборонной промышленности, создание параллельных форматов — от европейской инициативы многонациональных сил в Украине до попыток реформировать ООН без опоры на США. Для Украины — поиск способов так встроить американские инициативы, чтобы они не разрушили внутреннюю легитимность власти и не деморализовали общество. Для русскоязычных и ближневосточных комментаторов — переосмысление самого феномена американского лидерства: больше не как однозначного «имперского зла» или «оплота демократии», а как сложного, противоречивого актора, одновременно несущего и риски, и возможности.

Наконец, есть еще одна, менее заметная, но важная линия: отношение внеевропейских держав к американскому мирному активизму и ближневосточной войне. В комментариях японских, турецких и южнокавказских экспертов, попавших в русскоязычные и европейские медиа, чувствуется стремление играть на противоречиях США с Европой и Россией, извлекая выгоду — будь то в виде новых контрактов, транзитных маршрутов или политического веса. Японский премьер Сигэру Исиба, которого цитировали в одной из российских новостных лент, довольно жестко заметил, что Украина должна осознать: без помощи США она воевать не сможет, и это якобы дает Вашингтону право диктовать условия мира. Однако тот же комментарий указывает и на другую грань: такая зависимость выгодна и России, которая получает возможность ужесточать свои требования, если видит, что Вашингтон и Москва фактически ведут совместную игру по навязыванию Киеву компромисса.

Все эти разрозненные голоса — от берлинских редакционных колонок и киевских вечерних обращений до аналитики Chatham House и постсоветских новостных сайтов — складываются в общую картину. США остаются центральным игроком, без которого ни украинскую войну, ни ближневосточный кризис, ни реформу глобальных институтов не решить. Но именно потому к каждому шагу Вашингтона предъявляются сегодня совершенно иные требования, чем десять или двадцать лет назад. Европейцы требуют реального соучастия и учета их вклада и рисков, украинцы — уважения к собственному суверенному выбору и границам компромисса, страны Юга и постсоветского пространства — права не втягиваться автоматически в американские войны. В этом смысле нынешний момент — тест не только для США, но и для всего «коллективного Запада»: удастся ли превратить попытку «мира любой ценой» в честную, пусть и болезненную, переустановку правил, или же мир увидит очередной вариант сделки великих держав за счет тех, кто оказался на линии фронта.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: война с Ираном, Украина и тарифный шок для Южной Африки

Американская повестка снова стала главной темой для зарубежных колонок и экспертов – но сегодня разговор о США разорван между несколькими фронтами. В российской и украинской прессе внимание приковано к роли Вашингтона в войне с Ираном и в «затормозившихся» переговорах по Украине. В Южной Африке образ США сейчас формируется прежде всего через призму торговых войн и 30‑процентных тарифов, которые ударили по рабочим местам и экспортной модели страны. При этом везде звучит один вопрос: насколько Соединённые Штаты по‑прежнему способны управлять кризисами, которые сами же и запускают, и как их нынешняя политика отзывается на локальные интересы.

Центральной темой в России, Украине и в значительной части глобальной прессы стала американо‑израильская война с Ираном, начавшаяся массированными ударами США и Израиля по иранским объектам 28 февраля 2026 года. Российские издания подчёркивают, что это не просто эпизод на Ближнем Востоке, а конфликт, который будет «затяжным» и надолго втянет Вашингтон в регион. Видеокомментарий газеты «Взгляд» под характерным заголовком «Война с Ираном – это надолго» строится вокруг идеи, что нападение США и Израиля неизбежно перерастёт в войну на месяцы, а не недели, и уже вовлекает других противников Вашингтона: авторы ссылаются на анализ в The Washington Post, где отмечается, что ещё один крупный соперник США фактически вступил в игру. По их мысли, это демонстрация того, что американское сдерживание трещит по швам, а круг противников расширяется, даже если официально они не объявляют о прямом участии. (vz.ru)

Через ту же призму смотрят на происходящее и российские переводы западных консервативных авторов. ИноСМИ пересказывает статью The American Conservative под заголовком «Затяжная война с Ираном ослабит американское сдерживание Китая и России», в которой утверждается, что максимум, на что может рассчитывать Вашингтон, – раскол внутри иранских вооружённых сил и риск гражданской войны, которая обрушит регион в ещё больший хаос. Там же подчёркивается, что Китай, Россия и КНДР сейчас «сдерживаются» лишь потому, что считают прямую агрессию против США слишком затратной, но внимательно выискивают «малейшие признаки слабости» американской мощи. (inosmi.ru) В российской интерпретации это читается как подтверждение многолетнего нарратива: США увязают в ненужных войнах, теряя способность давить на Москву и Пекин.

Украинская повестка связывает войну США и Израиля с Ираном с совершенно другим набором страхов – судьбой переговоров с Россией и рисками сокращения западной помощи. Газета.ru в политическом разборе о трёхсторонней встрече России, Украины и США в Женеве напоминает, что новый раунд переговоров, который должен был пройти 5–6 марта, был «поставлен на паузу» после того, как Владимир Зеленский сообщил: США и Израиль начали военную операцию против Ирана. (gazeta.ru) Для украинской аудитории это выглядит как болезненное подтверждение уязвимости Киева: ключевой союзник в любой момент может переключить внимание на другой театр военных действий. Украинские и российские телеграм‑каналы, которые цитируются в местной прессе, уже спекулируют на тему того, как новая война скажется на поставках вооружений, запасах ракет‑перехватчиков PAC‑3 и сроках, на которые Запада хватит для одновременной поддержки Украины и ближневосточной кампании. Российский перевод аналитики Morgan Stanley, опубликованный на Investing.com, подчёркивает, что ограниченное производство перехватчиков и необходимость их пополнения будут одним из факторов, который может затянуть активные боевые действия с Ираном. (ru.investing.com) В Киеве это читается не только как финансовый, но и как военно‑технический сигнал: ресурсный «ковёр» под Украиной может постепенно стягиваться.

Отдельный пласт дискуссии в России и Украине касается того, как нынешняя война с Ираном вписывается в уже идущий украинский конфликт. В российских обзорах о ходе «специальной военной операции» подчёркивается, что переговорный процесс «завис в тумане», а американские поставки оружия Украине «могут быть сведены к минимуму» из‑за вспыхнувшего ближневосточного конфликта. (tenchat.ru) Для российских комментаторов это аргумент в пользу стратегического терпения: мол, война на истощение, дожидаясь, пока США отвлекутся и выгорят. Украинские голоса, напротив, настаивают на том, что именно сейчас, пока США вовлечены в несколько кризисов, Киеву опасно идти на уступки; в украинских интервью европейским СМИ Владимир Зеленский подчёркивает, что Украина «не намерена выводить войска» с Донбасса, сигнализируя, что внутреннее окно для компромисса сужено. (gazeta.ru)

На этом фоне уникальным выглядит южноафриканский ракурс: здесь США обсуждают прежде всего не как военную сверхдержаву, а как торгового гегемона, от чьих решений зависят десятки тысяч рабочих мест. Восприятие Америки в ЮАР в последние месяцы почти полностью определяется «освободительными тарифами» администрации Трампа – 30‑процентными пошлинами на широкий спектр южноафриканских товаров, которые вступили в силу в августе 2025 года. Правительственные структуры в Претории в серии заявлений подчёркивали, что экспорт в США составлял около 8% всех южноафриканских поставок, и называли тарифы «непонятными», особенно учитывая, что доля ЮАР в общем импорте США не превышает четверти процента. (parliament.gov.za) В официальных заявлениях правительства говорится, что столь высокий тариф «делает наши товары менее конкурентоспособными» и подрывает инвестиционную привлекательность страны как производственного хаба для американского рынка.

Южноафриканские экономисты и бизнес‑ассоциации в колонках для местной прессы идут дальше сухой статистики. Профессор Рэймонд Парсонс в комментарии Sunday Times Daily отмечает, что решение США о 30‑процентном тарифе «не есть добрые вести для южноафриканской экономики» и что его потенциальный негативный эффект «не следует недооценивать», особенно с учётом и так высокой безработицы. По его словам, такие пошлины выступают «существенным сдерживающим фактором для прямых иностранных инвестиций», прямо подрывая роль ЮАР как производственной базы для американского потребителя. (timeslive.co.za) Аналитики Economic Research Southern Africa в специализированном исследовании моделируют рост средневзвешенной пошлины для южноафриканского экспорта в США с 0,4% до 16,8% и предупреждают: к середине 2026 года совокупные потери рабочих мест могут достичь 30–50 тысяч, усиливая риск социального напряжения в промышленных регионах. (econrsa.org)

На этом фоне важным психологическим рубежом стала февральская новость из Вашингтона: Верховный суд США признал незаконными часть глобальных тарифов администрации Трампа, открыв путь к их снижению. Южноафриканские СМИ встретили это с осторожным облегчением. Business‑издание IOL писало, что после решения суда тарифы для ЮАР могут быть скорректированы до 15%, а не 30%, хотя бизнес настаивает, что «только 2026 год покажет реальное влияние» этого решения. (iol.co.za) В колонке Semafor об этом событии южноафриканские бизнес‑лидеры описаны как «облегчённые, но не обольщающиеся»: да, шок ослаблен, но доверие к предсказуемости американской торговой политики подорвано, и многие компании форсируют диверсификацию рынков. (semafor.com) Параллельно идёт демонстративный разворот к Китаю: как сообщало Associated Press, Претория подписала рамочное соглашение о новом торговом договоре с Пекином, рассчитывая компенсировать часть потерь на американском рынке за счёт беспошлинного доступа ряда товаров, в том числе сельхозпродукции, на китайский рынок. (apnews.com) В результате в южноафриканском дискурсе США всё чаще описываются не как гарант открытой глобализации, а как источник «тарифного произвола», толкающего страну в объятия альтернативных партнёров.

Примечательно, что в Южной Африке война США и Израиля с Ираном обсуждается преимущественно через экономическую призму, а не через морально‑политические категории, доминирующие в Европе. BusinessTech в обзоре делового доверия за первый квартал 2026 года отмечает, что когда южноафриканский бизнес, казалось, начал выходить из затяжного ковидного спада, «война США в Иране» стала новым внешним шоком, грозящим цены на нефть в районе 100 долларов за баррель. Авторы успокаивают, что этот ценовой пик, вероятно, будет временным, и что южноафриканский Центробанк «воспринимает его как разовый шок», не требующий немедленного повышения ставок. (businesstech.co.za) Но сама постановка вопроса показательная: тогда как в Москве и Киеве спорят о стратегии Вашингтона и военном балансе, в Йоханнесбурге сравнивают влияние американских войн и тарифов на стоимость бензина, бюджет и уровень безработицы.

Есть и ещё один тихий, но важный мотив, который связывает все три страны в восприятии США: усталость от американской непредсказуемости. В российском и украинском дискурсе она выражается в скепсисе к способности Вашингтона удерживать сразу несколько фронтов. Комментарий с пересказом The American Conservative на ИноСМИ прямо говорит, что затянувшаяся война с Ираном «подрывает нашу мощь» в тот момент, когда соперники ищут признаки слабости; российские аналитики, цитируя это, по сути, используют американский же консервативный голос как обоснование для собственного тезиса: США больше не контролируют глобальную шахматную доску. (inosmi.ru) В Киеве это превращается в тревогу: зависимость от решения Конгресса США, от внутренних американских выборов и теперь уже от хода ближневосточной кампании делает будущее помощи крайне неопределённым, а возможность «усталости от Украины» – более реальной.

В Южной Африке та же непредсказуемость ощущается в другом измерении. Сначала – агрессивный тарифный шаг под риторикой «взаимности» и «справедливости для американских рабочих», затем – частичный разворот после решения Верховного суда, а параллельно – дискуссии в Вашингтоне о будущем преференциальной программы AGOA. Для южноафриканских экспертов это сигнал, что строить долгосрочные стратегии, полагаясь только на американский рынок и на «правила‑основанный порядок», стало рискованно. В аналитическом обзоре BNP Paribas о «устойчивости ЮАР перед лицом тарифов США» прямо говорится, что, несмотря на ожидаемый профицит бюджета и относительную макроустойчивость, страна вынуждена ускорять диверсификацию экспорта и адаптироваться к «чрезвычайно изменчивой» торговой среде. (economic-research.bnpparibas.com)

В этом многообразии голосов вырисовывается единый, хотя и неоднозначный образ. Для России Америка – перегруженный гегемон, увязший в войнах, чья «гиперактивность» в Иране и на Украине в перспективе только ослабляет её, открывая простор для Москвы и Пекина. Для Украины – всё ещё незаменимый покровитель, от решений которого зависит жизнь фронта и переговоров, но покровитель уставший, раздираемый внутренними конфликтами и втянутый в новые войны. Для Южной Африки – партнёр, способный в одночасье перевернуть экономические условия и тем самым подталкивающий страну к переориентации на другие центры силы.

Во всех трёх случаях отношение к США уже редко укладывается в простые схемы «друг–враг». Оно всё чаще напоминает отношение к стихии: её можно бояться, можно пытаться использовать, но рассчитывать на стабильность нельзя. И это, пожалуй, главное, что объединяет нынешние российские, украинские и южноафриканские разговоры об Америке – чувство, что эпоха предсказуемого американского лидерства закончилась, а то, что пришло ей на смену, пока что приносит больше рисков, чем уверенности.

❮ ❯

Вашингтон в зеркале Востока: как Израиль, Индия и Китай сегодня смотрят на Америку

В начале марта 2026‑го образ США в неамериканской оптике складывается не из абстрактных рассуждений о «лидере свободного мира», а из очень конкретных сюжетов: совместной с Израилем войны против Ирана, торговых и стратегических сделок с Индией, а также затянувшегося противостояния с Китаем, в котором Пекин все чаще говорит о «информационной войне» и «двойных стандартах». В Израиле обсуждают, выдержит ли «железный» союз с Вашингтоном испытание полноценной войной. В Индии спорят, не превращает ли Вашингтон Нью-Дели в инструмент своей ближневосточной политики и в заложника американо‑китайской конкуренции. В Китае же официальные медиа и эксперты трактуют последние действия США в регионе и риторику в адрес Пекина как продолжение стратегии сдерживания, где военный, экономический и ценностный дискурс сплетены в одно целое.

Центральная ось нынешних дискуссий — американско‑израильско‑иранская война, в которой участие США стало главным фактором и для региональной, и для глобальной реакции. В Израиле многие комментаторы подчеркивают личный выбор Биньямина Нетаньяху: он встраивает давнюю концепцию «экзистенциальной борьбы» с иранским режимом в рамку почти тотальной зависимости от Соединенных Штатов. Американские агентства, вроде Associated Press, обращают внимание, что, убедив Дональда Трампа расширить участие США в войне против Ирана, Нетаньяху одновременно усилил и риски для двусторонних отношений: война с режимом в Тегеране может обернуться для Вашингтона затяжным конфликтом с трудно прогнозируемыми последствиями, а для Израиля — ситуацией, когда американская поддержка окажется ограничена внутренней усталостью США от Ближнего Востока.(apnews.com)

Израильское общественное мнение — по данным опросов, вроде мартовского исследования Института демократии, — демонстрирует высокий уровень одобрения совместных операций против Ирана, но в аналитических и публицистических текстах в ивритской прессе присутствует лейтмотив: Израиль фактически «заложил» свою стратегию безопасности под продолжение американской вовлеченности. Несколько обозревателей предупреждают, что историческая «страховка» в виде автоматического американского вето и военной помощи больше не выглядит вечной, учитывая раскол в самих США по вопросу ближневосточных войн. Локальные колумнисты вспоминают опыт Ирака и Афганистана: там, где Вашингтон быстро входил в войну, он так же стремился из нее выйти, оставляя союзников с неполным или изменившимся мандатом.

Если израильская дискуссия сосредоточена на дилемме «как далеко зайдет американская поддержка», то индийский разговор об Америке строится вокруг вопроса «какой ценой для нас стоит эта поддержка». В последние дни индийская пресса на хинди изобилует тревожными оценками последствий войны с Ираном для энергетической безопасности Индии. Ряд редакционных статей отмечают, что уничтожение американскими силами иранского военного корабля «IRIS Dena» у берегов Шри‑Ланки — того самого, что незадолго до этого участвовал по приглашению Индии в международских учениях у Вишакхапатнама, — бьет по имиджу Дели как самостоятельного игрока, способного поддерживать отношения и с Вашингтоном, и с Тегераном. В газете «Hindi Saamana» эта сцена описывается с почти оскорбленным удивлением: корабль, прибывший в Индию как гость, вскоре после учений оказывается мишенью США.(hindisaamana.com)

Параллельно с военной повесткой, индийские комментаторы анализируют и экономическую составляющую отношений с США. Министр торговли и промышленности Пиюш Гоял на днях заявил, что Индия получила «самое лучшее» торговое соглашение по сравнению с конкурентами, подчеркивая снижение взаимных тарифов до 18% и возможность дальнейшего роста индийского экспорта на американский рынок.(ibc24.in) Но в ряде материалов с Райсина Диалог 2026 года индийские авторы заметно сдержаннее: слова американского замгоссекретаря Кристофера Ландау в Дели о том, что Вашингтон «не позволит Индии стать второй Китай и перегнать США», вызвали широкий резонанс. Как пишет портал «The Lallantop», эти заявления очертили «красную линию» американской экономической политики: сотрудничество с Индией да, но не в той степени, которая могла бы создать конкурента самому Вашингтону.(thelallantop.com)

На этом фоне возникают резко критические голоса. В аналитическом материале портала «Satyahindi» война с Ираном названа поводом для пересмотра индийской внешней политики: автор задается вопросом, не «капитулировало» ли правительство Моди под давлением США, отступив от многолетней линии «стратегической автономии». Указание на то, что из‑за конфликта под угрозой оказывается индийский импорт нефти из Ирана, связывается с историческими эпизодами давления Вашингтона — от угроз прекратить поставки зерна в 1960‑е до санкций по иранской нефти уже в XXI веке.(hindi.newsgram.com) Для части индийской интеллектуальной среды Америка остается партнером, чьи возможности нельзя игнорировать, но и чьи геополитические приоритеты постоянно требуют от Нью‑Дели балансировки между Вашингтоном, Тегераном, Москвой и Пекином. Отсюда и заголовки вроде «Сбалансированная дипломатия — единственно верный путь», где редакторы призывают не позволить ни США, ни Китаю монополизировать внешнеполитическую повестку Индии.(amritvichar.com)

Китайский разговор об Америке в марте 2026‑го звучит менее эмоционально, но более системно: США рассматриваются как источник одновременно военной угрозы, экономического давления и идеологического давления под лозунгом «прав человека» и «демократии». В свежей китайскоязычной редакционной статье южнокорейской «Hankyoreh» в пекинской версии подчеркивается, что американский удар по Ирану был нанесен «без какого‑либо основания в международном праве» и создает «хаос, ответственность за который Вашингтон перекладывает на других». Китайские и близкие к Пекину авторы, пересказывая этот тезис, видят в нем подтверждение собственной позиции: США, по их словам, привыкли действовать «через силу, а не через право», и таким образом подрывают тот самый международный порядок, защитником которого себя объявляют.(china.hani.co.kr)

В публикациях на китайских аналитических платформах, таких как «Toutiao», американская политика в отношении Китая описывается как «舆论战» — война нарративов. Авторский текст Лю Шибаба отмечает, что американские медиа в 2026 году «неоднократно в редакционных комментариях рисовали сценарий: стоит США и Китаю вступить в войну — для Китая это будет дорога в один конец», и трактует это как элемент психологического давления, а не результат «полноценной военной оценки». Он приводит данные о высокой зависимости американского ВПК от китайских поставок редкоземельных металлов: около 87% потребностей США в этой сфере закрывается из Китая, а после китайского ограничения экспорта цены на отдельные позиции «почти утроились», тормозя ряд проектов.(toutiao.com)

Этот китайский взгляд интересен тем, что он зеркалит американские дискуссии: если в США нередко обсуждают «зависимость» от китайской промышленности как стратегический риск, то в Пекине подчеркивают уязвимость самой американской системы перед собственными санкциями. В той же статье напоминается и о колебаниях на рынке высокотехнологичных акций: ослабление китайского спроса привело, по оценке автора, к однодневному падению капитализации NVIDIA на сумму, близкую к 100 млрд долларов — еще один аргумент в пользу тезиса, что «санкции и ответные меры встречаются на одной и той же строке финансового отчета».(toutiao.com)

Отдельным пластом идут комментарии о «двойных стандартах» США в вопросах прав человека и демократии. Народная «Жэньминь жибао» в одном из обзоров приводит цитату из индийской «The Times of India», где отмечается, что Вашингтон, «игнорируя собственные серьезные внутренние проблемы, применяет двойные стандарты к правам человека в других странах», что делает его «позы неубедительными».(world.people.com.cn) Для китайской аудитории выдержки из индийской прессы — удобный инструмент показать, что недовольство американским «нравоучением» разделяют не только Пекин и Москва, но и крупные демократии Глобального Юга.

Примечательно, что именно Индия и Китай нередко оказываются в одном предложении, когда речь заходит о позиционировании США. В индийских текстах после выступления Ландау в Дели прозвучал вопрос: «Смотрит ли Америка на Индию глазами, которыми привыкла смотреть на Китай?» — то есть как на потенциальную угрозу своему статусу, а не только как на партнера.(thelallantop.com) В китайской литературе по международным отношениям, в свою очередь, подчеркивается, что Вашингтон стремится не допустить появления «равных центров силы», будь то Китай или Индия, и предпочитает выстраивать двусторонние связи так, чтобы партнер оставался зависимым как в вопросах безопасности, так и в экономике.

Общий мотив в израильских, индийских и китайских текстах — растущая настороженность к непредсказуемости американской политики. В Иерусалиме это опасение формулируется как страх, что внутренний политический кризис в США или смена администрации может резко изменить параметры поддержки в разгар войны с Ираном. В Нью‑Дели — как тревога, что энергетическая безопасность и многовекторная дипломатия будут подчинены повестке Вашингтона по Ирану и Китаю. В Пекине — как убеждение, что США пользуются любой региональной эскалацией, чтобы укрепить военную инфраструктуру и коалиции вокруг Китая, одновременно выдвигая ценностные претензии.

Но при этом во всех трех странах Америка остается необходимым, а не просто раздражающим фактором. Израильские авторы признают: без США война с иранским руководством выглядела бы куда более рискованной, а израильская оборона — менее устойчивой. Индийские министры вроде Пиюша Гояла продолжают подчеркивать выгоды торговых соглашений и доступ к крупнейшему мировому рынку, даже когда критики напоминают о давлении по Ирану и о «красных линиях» роста.(ibc24.in) Китайские аналитики, критикуя американскую политику, одновременно не скрывают, что глобальная технологическая и финансовая взаимозависимость такова, что резкое «расцепление» нанесло бы ущерб и Пекину, и Вашингтону.

Именно сочетание зависимости и недоверия делает нынешнее восприятие США в Израиле, Индии и Китае столь противоречивым. Для союзника на поле боя Вашингтон — гарант выживания и военного превосходства, но и источник стратегического риска. Для государства, балансирующего между блоками, это ключевой экономический и технологический партнер, но и политический фактор, постоянно испытывающий на прочность «стратегическую автономию». Для системного соперника — идеологический и военный вызов, но и центральный элемент глобальной архитектуры, из которой нельзя просто выйти, не разрушив собственную экономику.

Эти нюансы, которые отчетливо слышны в израильских, индийских и китайских голосах, редко становятся частью американской внутренней дискуссии, склонной делить мир на «друзей» и «противников». Однако именно через такие локальные оптики можно увидеть, как много сегодня в образе США не только силы или слабости, но и амбивалентности: Америка одновременно нуждается в этих странах и боится их усиления, а они одновременно опираются на США и пытаются обезопасить себя от избыточной зависимости.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как США снова стали центральной темой для Эр‑Рияда, Бразилиа и...

В начале 2026 года Соединённые Штаты вновь занимают центральное место в политических дебатах трёх очень разных обществ — Саудовской Аравии, Бразилии и Израиля. Но разговор о США в каждом из них идёт о разном: для саудитов это, прежде всего, вопрос новой архитектуры безопасности и технологий, для бразильцев — ориентир и одновременно раздражитель в дискуссиях о демократии, экономике и климате, для израильтян — экзистенциальный вопрос о гарантиях безопасности и американском военном присутствии на Ближнем Востоке. Если смотреть только американские СМИ, складывается впечатление, что мир обсуждает Вашингтон в довольно одномерной логике «за» или «против» Трампа и его политики. Локальные медиа трёх стран рисуют совсем иную картину: США воспринимаются как необходимый, но всё более проблемный центр силы, к которому приходится приспосабливаться, торговаться и который — при всей его мощи — уже не кажется всемогущим.

Первый крупный сюжет, объединяющий Саудовскую Аравию и Израиль и косвенно влияющий на Бразилию, — возвращение американской «жёсткой силы» в региональной политике и новая роль США в архитектуре безопасности. В арабской аналитике по отношению к Саудовской Аравии всё чаще звучит мысль: отношения с Вашингтоном трансформировались от классической схемы «защита в обмен на нефть» к куда более сложной системе «функционального партнёрства». В одном из свежих аналитических текстов, посвящённых «американским стратегическим представлениям о Саудовской Аравии», автор описывает, как Вашингтон переводит королевство из категории «ключевой военный союзник» в категорию «технологический и инвестиционный партнёр», но под жёстким контролем в чувствительных областях вроде ИИ и полупроводников. По его формулировке, соглашения в сфере искусственного интеллекта и микрочипов создают режим «взаимной зависимости, но под растущим американским надзором», в рамках которого Саудовской Аравии не предоставляется полноценный технологический суверенитет, а лишь доступ к возможностям США в обмен на политическую и экономическую лояльность. (iqraa24.com)

Для саудийских комментаторов это одновременно шанс и риск. С одной стороны, в логике «Видения‑2030» Вашингтон нужен как источник технологий, инвестиций, финансовой инфраструктуры в долларах. С другой — растёт опасение, что зависимость от американских технологических и финансовых цепочек превращается в инструмент политического давления, особенно в условиях усиления санкционной политики США против других стран региона. В этом контексте сам американский доллар становится темой ежедневных обсуждений на саудийских экономических форумах и в профильной прессе: обсуждая потенциальное повышение курса доллара после сильных данных по рынку труда США и возможную отсрочку снижения ставки ФРС, участники рынка прямо привязывают перспективы саудийского фондового рынка и нефтяных цен к экономическому циклу в США, признавая, что «любые изменения в стоимости доллара могут косвенно повлиять на саудийский рынок». (hawamer.com)

Израильская дискуссия о США строится вокруг другого аспекта американской силы — военного. На иврите продолжают разбирать как стратегические последствия многолетнего присутствия американских войск в Ираке и Сирии, так и планы их вывода. Ещё полтора года назад израильские СМИ подробно анализировали сообщения о том, что Соединённые Штаты до конца 2026 года выведут свои силы из Ирака в рамках соглашения с Багдадом, подчёркивая, что американские базы в этой стране служили не только для стабилизации Ирака, но и как плацдарм для ударов по структурам Корпуса стражей исламской революции и проиранским формированиям. (c14.co.il) Для израильских обозревателей это не абстрактная новость о далёкой войне, а вопрос о том, насколько надёжно США будут сдерживать Иран в случае фактического сокращения присутствия «за рекой» — в Ираке и Сирии. На этом фоне большое внимание привлёк последний «доклад о положении союзника» в исполнении Дональда Трампа в Конгрессе: в израильских бизнес‑и политических изданиях подробно разбирали его акцент на «мире через силу», рекордный оборонный бюджет около триллиона долларов и жёсткую риторику по Ирану, где он предупреждал, что Вашингтон «не позволит ведущему спонсору терроризма обладать ядерным оружием» и настаивал на новом соглашении, включающем ограничения по баллистическим ракетам и поддержке вооружённых группировок. (bizportal.co.il)

Эти заявления воспринимаются в Израиле с двойственным чувством. С одной стороны, идея «мира через силу» и расширения противоракетных систем вкупе с угрозой Ирану воспринимается как долгожданное возвращение к той линии, которую часть израильского истэблишмента считала ослабленной в предыдущие годы. С другой — экономические детали того же американского дискурса вызывают обеспокоенность: израильские экономисты подчёркивают, что рост военных расходов толкает вверх дефицит федерального бюджета США до примерно 6% ВВП и усиливает вопросы по устойчивости американских финансов, а это значит, что долларовая ликвидность и глобальные финансовые рынки, на которые завязана и израильская, и саудийская экономики, будут жить в условиях повышенной волатильности. (bizportal.co.il)

Саудийские и другие ближневосточные аналитики добавляют к этому ещё один слой: возвращение США к политике демонстративной силы в регионе. В одной из арабских колонок, активно обсуждавшихся в социальных сетях, удары США по иранским объектам и связанным с ними структурам описывались как «точка перелома 2026 года на Ближнем Востоке», сигнал не только врагам, но и союзникам, что Америка намерена вновь играть роль безальтернативного силового арбитра. Автор отмечал «молчаливое приветствие» стран Персидского залива этим ударам, видя в них не только разрядку напряжения, но и напоминание о том, что за зонтиком безопасности по‑прежнему стоит Вашингтон. (whia.us) Для Эр‑Рияда это одновременно облегчение и напоминание о цене такого зонтика: чем сильнее США вмешиваются в регион силой, тем выше ожидания по политическому выравниванию и тем болезненнее для саудийской автономии любые расхождения с американским курсом по Ирану, Йемену или Сирии.

На этом фоне бразильская пресса обсуждает США скорее как глобальный ориентир и контраст, чем как непосредственного военного покровителя. В крупных изданиях, вроде Folha de S. Paulo или O Globo, Соединённые Штаты становятся зеркалом в спорах о демократии, популизме и экономической модели: Трамп служит «лабораторией», на примере которого бразильские авторы разбирают собственный опыт болсонаризма и нынешнюю политическую поляризацию. В одной из типичных колонок, опубликованной в бразильской прессе после очередного выступления Трампа в Конгрессе, автор проводит параллель между американскими дебатами о миграции и бразильскими спорами о границе с Венесуэлой и внутренней безопасности, подчёркивая, что «американский соблазн простых решений через жёсткий контроль границ» очень похож на риторику правого фланга в Бразилии, но не решает структурных экономических проблем ни там, ни здесь.

Одновременно бразильские экономические комментаторы внимательно следят за американскими макроэкономическими показателями, во многом потому, что они определяют будущие решения ФРС и, следовательно, глобальные условия для развивающихся экономик. Те же цифры, которые в израильских СМИ фигурируют в контексте спора о целесообразности огромного оборонного бюджета — умеренный рост ВВП США около 1,4% в конце 2025 года на фоне длительной «шатдаун» и сравнительно низкое создание рабочих мест — в Бразилии используются как аргумент в дебатах о цикле мировых процентных ставок и перспективах притока капитала на emerging markets. (bizportal.co.il) В местных колонках США предстают не столько «империей», сколько «центральным банком мира», и главный вопрос звучит так: насколько долго американская экономика выдержит сочетание высоких ставок, растущих военных расходов и политической поляризации, и в какой момент это обернётся новым витком нестабильности для таких стран, как Бразилия.

Ещё один перекрёстный сюжет — восприятие внутреннего состояния американского общества. В арабской прессе, в том числе в изданиях, ориентированных на региональную аудиторию от Леванта до Залива, обсуждается не только внешняя политика Вашингтона, но и растущая усталость части американцев от собственного государства. В одном из детализированных материалов об американской миграционной динамике за последние годы автор, опираясь на данные опросов и статистики, отмечал, что к 2025 году примерно каждый пятый американец заявляет о желании «навсегда уехать из США при возможности», причём особенно высока эта доля среди молодых женщин. На фоне резкого увеличения чистой иммиграции в 2024 году последующее ужесточение иммиграционной политики и снижение притока в 2025‑м интерпретируется там не как «люди массово бегут из Америки», а как «Америка уменьшает число приезжающих», тем самым меняя свой исторический образ «страны иммигрантов». (aawsat.com)

Для саудийской аудитории этот анализ важен не только как картинка «кризиса Запада», но и как объяснение того, почему США могут становиться менее открытыми для студентов, специалистов и инвестиций из стран Залива. В Израиле же подобные тексты подпитывают дискуссию о «надёжности» американского общества как долгосрочного гаранта союзнических обязательств: если в самих США растут внутренние трения, демографические и социальные дисбалансы, насколько устойчивой будет их внешняя линия в горизонте 10–20 лет?

В бразильской прессе эти же цифры читают иначе: Америка выступает в роли предупреждения о том, что даже богатые демократии могут столкнуться с «утечкой человеческого капитала» и эрозией доверия к институтам. Бразильские колумнисты, обсуждая эти опросы, сравнивают их с настроениями среди собственных студентов и специалистов, для которых США традиционно были главным направлением эмиграции. Появляется интересный мотив: если Америка становится менее привлекательной или менее доступной, как это изменит траектории латиномериканской миграции и баланс сил в Западном полушарии?

Особенно примечательна разница в том, как три страны смотрят на экономическую мощь США. В саудийских дискуссиях на форумах и в медиа США фигурируют как безусловный экономический гигант с ВВП более 30 трлн долларов — отправная точка при обсуждении собственного «рывка» Саудии к позиции в топ‑10 мировых экономик. В одном из популярных обсуждений, распространившихся в саудийском сегменте Reddit, пользователи сравнивают ожидаемые объёмы ВВП крупнейших экономик в 2026 году, отмечая США на уровне примерно 31,8 трлн долларов и фиксируя Саудию в зоне около 2,8 трлн, что подаётся как «дерзкий, но достижимый» результат для страны, ещё недавно считавшейся чисто нефтяным придатком. (reddit.com) Здесь США — скорее эталон и цель для догоняющего развития, чем политический объект раздражения.

В Израиле экономическая мощь США рассматривается как фундамент стратегического альянса: американский оборонный бюджет в триллион долларов — не абстрактная цифра, а конкретный источник финансирования совместных противоракетных программ, поставок вооружений и политического веса США в международных организациях. Но одновременно израильские экономисты и чиновники, публикующие обзоры американской экономики на правительственных ресурсах, всё чаще указывают на риски для самого Вашингтона: замедление роста, высокая долговая нагрузка, политический конфликт вокруг бюджетных приоритетов. (gov.il) Эта двойственность — «Америка как незаменимый союзник» и «Америка как потенциальный источник финансовой нестабильности» — становится важной частью израильского разговора о необходимости диверсификации рынков и партнёров, от Индии до стран Залива.

Для Бразилии США экономически — и партнёр, и соперник. В бразильских анализах торговой политики Вашингтон предстает центром, который одновременно нуждается в южноамериканских ресурсах и рынках, но и готов применять протекционизм и санкционные инструменты в ущерб интересам Бразилии, будь то в вопросах сельского хозяйства, зелёной энергетики или технологий. Здесь дискуссия особенно резко расходится с американской: то, что в Вашингтоне часто подаётся как «справедливые меры в ответ на недобросовестную конкуренцию» Пекина или других игроков, бразильские авторы воспринимают как попытку закрепить глобальное неравенство в доступе к высокотехнологичным цепочкам.

Наконец, три страны по‑разному смотрят на культурную и символическую роль США, но везде заметен тренд к «нормализации Америки» — от образа исключительной сверхдержавы к восприятию её как ещё одной крупной, но проблемной страны. В саудийских и шире арабских текстах США всё чаще описываются как актор, который «ошибается, учится и вынужден отступать», а не как всемогущая сила: обсуждается американский уход из Ирака, «усталость» от длительных войн, внутренние споры по поводу миграции и идентичности. В Израиле, при всей эмоциональной привязанности части общества к «американской мечте» и тесным человеческим связям, растёт рациональный скепсис: всё больше аналитиков прямо пишут о том, что Израилю необходимо готовиться к миру, в котором США останутся важнейшим, но уже не единственным и не всегда предсказуемым покровителем. В Бразилии же культурное влияние США по‑прежнему велико — от кино до технологических платформ, — но к нему примешивается усталость и желание большей автономии: американские тренды в культуре, политике и экономике больше не воспринимаются как естественный «стандарт», а становятся лишь одним из возможных ориентиров наряду с европейскими и азиатскими моделями.

Если собрать все эти фрагменты, вырисовывается парадоксальный образ. Саудовская Аравия, Бразилия и Израиль видят в Америке разное — гаранта безопасности, лабораторию демократии, финансовый якорь или источник нестабильности, — но в каждой из трёх дискуссий США уже не выглядят статичным «центром мира». Напротив, американская политика и общество видятся там подвижными, противоречивыми, уязвимыми. Эта «нормализация Америки» не отменяет её силы, но меняет интонацию: вместо прежнего восхищения или слепого антиамериканизма всё громче звучит жёсткий прагматизм. Эр‑Рияд торгуется с Вашингтоном за технологии и автономию, Иерусалим — за гарантии безопасности и долгосрочные обязательства, Бразилиа — за экономическое пространство и уважение к своим интересам. Для читателя, привыкшего к американскому медиаколоколу, в котором мир либо «следует за США», либо «бунтует против них», местные голоса этих стран могут прозвучать неожиданно: они говорят о Соединённых Штатах как о партнёре, без которого пока нельзя, но к которому уже никто не готов относиться как к непогрешимому центру вселенной.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку в марте 2026‑го: война на Ближнем Востоке, Трамп‑2 и экономика США сквозь...

В начале марта 2026 года Соединённые Штаты почти повсюду фигурируют прежде всего как страна войны и риска — военного, финансового, политического. В новостях, колонках и экспертных текстах Южной Кореи, Франции и Китая США появляются в трёх больших ролях: как главный военный игрок в новой эскалации на Ближнем Востоке, как источник глобальной экономической неопределённости и как всё более непредсказуемый политический центр под вторым сроком Дональда Трампа. При этом в каждом обществе обсуждение Америки тесно переплетено с внутренними страхами и надеждами: корейцы думают о безопасности и тарифах, французы — о суверенитете Европы и инфляции, китайцы — о рисках войны и технологического удушения.

Первый крупный сюжет — стремительное усиление военного присутствия США на Ближнем Востоке и связанная с этим эскалация вокруг Ирана. Французские аналитические тексты подчёркивают, что речь идёт о «крупнейшем развёртывании сил США в регионе со времён вторжения в Ирак в 2003 году», с массивным задействованием авиации, флота и систем ПРО на фоне жёсткого противостояния с Тегераном по ядерной программе и кровавого подавления протестов 2025–2026 годов в Иране. (fr.wikipedia.org) Французские колумнисты видят здесь сразу две линии: с одной стороны, это возвращение «старой Америки» — державы, которая решает кризисы через проекции силы; с другой — тест на то, насколько европейские союзники готовы быть втянутыми в конфликт, который они не контролируют. В одной французской публикации о «геополитическом шоке марта 2026 года» автор прямо связывает нервозность европейских рынков с ожиданиями по американской занятости и действиям ФРС: чем рискованнее выглядит линия Вашингтона в регионе, тем сильнее нервничают инвесторы и тем больше внимания к любым данным по экономике США. (boursetechnique.com)

Китайские комментарии смотрят на тот же кризис совсем иначе. В китайском сегменте появляются оценки, что американские медиа «в своих передовицах раз за разом внушают: “если начнётся война между США и Китаем, Китаю некуда будет деваться”» — и это описывается как часть информационной войны, а не трезвый военный анализ. Автор популярной китайской колонки напоминает, что американский ВПК глубоко завязан на китайскую сырьевую базу: около 87% связанных с обороной потребностей США в редкоземельных элементах покрывается за счёт Китая, одна только F‑35 требует сотни килограммов редкоземов, а после китайских ограничений на экспорт цены на часть позиций якобы почти утроились, заставив некоторые проекты «снижать темп, а не просто “сменить поставщика”». (toutiao.com) В этом китайском нарративе ближневосточное наращивание сил США — ещё одно проявление «империи на износе», которая одновременно зависит от Китая и пытается его сдерживать.

Сюда накладывается совсем свежая повестка вокруг ударов США по Ирану и более широкого ближневосточного кризиса: китайские и зарубежные китайскоязычные площадки обсуждают сообщения о том, что «Трамп наконец-то нанёс удар по Ирану», взрывы у посольства США в Саудовской Аравии, иранские угрозы перекрыть пролив и «финальную битву на Ближнем Востоке». (chineseinla.com) В этих дискуссиях США предстают одновременно агрессором и игроком, который сам загоняет себя в ловушку затяжного конфликта. Для Франции же американский военный разворот в регионе становится аргументом в пользу «стратегической автономии» Европы: если Вашингтон занят Ираном и внутренними кризисами, ЕС должен меньше полагаться на американский зонтик.

Второй устойчивый мотив — экономика США как источник глобальной нестабильности. Французские экономические обозреватели в начале марта почти синхронно пишут о «нервной оценке рынками данных по занятости в США» и спорят, приведёт ли американская экономика к «дефляционной стене» или, напротив, к новой волне инфляции в 2026‑м. Один из французских аналитических сайтов напоминает, что при исторически низкой норме сбережений домохозяйств США в 2024–2025 годах, если ФРС продолжит снижение ставок, инфляция «с высокой вероятностью вернётся уже к третьему кварталу 2026 года». (lesakerfrancophone.fr) На другом ресурсе автор подробно разбирает, как каждое новое число по рынку труда США моментально перекраивает ожидания по ставкам ФРС и котировкам акций: слабый рост занятости одновременно толкает ФРС к более мягкой политике и сигнализирует о замедлении экономики, а баланс между этими факторами определяет судьбу «ростовых» секторов и циклических отраслей по всему миру. (sergeytereshkin.fr)

Китайские аналитические тексты идут дальше и буквально деконструируют миф «американской исключительности». В одном из обзорных материалов приводится рост дефицита и долговой нагрузки США, снижение рейтингов и прогнозы международных институтов, согласно которым введённые Вашингтоном пошлины «в первую очередь ударят по самой американской экономике к 2026 году», а не по Китаю. (mbrb.greatwuyi.com) Китайские экономисты подчёркивают, что санкции и тарифы — «двусторонний нож»: только в полупроводниковой цепочке до 400 тысяч рабочих мест в США прямо завязаны на экспорт в Китай, а январское обрушение стоимости NVIDIA на десятки миллиардов долларов на фоне ухудшения ожиданий по китайскому рынку приводится как пример того, что «санкции и те, кого ими наказывают, в итоге сходятся в одной строке отчёта о прибылях и убытках». (toutiao.com)

Южнокорейская оптика более прагматична и тревожна одновременно. Здесь Америка — не абстрактный центр капитализма, а ключевой рынок и политический сюзерен, способный в любой момент перетряхнуть правила игры. Корейские эксперты в исследованиях о «двойной неопределённости» прямо предупреждают: вторая администрация Трампа означает жёсткое «Америка прежде всего», универсальные тарифы и давление на союзников по вопросам расходов на оборону, и Сеул должен быть готов адаптировать экономическую и оборонную политику к «новой Америке». (freiheit.org) В обращённой к бизнес-аудитории аналитике подчёркивается, что крупные корейские инвесторы в США — производители аккумуляторов, чипов, автомобилей — строили свои планы под зелёную и промышленную повестку Байдена, а теперь боятся заворота в сторону тарифных войн и пересмотра субсидий. (reddit.com)

Отсюда плавно вытекает третий крупный блок — восприятие политики США и фигуры Дональда Трампа. Для Южной Кореи это, в первую очередь, вопрос безопасности и тарифов. Ещё во время первой каденции Трампа многие корейцы были возмущены его обвинениями в том, что Сеул «слишком мало платит за оборону», о чём напоминают и позднейшие англоязычные обзоры. (aljazeera.com) Второй срок усилил эти страхи: аналитики в Сеуле описывают ситуацию как «двойную неопределённость» — собственные политические турбуленции после кризиса с военным положением и одновременно возвращение в Вашингтон лидера, который может «вынести» с собой заводы, рабочие места и даже основы альянса. В одном из корейских комментариев на эту тему цитируется высказывание Трампа о том, что при его возвращении в Белый дом он «заберёт» заводы и рабочие места из стран вроде Южной Кореи обратно в США, вызвав «массовый исход» производств, — именно так это формулируется в обсуждении. (reddit.com) Для корейской промышленности это не просто угроза: это риск обесточить модель роста, десятилетиями построенную на экспорте в Америку.

Во Франции образ Трампа — это, скорее, символ политической радикализации и американской внутренней поляризации, которая всё чаще воспринимается как фактор внешней нестабильности. В свежей французской статье о войне Израиля и США и «политических ставках» в Америке автор пишет о том, как ближневосточная повестка переплетается с предвыборными расчётами в Вашингтоне, и подчёркивает, что любой шаг Белого дома теперь читается через призму борьбы Трампа за укрепление собственной базы. (nouvelles-du-monde.com) Для французской публики Америка Трампа — это не только риск для Ближнего Востока, но и зеркало европейского правого популизма: многие колумнисты сравнивают риторику MAGA с дискурсами национал-популистов во Франции, задаваясь вопросом, не повторит ли Европа американский сценарий.

Китайские голосá, напротив, используют возвращение Трампа как иллюстрацию «долгого кризиса американской демократии» и «непредсказуемости» Вашингтона. В академических и полуакадемических текстах о внешней политике США подчёркивается, что смена администраций — от Байдена к Трампу‑2 — не изменила курса на сдерживание Китая, но сделала его более хаотичным: от давления по торговле до жёстких высказываний по китайским портовым проектам и морским маршрутам. (cicir.ac.cn) На популярном уровне в китайской медиасреде рассказы о «безответственных» заявлениях Трампа, будь то в отношении Китая, Ирана или союзников по НАТО, подаются как доказательство того, что мир должен готовиться к «америке, которая ведёт себя как большая, но эмоциональная держава».

Четвёртый, менее заметный, но очень показательный сюжет — это то, как США фигурируют в китайской дискуссии о войне и мире. В одной из недавних китайских публикаций приводится ироничный диалог: «Иностранный журналист: “В Китае не будет войны, потому что китайцы любят мир”». (sina.cn) На этом фоне подробно разбираются сценарии, в которых американские санкции, энергетические шоки на Ближнем Востоке и конфликт вокруг Украины пересекаются, создавая для Китая тройной вызов. В материале о сравнении мер по борьбе с «пузырями» в США и Китае автор подчёркивает, что решения ФРС и Белого дома резонируют по всему миру — от цен на нефть до доверия к доллару, — а Пекин стремится выстроить более «устойчивую» модель, в том числе за счёт снижения зависимости от американских финансовых циклов. (sina.cn)

Наконец, ряд китайских и мировых материалов напоминает, что американская внешняя политика 2026 года — это не только Ближний Восток, но и Латинская Америка. Скандальная история с военным ударом США по Венесуэле, вызвавшая международный резонанс и резкую реакцию генсека ООН, в китайском и шире не‑западном дискурсе используется как пример «односторонних силовых действий» Вашингтона. Опрос Ipsos, показывающий раскол американского общества относительно удара, — лишь фон для гораздо более важного тезиса: внешние акции США, как считает немалая часть мировой аудитории, всё чаще подрывают доверие к международным нормам. (zh.wikipedia.org) Для части китайских и французских комментаторов это повод задаваться вопросом, не ускоряет ли Америка сама переход к более плюралистическому миропорядку, в котором её решения будут всё чаще встречать не только критику, но и активное сопротивление.

Во всех этих разговорах — от сеульских think tank’ов до парижских экономических блогов и пекинских аналитических журналов — есть одна общая линия: США по‑прежнему остаются центральным актором, но уже не воспринимаются как источник предсказуемости. Для Южной Кореи Вашингтон одновременно гарант безопасности и потенциальный разрушитель экспортной модели. Для Франции — необходимый союзник, чьи военные решения и денежно‑кредитная политика могут в любой момент обрушить европейские рынки. Для Китая — главный конкурент и, одновременно, крупнейший клиент и поставщик технологий, с которым невозможно ни развестись, ни примириться. Поэтому разговоры об Америке в Сеуле, Париже и Пекине всё меньше похожи на комментарии о «внешнем мире» и всё больше — на попытку разобраться в собственном будущем: насколько каждая из этих стран готова жить в мире, где США остаются сильными, но всё менее управляемыми даже для самих себя.

❮ ❯

Вашингтон под огнём ожиданий: как Украина, Индия и Израиль по‑разному смотрят на одну и ту же...

В начале марта 2026 года разговоры о США в Киеве, Нью‑Дели и Иерусалиме неожиданно сходятся в одной точке — в Белом доме Дональда Трампа, который одновременно ведёт мирные переговоры по Украине и возглавляет войну против Ирана. Но за этим внешним сходством скрываются три совершенно разные оптики: для Украины США — арбитр и гарант безопасности, чья поддержка становится всё более условной; для Индии — циничный, но незаменимый архитектор энергетических и технологических потоков; для Израиля — главный военный партнёр и одновременно внутренний фактор его собственной политики.

Центральная тема, формирующая повестку во всех трёх странах, — американо‑израильско‑иранская война, начавшаяся 28 февраля 2026 года массированными ударами США и Израиля по объектам в Иране и убийством аятоллы Али Хаменеи. Это не просто очередная ближневосточная вспышка: для Киева она — риск потери внимания к Украине, для Индии — шок на нефтяных рынках и сложный тест на баланс между Вашингтоном, Москвой и Тегераном, для Израиля — экзистенциальный конфликт, в который Америка вписана не как «союзник», а как соавтор стратегии. (ru.wikipedia.org)

Военная кампания против Ирана и страх перед «затяжной войной Америки» задают тон значительной части комментариев за пределами США. Иракский канал Al Hadath, анализируя перспективы конфликта, подчёркивает, что Вашингтон и Тель‑Авив «не готовы к войне на истощение» и рассчитывали на быструю операцию, но столкнулись с противником, настроенным на длительное противостояние. В пересказе российского ресурса InoСМИ это превращается в предупреждение: если Иран выдержит давление, это станет серьёзным испытанием не только для Трампа, но и для самой американской внешнеполитической модели, привыкшей к коротким интервенциям и ясным датам окончания операций. (inosmi.ru)

На фоне этой войны украинская дискуссия о США выглядит одновременно тревожной и прагматичной. В колонке для «Украинской правды» политолог Андреас Умланд, работающий в киевском офисе Европейского института политики, прямо формулирует главный страх: возвращение Трампа, сокращение военной помощи в 2025 году и нынешний фокус США на Иране «уже существенно снизили американское влияние» на ход российско‑украинской войны. Он предупреждает, что Вашингтон всё явственнее сигнализирует Киеву: Запад готов к миру, но не к войне до победы Украины, и в администрации Трампа растёт соблазн добиться от Киева «частичной капитуляции» ради быстрой сделки с Москвой. (pravda.com.ua)

Эта оценка вплетается в более широкий украинский разговор о том, что именно США теперь требуют от Киева. Украинские медиа подробно цитируют слова Трампа о том, что он хочет закончить войну «в течение месяца» и рассматривает переговоры с Россией как «очень высокий приоритет». В пересказе портала «Диалог.UA» телефонный звонок Трампа Зеленскому 25 февраля выглядит как ультиматум — Вашингтон не только продвигает перемирие по американскому плану, но и даёт понять, что терпение Белого дома ограничено. (dialog.ua)

Отсюда — болезненная для украинской аудитории связка: США как гарант и США как источник давления. В материале Deutsche Welle Трамп одновременно говорит о «почти безграничных запасах оружия» у США и с презрением упоминает, что «большую часть этого оружия Байден по глупости бесплатно подарил Украине». Эта фраза активно цитируется в русскоязычных и украинских сегментах, потому что она вскрывает скрытое раздражение: помощь Киеву для нынешней администрации — не проявление стратегической солидарности, а ошибка предшественника, которую нужно политически отыграть. (amp.dw.com)

В украинских дискуссиях особое раздражение вызывает и то, как война США и Израиля против Ирана вмешивается в календарь мирных переговоров по Украине. После ударов по Ирану Киев объявил о переносе нового раунда переговоров с США и Россией, что даёт Москве повод обвинять Украину и Вашингтон в срыве диалога. Российские издания вроде «Фонтанки» подхватывают и зеркалят позицию Трампа: президент США якобы недоволен «упрямством Зеленского» и предупреждает, что Киев «быстро теряет позиции для торга». Для части украинских комментаторов это — болезненное напоминание о том, что Вашингтон видит в войне не только вопрос принципов, но и пространство для сделки, где Украина — лишь один из элементов. (fontanka.ru)

Индийская дискуссия о США в эти дни устроена иначе: она напрямую связана с нефтью и санкциями. Американо‑израильские удары по Ирану разрушили привычную энергетику Персидского залива, вызвали перебои в перевозках и очередной скачок цен. На этом фоне важной темой стал 30‑дневный «санкционный коридор», который Вашингтон предоставил Индии для закупки застрявшей российской нефти. В материале Euronews подчёркивается, что США, с одной стороны, просят Нью‑Дели помочь с «смягчением удара» по мировому рынку, а с другой — фактически подталкивают Индию к долгосрочному переформатированию импортных потоков в пользу американских поставок. (ru.euronews.com)

Индийские аналитики, судя по пересказам и комментариям, видят в этом типичный для США «двойной язык»: Вашингтон публично говорит о «партнёрстве с крупнейшей демократией», а на практике использует войну в Иране и санкционное давление на Россию, чтобы закрепить за собой растущий индийский рынок. В то же время прагматическая часть истеблишмента воспринимает это как шанс. Упоминания о многолетнем газовом контракте с американскими поставщиками и расширении военно‑технического сотрудничества подаются не как подчинение США, а как хеджирование рисков: связь с Вашингтоном становится для Индии инструментом баланса против Китая и страхования от энергетических шоков. (vedomosti.ru)

Параллельно часть индийских комментаторов помнит и совсем недавние эпизоды, когда США требовали от Нью‑Дели сократить закупки российской нефти и угрожали вторичными санкциями. Жёсткие заявления Трампа в адрес Индии и России тогда в Киеве интерпретировали как признак того, что Вашингтон теряет рычаги влияния на эту связку, а в самой Индии — как ещё одну иллюстрацию непредсказуемости американской политики, вынуждающей страну держать максимальный манёвр между Западом, Москвой и региональными конфликтами. (gazeta.ru)

В Израиле разговор о США сейчас почти полностью поглощён войной с Ираном, но поверх него просвечивает более длинная линия — личные отношения Трампа с израильским руководством и его превращение во внутренний израильский фактор. Ещё в 2025 году выступление Трампа в кнессете после завершения войны в Газе подавалось как «исторический момент»: американский президент, сыгравший ключевую роль в освобождении израильских заложников, выступает с трибуны парламента, а зал заполняют красные кепки с надписью «Трамп – президент мира». Российская «Московский комсомолец», освещая это, подчёркивала, что даже традиционно критичные к нему американские СМИ были вынуждены признать дипломатический успех. (mk.ru)

Этот образ «президента мира» теперь резко контрастирует с реальностью большой войны, в которую втянуты США и Израиль. Израильские и региональные аналитики, чьи оценки активно пересказывают российские и ближневосточные площадки, спорят: является ли нынешняя операция в Иране логическим продолжением жёсткой линии сдерживания или же опасным переигрыванием, грозящим затяжной войной и ракетными ударами по израильской территории и американским базам. Статьи, подобные геостратегическому разбору на платформе Cont.ws, настаивают: командование США и Израиля привыкло к кампании «шок и трепет» с быстротечным результатом, но иранские удары по американским базам и по Кипру сигнализируют, что эта война может выйти за привычные рамки. (cont.ws)

Особый нерв в израильской дискуссии — вопрос, кто на самом деле задаёт темп операции: Вашингтон или Тель‑Авив. Армянский аналитический центр Arvak в своём исследовании американской политики по Ирану обращает внимание, что ещё до нынешней войны в израильских элитах доминировала установка на необходимость силового решения, а Трамп, как бы ни подчеркивал «примат интересов Америки», неоднократно оказывался в роли того, кто легитимирует и прикрывает эту линию. Для критиков в Израиле это подтверждение старого подозрения: стратегическая симбиоз с США даёт стране беспрецедентную военную мощь, но одновременно превращает её в сопродюсера американских войн, последствия которых приходится разгребать в первую очередь самим израильтянам. (arvak.am)

Интересно, что украинские, индийские и израильские реакции сходятся в одном: все три общества видят в США не монолит, а поле внутренних конфликтов и политической конкуренции, напрямую влияющих на внешнюю политику. Украинские эксперты подчёркивают, что приближающиеся промежуточные выборы в конгресс 2026 года подталкивают Трампа к поиску «быстрых побед» — мир по Украине и жёсткая позиция к Ирану становятся частью его внутренней кампании. Аналитики, которых цитирует РБК, прямо связывают стремление Белого дома перевести конфликт с Ираном в дипломатическую фазу с риском потерять голоса из‑за затянувшейся войны. (amp.rbc.ru)

В индийских обсуждениях на первый план выходит другая грань американской внутриполитической динамики — борьба вокруг санкций и технологических ограничений в отношении Китая. Сообщения о том, что администрация Трампа обсуждает лимиты на поставки чипов Nvidia китайским компаниям, читаются в Нью‑Дели не просто как разборки США и КНР, а как часть борьбы за контроль над глобальной технологической цепочкой, в которой Индия стремится занять место «третьего центра силы». Энергетические уступки со стороны Вашингтона — временный жест, но более жёсткая санкционная архитектура, выстраиваемая против Китая и России, будет долгосрочным контуром, в который Индия должна встроиться, не потеряв манёвра. (ru.euronews.com)

В Израиле же ключевым элементом американской внутренней сцены стала фигура самого Трампа. Его роль в мирном соглашении с ХАМАСом и освобождении заложников создала в израильском обществе ощущение, что нынешний хозяин Белого дома — не просто союзник, а в каком‑то смысле «наш политик», умеющий говорить на понятном языку силе и безопасности. Этот образ заметно приглушает традиционные опасения насчёт зависимости от США: когда американский президент получает в израильском дискурсе титул «президент мира», критиковать его внешнеполитические решения оказывается политически гораздо сложнее. (mk.ru)

Самым парадоксальным выглядит то, как через разные призмы — украинскую, индийскую и израильскую — преломляется один и тот же тезис американской политики: «Америка превыше всего». В украинской трактовке это звучит как предупреждение: Вашингтон готов поддерживать, но только до той точки, за которой помощь начинает мешать его собственным расчётам. В индийской — как приглашение к торгу: США строят свой порядок, но в нём можно найти выгодную нишу, если достаточно жёстко отстаивать автономию. В израильской — как почти совпадающее с национальными интересами кредо: чем более эгоистична Америка, тем надёжнее её ставка на союзника, демонстрирующего решимость и военную силу. (ru.wikipedia.org)

Эти три оптики важны именно потому, что они редко доходят до англоязычной аудитории в полном объёме. Украинский страх перед «быстрой сделкой» США с Россией и навязанной капитуляцией; индийское недоверие к санкционной морали Вашингтона при одновременном использовании американских возможностей; израильская готовность быть сопродюсером американской силы в обмен на гарантии безопасности — все это вместе создаёт гораздо более сложный портрет международного восприятия США, чем классическое противопоставление «противники — союзники».

В марте 2026 года США одновременно ведут войну на Ближнем Востоке, пытаются закончить войну в Европе и удержать баланс в Индо‑Тихоокеанском регионе. Но если смотреть на Вашингтон глазами Киева, Нью‑Дели и Иерусалима, становится ясно: главный вопрос сегодня не в том, достаточно ли у Америки ресурсов, а в том, как страны, зависящие от этих ресурсов и решений, научатся жить с Америкой, которая всё меньше готова платить за «общие ценности» и всё больше — только за свои собственные интересы.

❮ ❯

Как США выглядят из Киева, Москвы и Сеула: война, Иран и выборы Трампа в зеркале иностранных...

В начале марта 2026 года в трёх очень разных столицах — Киеве, Москве и Сеуле — о США пишут много, эмоционально и почти всегда в привязке к войне и безопасности. Для Украины Америка — главный, но далеко не однозначный гарант выживания. Для России — противник и скрытый участник конфликта, одновременно необходимый партнёр по переговорам. Для Южной Кореи — ключевой союзник по безопасности, от решений которого зависят и корейский полуостров, и региональная экономика. Общий фон для всех — война США с Ираном и попытки администрации Дональда Трампа одновременно «закончить Украину» и не провалиться на Ближнем Востоке.

Первый крупный узел тем — это новая роль США в войне вокруг Украины после прихода к власти Трампа и запуска трёхсторонних переговоров Россия–Украина–США. В российской медийной среде декларативно считается, что Америка «наконец-то признала» необходимость диалога с Москвой, но тон комментариев подозрителен и тревожный. Материалы о прошедших в январе–феврале раундах переговоров в Абу‑Даби и о подготовке следующих встреч подаются с подчёркиванием того, что США, по сути, являются третьей воюющей стороной, хотя формально сидят за столом как посредник. Один из типичных сюжетов — видео‑разборы и колонки о том, как «Америка давит на Киев» и одновременно позволяет России продолжать массированные удары. В популярном видеоблоге на Rutube, посвящённом переговорам, автор язвительно описывает ситуацию: американская делегация во главе с зятем президента Джаредом Кушнером и спецпосланником Стивом Уиткоффом якобы даже не посетила часть заседаний, «бросив украинцев обсуждать детали с чиновниками рангом пониже», а в это время Россия провела «ночь Искандеров и Шахедов», обрушив десятки ракет и сотни дронов на украинские города. По его словам, «коалиция желающих» в Европе — Франция, Британия, Германия — готова хоть завтра вводить войска как гарантов безопасности, но их «выставили за дверь, чтобы не путались под ногами», уступив место сугубо американскому формату гарантий, не равных пятой статье НАТО. Такой нарратив выгоден Кремлю: Россия демонстрируется как бьющая «по делу» держава, США — как циничный арбитр, готовый торговаться судьбой Украины за кулисами, а Европа — как бессильный статист. (n4k.ru)

В украинском поле картина иная, но тоже без простых героев. В экспертных колонках, рассчитанных на местную аудиторию, США остаются безальтернативным стратегическим покровителем, однако авторы всё чаще предупреждают: 2026‑й может стать «годом испытаний» именно потому, что американская политика становится менее предсказуемой. Украинские аналитики связывают судьбу военной и финансовой помощи с графиком американской внутренней политики — от промежуточных выборов до кампании Трампа — и прямо пишут, что Киев должен готовиться к периоду, когда Вашингтон будет одновременно вести войну с Ираном, давить на Россию за столом переговоров и сокращать ресурсы для Украины. В одном из украинских аналитических текстов 2026 год для страны описывается как «год стратегического перелома через выживание» — формула, в которой США фигурируют не как гарант победы, а как фактор, делающий исход борьбы ещё более непредсказуемым. (uaportal.com)

Самый жёсткий и откровенно идеологический взгляд формируется в российском сегменте, который системно воспроизводят государственные и окологосударственные площадки. Здесь Америка по‑прежнему описывается в логике «открытого конфликта», не только на украинском направлении, но и по линии стратегической стабильности. Официальные лица и приближённые эксперты напоминают аудитории, что Москва де‑факто вышла из режима ДСНВ‑3, а заместитель министра иностранных дел Сергей Рябков ещё в 2023 году допускал, что после февраля 2026 года никакого нового договора о контроле над ядерными вооружениями может и не быть. В свежих комментариях эта мысль развивается: Россия якобы не может продолжать участие «на прежних условиях», когда США, по формуле Рябкова, ведут против неё «открытый конфликт» — и на Украине, и в сфере санкций, и в космосе. Таким образом, переговоры по Украине в российской версии подаются лишь одним из фронтов большой конфронтации с США, а отказ от продления ДСНВ — как логический ответ Вашингтону. (ru.wikipedia.org)

Второй крупный блок обсуждений во всех трёх странах связан с войной США против Ирана и с тем, как ближневосточный фронт меняет баланс американского внимания и ресурсов. В российском медиапространстве заметно присутствие пересказов и переинтерпретаций американских же источников. Портал «ИноСМИ» активно публикует переводы статей из The Hill и The National Interest, но в российских заголовках и подводках акцент делается на уязвимости США. В материале по мотивам статьи Эллен Митчелл из The Hill подчеркивается: если война с Ираном затянется дольше четырёх–пяти недель, о которых говорил Трамп, Америка столкнётся с нехваткой боеприпасов, поскольку запасы уже подорваны войной на Украине и многолетней поддержкой союзников. Российские комментаторы к этому добавляют вывод, что Вашингтону придётся «выбирать приоритеты» — либо Тегеран, либо Киев. Другой переводной текст, основанный на публикации The National Interest, фокусируется на вопросе, «почему Трамп не даст Украине больше авиации». Там обсуждается дилемма: F‑35 продемонстрировали эффективность против иранской ПВО, но неясно, выдержит ли американский арсенал одновременную нагрузку на двух театрах, а главное — не спровоцирует ли поставка новых самолётов Киеву резкую эскалацию с Москвой, вплоть до риска применения Россией ядерного оружия против Украины. (inosmi.ru)

На этом фоне появляются и откровенно пропагандистские сюжеты, где Иранская кампания преподносится как «стратегическое поражение США». В аналитическом материале военного обозревателя Александра Хроленко для ресурса Sputnik война описывается как затяжная ловушка, из которой Вашингтон «не может выйти без потери лица», тогда как Иран «методично выносит инфраструктуру противника». Автор ссылается на репортажи The New York Times, показывающие спутниковые снимки разрушенных американских баз в Бахрейне, Катаре, Кувейте и других странах, и цитирует бывшего американского военного аналитика Дугласа Макгрегора, по словам которого «все американские базы на Ближнем Востоке разрушены благодаря РФ и КНР». Конструкция прозрачна: Россия и Китай представлены как невидимые архитекторы поражения США, а сама Америка — как держава, которая по инерции вмешивается в конфликты, но не контролирует исход. (sputnik-georgia.ru)

Украинская медийная и экспертная среда внимательно отслеживает и иранский фронт, но главное в этих материалах — не судьба США как таковых, а потенциальное «распыление» американского внимания. В специализированных блогах и колонках звучит тревога: если Иран утянет на себя значительную часть ресурсов Пентагона, Киев может столкнуться с новым витком нехватки снарядов, ракет и современных систем ПВО. Комментаторы вспоминают кризисы поставок 2023–2024 годов и напрямую связывают их с более поздними колебаниями западной поддержки. На этом фоне переговоры с Россией, где США выступают ключевым модератором, рассматриваются и как шанс переломить ситуацию дипломатически, и как риск оказаться разменной монетой в гораздо более широком торге Вашингтона с Москвой и Тегераном одновременно.

В южнокорейской прессе война США с Ираном обсуждается в более прагматичном, экономико‑стратегическом ключе. В утренних аналитических обзорах для инвесторов подробно разбирается поведение американского фондового рынка и динамика цен на нефть на фоне обострения на Ближнем Востоке. Автор одного из таких обзоров на Naver Premium‑платформе указывает, что для корейского экспорта электроники и батарей ключевыми рисками становятся колебания спроса в США и рост стоимости энергоносителей, вызванный геополитическими шоками. При этом американский рынок по‑прежнему описывается как главный ориентир: движение индексов на Уолл‑стрит и решения ФРС трактуются как более важные для Кореи, чем прямые военные действия Вашингтона, но именно через иранский кризис корейские комментаторы объясняют усиление нервозности инвесторов и рост премии за риск. (contents.premium.naver.com)

Третий ключевой сюжет, который по‑разному преломляется в России, Украине и Южной Корее, — это внутренняя американская политика эпохи Трампа и её влияние на союзников и противников. Украинские аналитики внимательно цитируют западные прогнозы о том, как итоги американских выборов и возможные «мидтермы при Трампе» отразятся на объёмах и формате помощи Киеву. В одном из таких прогнозов упоминаются оценки Oxford Economics и Всемирного банка по замедлению роста в России и Европе и параллельно — ожидания, что США в 2026–2027 годах пересмотрят приоритеты финансирования внешнеполитических проектов, включая поддержку Украины. Для украинской аудитории это служит напоминанием: даже если сейчас Вашингтон активно участвует в переговорах с Москвой и публично обещает «военные инструменты воздействия» в случае недобросовестного поведения Кремля, внутренние американские циклы и бюджетные ограничения могут резко изменить картину. (uaportal.com)

Российская сторона, комментируя американскую внутреннюю повестку, традиционно концентрируется на фигуре Трампа как на символе «прагматизма» и «сделок». В проправительственных колонках вспоминают и саммит в Анкоридже 2025 года, и «кризисную встречу Европа — Белый дом», подчёркивая, что Трамп якобы всегда был готов торговаться по Украине и санкциям. В аналитических пересказах западных источников делается акцент на идее, что Вашингтон под его руководством стремится выйти из «чужих войн» с минимальными потерями, переложив часть расходов на Европу. Отсюда возникает популярный в России мотив: США готовы использовать Украину как инструмент давления, но не как объект долгосрочных обязательств, в то время как с Москвой и Тегераном Трамп стремится заключить своего рода «большую сделку» — о новом формате безопасности, санкций и рынков энергоресурсов. (ru.wikipedia.org)

В Южной Корее США рассматриваются прежде всего как опора региональной архитектуры безопасности и главный экономический партнёр, и именно поэтому местная пресса внимательно отслеживает колебания американской политики. Однако в отличие от Украины или России, где Трамп — персонаж почти мифологический, в корейских комментариях он чаще фигурирует как фактор неопределённости в отношении тарифов, технологических ограничений и политики по Китаю, чем как «главнокомандующий мировых войн». Для сеульской аудитории ключевой вопрос звучит так: останутся ли США надёжным союзником на фоне одновременных кризисов в Европе и на Ближнем Востоке и не перерастёт ли американо‑китайское соперничество в форму, в которой Корее придётся выбирать сторону жёстче, чем раньше.

Есть и ещё один слой обсуждений, особенно заметный в украинских и российских источниках: восприятие США через призму дроновой войны и новых технологий. Украинская сторона, цитируя редакционную статью The Wall Street Journal о том, что Украина и США «борются с общими врагами», обращает внимание на связку: иранские беспилотники Shahed, поставленные России начиная с 2022 года, применялись против украинских городов, а теперь производные от этих же технологий и производственных цепочек всплывают на Ближнем Востоке, где ими атакуют цели, затрагивающие и американские интересы. С точки зрения украинских комментаторов, это подтверждает: война на их территории давно вышла за рамки двустороннего конфликта и стала полигоном, откуда технологии и тактики «расползаются» по миру, возвращаясь к США в виде новых угроз. (charter97.org)

Российские и пророссийские авторы, в свою очередь, используют тему дронов и высокоточного оружия, чтобы подчеркнуть уязвимость американской инфраструктуры и «усталость» США от бесконечных войн. В этом же ключе звучат заявления отдельных западных скептиков, вроде уже упомянутого Макгрегора, активно цитируемые российскими медиа как «голос разума из Вашингтона». Такой отбор источников помогает выстраивать картину, в которой США показаны одновременно агрессивным, но истощённым гегемоном, вынужденным пересматривать свои обязательства.

Если совместить эти три оптики — украинскую, российскую и южнокорейскую, — на выходе получается довольно сложный, иногда противоречивый, но важный международный портрет США весной 2026 года. Везде Америка остаётся центральным актором, без которого невозможно ни окончить войну на Украине, ни стабилизировать ситуацию на Ближнем Востоке, ни выстроить долгосрочные экономические стратегии в Азии. Но нигде — ни у союзников, ни у противников — она уже не воспринимается как однозначно надёжный и всесильный партнёр.

Украинские голоса говорят о «годе выживания» и пытаются встроиться в меняющуюся американскую повестку, не потеряв субъектность. Российские комментаторы строят нарратив о «великой сделке», в которой Москва, Тегеран и Пекин якобы навязывают Вашингтону новые правила игры. Южнокорейские аналитики, опираясь на колебания Уолл‑стрит и сырьевых рынков, видят в США одновременно якорь и источник турбулентности. Все они, по‑своему, отвечают на один и тот же вопрос, который редко формулируется напрямую в самих Соединённых Штатах: хватит ли у Америки ресурсов, политической воли и внутреннего консенсуса, чтобы быть глобальным гарантом безопасности, когда войны и кризисы сжимаются вокруг неё одновременно с трёх сторон — украинской, иранской и азиатской.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Австралия, Япония и Бразилия реагируют на новую силовую политику...

Последние дни США вновь оказываются в центре мировых дискуссий — но на этот раз не из‑за выборов или внутренней поляризации, а из‑за резкого разворота к силовой внешней политике. Военное вмешательство в Венесуэле, совместные удары США и Израиля по Ирану, убийство верховного лидера Ирана и последующие иранские удары по базам с американским присутствием в Персидском заливе, а также потопление иранской фрегаты американской подлодкой в Индийском океане — все это воспринимается в Австралии, Японии и Бразилии не как разрозненные эпизоды, а как контуры новой эпохи американского «силового лидерства». (en.wikipedia.org)

На этом фоне в Бразилии усиливается разговор о давлении Вашингтона на предстоящие выборы и экономическую политику, в Японии — о том, втянет ли военная авантюра США страну еще глубже в орбиту американской стратегии, а в Австралии — о рисках для региональной безопасности и глобальной экономики. Общим фоном везде звучит тревога: насколько управляемой остается Америка, от решений которой по‑прежнему зависит цена нефти, курс валют, безопасность морских путей и устойчивость союзов.

Центральная тема всех этих обсуждений — война с Ираном. Для Бразилии это, прежде всего, вопрос нефти, инфляции и политического давления. В одной из экономических оценок для бразильской прессы прямо говорится: рынок внимательно следит за последствиями ударов США и Израиля по Ирану, которые уже вызывают опасения относительно перебоев в поставках нефти и газа и, как следствие, всплеска инфляции. (forbes.com.br) Прогнозы замедления роста экономики Бразилии в 2026 году теперь увязываются не только с внутренними выборами и высокой базовой ставкой, но и с «американским» фактором — войной, санкциями, волатильностью цен на сырье.

При этом реакция бразильской политической сцены на американские удары по Ирану неоднородна. В сенате сенатор Маркос Рожерио Биттар в недавнем выступлении открыто приветствовал действия Вашингтона, заявив, что «свободный мир сегодня празднует атаки Соединенных Штатов по Ирану», и обрушился с критикой на бразильскую левую за «непоследовательность»: внутри страны она говорит о правах человека, но закрывает глаза на репрессии в государствах, подобных иранскому. Об этом сообщало официальное агентство Сената. (www12.senado.leg.br) В то же время левые и прогрессивные издания трактуют происходящее как новую фазу американского империализма и ставят акцент на опасности расширения конфликта и угрозе для стран Глобального Юга.

Правительственная линия, озвученная в одной из заметно цитируемых аналитических публикаций, заключается в осуждении ударов и призывах к деэскалации. Бразилия официально осудила атаки США на Иран и потребовала снижения напряженности, при этом бразильские медиа подчеркнули, что большинство самих американцев — по данным опроса CNN — не поддерживает операцию: 59% граждан США высказались против военных действий против Ирана. (poder360.com.br) Для бразильской аудитории это важный аргумент: критика американской политики подчеркивается ссылкой не просто на «антиимпериалистическую» риторику, а на внутреннюю американскую демократию, которая, как считают в Бразилии, все чаще расходится с решениями администрации Трампа.

Вторая линия бразильской дискуссии — структурная: это не только Иран, но и то, как США обращаются с партнерами. Вспоминается дипломатический кризис 2025 года, когда администрация Трампа ввела 50‑процентные тарифы на все бразильские товары, сославшись на «охоту на ведьм» против Жаира Болсонару и якобы неблагоприятный торговый баланс — при том, что на деле США имели профицит в торговле с Бразилией. (pt.wikipedia.org) В то же русло укладываются и свежие новости: недавнее решение Верховного суда США признать неконституционным широкий тарифный режим Трампа, введенный по линии закона IEEPA, трактуется в бразильских деловых СМИ как сигнал: с одной стороны, институты в США еще работают, с другой — президент тут же пообещал новый глобальный тариф в 10% на все импортные товары. (inda.org.br)

В левоориентированных бразильских СМИ, таких как «Brasil de Fato», звучит предупреждение: страна «делает ставку на осторожность», но давление США в преддверии выборов лишь усилится. Политолог Карен Лапа в своей колонке для Brasil de Fato говорит о сочетании прямой и косвенной интервенции: от повестки визита Лулы в Белый дом до информационных кампаний и позиций американских фондов на бразильском рынке. По ее словам, «ни одна страна мира не рискнет безответственно встать на линию фронта против Соединенных Штатов», но именно эта асимметрия сил и создает для Бразилии двойную ловушку — экономическую и политическую. (brasildefato.com.br)

В более радикальных публикациях народных движений, вроде январского выпуска «Jornal do MAB», нынешняя война США на Ближнем Востоке вписана в широкую картину «империалистической агрессии», где Иран, Палестина, Куба, Венесуэла и страны БРИКС — элементы одного поля борьбы. Авторы подчеркивают, что 2026 год станет годом «громадной борьбы за гегемонию», где США и часть европейских государств пытаются удержать убывающий контроль над ресурсами и правилами игры. (mab.org.br) Эта риторика напрямую не задает курс официальной внешней политики, но хорошо показывает, как значительная часть бразильского гражданского общества воспринимает действия Вашингтона: не как борьбу за безопасность, а как реакцию на подъем Китая и БРИКС.

Если в Бразилии «американская тема» тесно сплетена с нефтью, инфляцией и давлением на выборы, то в Японии нынешняя эскалация с Ираном и война в Венесуэле воспринимаются прежде всего через призму региональной безопасности и роли Токио в архитектуре союзов США. В аналитических блогах и экспертных колонках, например на сайте Канонского института глобальных стратегий, отмечается, что совместная операция США и Израиля против Ирана, начатая вскоре после послания Трампа Конгрессу, стала, по выражению одного автора, «уик‑эндным крушителем» прежней повестки: внимание Вашингтона моментально переключилось с внутренних экономических вопросов и конкуренции с Китаем на войну, которая может переломить баланс сил на Ближнем Востоке. (cigs.canon)

Для японских аналитиков ключевой вопрос — не только сама война, но и то, как она изменит стратегические приоритеты США в Индо‑Тихоокеанском регионе. Комментаторы, работающие на стыке экономики и безопасности, подчеркивают, что новый курс администрации, заложенный еще в национальной стратегии безопасности, предполагает концентрацию сил на сдерживании Китая и сохранении «западного» контроля над Западным полушарием, что уже продемонстрировала американская интервенция в Венесуэле. (jiia.or.jp) В одной из заметно цитируемых колонок журналистка Ёсико Сакураи объясняет, что удары по Каракасу стали наглядной реализацией новой доктрины: США намерены «удерживать» обе Америки под своим зонтиком, даже если это требует военного вмешательства и пренебрежения реакцией стран Глобального Юга.

Параллельно японские финансовые комментаторы отслеживают еще один аспект американской политики — отношение к курсу доллара и вмешательству на валютных рынках. В статьях для «J‑Money» и аналитических записках Номура Research вспоминается, как Минфин США включал Японию в список стран‑наблюдаемых по валютной политике, и обсуждается риск, что вторая администрация Трампа может сместить акцент с тарифов на стимулирование ослабления доллара, что поставит Японию между молотом американских требований и наковальней собственной борьбы с чрезмерным удешевлением иены. (nri.com) В этом сюжете война с Ираном и Венесуэлой — не фон, а фактор, ускоряющий финансовые потрясения и вынуждающий Токио еще теснее согласовывать шаги с Вашингтоном.

Однако японское общественное мнение не едино. На левом фланге звучит резкая критика, в которой нынешний курс США наращивать военную мощь и расширять зоны операции описывается как «империалистическая стратегия мировой войны». В одной из недавних публикаций еженедельника «Зэнсин» американские удары по Ирану и планируемое ужесточение линии по Китаю названы частью «стратегии мировой войны», а авторы призывают к массовым протестам против как политики Вашингтона, так и курса японского правительства на милитаризацию и теснейшее выравнивание с США. (zenshin.org) Примечательно, что эти протестные голоса не только порицают конкретные удары, но и ставят под сомнение саму идею, что союз с США гарантирует Японии безопасность. На их взгляд, именно следование за Вашингтоном тянет страну в потенциальный конфликт с Китаем и Ираном, делая японские базы и порты мишенью для ракет и дронов.

В более умеренных академических дискуссиях, например на площадке Японской ассоциации международной политики, фокус смещен к тому, как поддерживать «маневренность» в отношениях с США: как оставаться ключевым союзником, не превращаясь при этом в автоматического соучастника всех американских интервенций. Организуемые университетскими центрами семинары по роли США в конфликте Израиль–Палестина и войне в Газе подчеркивают, что Япония не может позволить себе игнорировать моральные и юридические аспекты союзнической политики. (jair.or.jp)

Австралия в этой триаде стоит особняком: она традиционно близка к США и разделяет их стратегические тревоги относительно Китая, но одновременно сильно зависит от стабильности мировых рынков сырья и судоходства. В австралийских деловых и политических комментариях два текущих американских сюжета — торговая политика Трампа и война в Иране — накладываются друг на друга. Решение Верховного суда США по тарифам, за которым последовало обещание президента ввести 10‑процентный глобальный тариф на импорт, воспринимается как доказательство того, что Вашингтон готов к односторонним шагам даже по отношению к союзникам, включая Австралию. (finance.yahoo.com) Для Канберры это сигнал: американский протекционизм становится постоянным фоном, а не временным инструментом давления на отдельных конкурентов.

Одновременно австралийские аналитики смотрят на войну с Ираном и удары по морской инфраструктуре через призму уязвимости собственных экспортных маршрутов. Адмиралтейские и академические комментаторы в Канберре предупреждают, что масштабная переброска американских сил в Персидский залив и Индийский океан, зафиксированная уже на этапе наращивания сил перед войной, подталкивает регион к большей милитаризации и повышает риск атак на танкеры и подводную инфраструктуру, жизненно важную для Австралии. (en.wikipedia.org) При этом, в отличие от бразильской и японской левых сцен, австралийские мейнстримные медиа куда чаще подчеркивают необходимость «сдерживания» авторитарных режимов и опасность ядерного Ирана, хотя и выражают тревогу по поводу масштабов и последствий военной кампании.

На стыке всех этих тем возникает еще один общий мотив: восприятие самого американского внутреннего дискурса. И в Бразилии, и в Японии, и в Австралии внимательно цитируются данные американских опросов, показывающих, что большинство граждан США не одобряет войну с Ираном, и сообщения о массовых протестах в американских городах против расширения конфликта. (poder360.com.br) Для внешних наблюдателей это — подтверждение, что нынешний курс Вашингтона — результат не «национального консенсуса», а политического выбора конкретной администрации, и что между обществом и элитами в США растет разрыв. В Бразилии на это ссылаются, чтобы показать: критика войны не антиамериканизм, а солидарность с самими американцами; в Японии — чтобы подчеркнуть, что долгосрочно ставка на «трамповский» подход может оказаться ошибочной; в Австралии — чтобы успокоить аудиторию: Соединенные Штаты сохраняют демократические механизмы, способные скорректировать нынешний курс.

Наконец, уникальные для каждого общества акценты придают международным реакциям национальный оттенок. В Бразилии обсуждение американских войн тесно связано с борьбой против «фашизма» и внутреннего реванша болсонаризма: левые видят в Вашингтоне источник внешнего давления, способный наклонить электоральное поле, а правые — образец жесткой антикоммунистической и антиисламистской политики. (brasildefato.com.br) В Японии дискуссия идет вокруг баланса между союзом и автономией: консерваторы призывают укреплять военный потенциал и «вписывать» Японию в глобальную стратегию США, а оппозиция предостерегает от превращения страны в плацдарм для чужих войн и подчеркивает риск быть втянутой одновременно в иранский и китайский кризисы. (jiia.or.jp) В Австралии вопрос формулируется проще и жестче: как оставаться надежным союзником США, не став при этом заложником их торговых и военных решений, опасных для экспортоориентированной экономики и региональной стабильности. (finance.yahoo.com)

Во всех трех странах американская повестка перестала быть абстрактной геополитикой. Удары США по Ирану и Венесуэле отражаются на цене бензина в Бразилии, на курсах иены и австралийского доллара, на планировании японской и австралийской оборонной политики. Местные эксперты и политики все чаще говорят не о том, «правы» или «не правы» США в конкретном конфликте, а о том, как выстроить собственную стратегию в мире, где Вашингтон снова делает ставку на одностороннюю силу. И хотя тон этих дискуссий различается — от резкого антиимпериалистического в бразильских и японских левых изданиях до более сдержанного прагматизма австралийских центристских газет, — повсюду чувствуется одно и то же: эпоха, когда Америка могла позволить себе «дальних войн» без серьезного ответа со стороны союзников, уходит в прошлое. Теперь каждый новый шаг Вашингтона — будь то ракетный удар по Ирану, торпедирование фрегата или 10‑процентный глобальный тариф — немедленно превращается в вопрос внутренней политики в Бразилии, Японии и Австралии. И именно это, а не только сами боевые действия, сегодня формирует международное отношение к Соединенным Штатам.

❮ ❯

Мир по обе стороны от Вашингтона: как Германия, Франция и Бразилия спорят о новой силовой политике...

В начале марта 2026‑го обсуждение США в ведущих медиа Европы и Латинской Америки неожиданно выстроилось вокруг одной большой темы: возвращения к грубой силовой политике Вашингтона. В немецких, французских и бразильских изданиях США снова описывают как державу, которая одновременно ведёт масштабную военную кампанию на Ближнем Востоке, вмешивается в смену режимов в Латинской Америке, давит на союзников и при этом теряет образ «естественного» лидера Запада. Но тон и акценты в Берлине, Париже и Бразилиа сильно различаются: для одних это прежде всего вопрос безопасности и зависимости, для других — угрозы суверенитету и внутренней демократии.

Центральное место в нынешней волне комментариев занимает резкое наращивание американского военного присутствия на Ближнем Востоке и война с Ираном. В ряде европейских и бразильских материалов события последних недель прямо сравнивают с периодом перед вторжением в Ирак: отмечается, что с конца января США осуществляют крупнейшую концентрацию сил в регионе со времён 2003 года, включая авиацию, флот и компоненты ПРО, на фоне эскалации с Тегераном.(pt.wikipedia.org) При этом сразу три разных контекста — немецкий, французский и бразильский — создают три разных сюжета вокруг одного и того же американского шага.

В немецкой медиапространстве образ США сейчас чаще всего появляется в жанре скептической политической колонки. Обозреватели Deutschlandfunk, подводя международный обзор прессы, цитируют азиатские и европейские газеты, которые предупреждают: конфронтация США и Ирана несёт риски для глобальной экономики и требует от союзников не автоматической поддержки, а настойчивых требований деэскалации. В одном из обзоров приводится характерный пассаж японской Yomiuri Shimbun: Токио «должен требовать деэскалации от обеих сторон и использовать все дипломатические инструменты».(deutschlandfunk.de) В немецком переложении этот посыл звучит шире: раз Вашингтон действует всё более односторонне, то союзники — от Японии до Германии — вынуждены думать прежде всего о собственной безопасности, а не о лояльности.

Французская пресса, в частности праволиберальный Le Figaro, рассматривает ту же конфронтацию сквозь призму прямых последствий для европейцев: французские туристы оказались заблокированы в Азии и на Ближнем Востоке на фоне войны, министр иностранных дел рассказывает о задействовании истребителей Rafale, дислоцированных в ОАЭ, для операций в регионе.(kiosque.lefigaro.fr) В комментариях к этим новостям звучит характерная для Парижа двойственность: с одной стороны, Франция вовлечена в общий западный военный контур, с другой — всё отчётливее боится стать заложником стратегических решений Вашингтона, над которыми у неё нет контроля. Поэтому в газетных колонках усиливается мотив «коммуникационного кризиса» Белого дома и необходимости, чтобы Европа сформулировала собственную ближневосточную линию, а не просто подстраивалась под США.

В Бразилии обсуждение той же американской кампании гораздо более эмоционально и политизировано. Левые издания и аналитические порталы связывают войну с Ираном и предшествовавшую ей «двенадцатидневную войну» 2025 года с персональным стилем президента Дональда Трампа, его склонностью к односторонним и силовым решениям. В интервью, которое разбирает сайт Brasil 247, политолог Джон Миршаймер предсказывает: победа США в войне против Ирана невозможна, конфликт затянется, исчерпая американские ресурсы и подрывая поддержку Трампа внутри страны.(brasil247.com) Бразильские комментаторы делают отсюда вывод, что Вашингтон не столько управляет мировой системой, сколько становится источником нестабильности, последствия которой обрушиваются и на развивающиеся экономики — через цены на нефть, санкции и турбулентность рынков.

Эта линия прямо подхватывается в экономической аналитике. Бразильская редакция Forbes, оценивая перспективы экономики страны на 2026 год, указывает, что одним из главных внешних рисков остаются удары США и Израиля по Ирану, которые угрожают перебоями поставок нефти и газа и несут инфляционные шоки.(forbes.com.br) Для местных экономистов Вашингтон — это уже не только партнёр или «якорь» глобальной стабильности, но и фактор, способный в любой момент сорвать цикл снижения ставок, поставить под удар восстановление занятости и спровоцировать очередной виток неравенства.

Если ближневосточная линия подчёркивает военную сторону новой американской политики, то в Латинской Америке главным символом изменения роли США становится их вмешательство во внутренние дела региона. В бразильских публикациях и региональных обзорах подробно разбирается американская интервенция в Венесуэле и последовавшая за ней «кризис на Кубе 2026 года». В материалах указывается, что свержение Николаса Мадуро — ключевого союзника Гаваны, блокирование поставок венесуэльской нефти и открыто заявленная цель добиться смены режима на Кубе к концу года фактически вернули риторику холодной войны, когда Вашингтон решал, какие правительства допустимы в его «заднем дворе».(pt.wikipedia.org)

В Бразилии эта тема немедленно связана с собственными выборами 2026 года. Левоцентристское издание Brasil de Fato публикует развёрнутое интервью с политологом, который прямо говорит: «Бразилия права, что проявляет осторожность, но столкнётся с давлением США на выборах». Эксперт напоминает, что на горизонте — возможный визит президента Лулы в Белый дом и переговоры с Трампом, и подчёркивает, что «ни одна страна в мире не рискнёт безответственно занять линию фронта против США», но при этом Вашингтон последние годы систематически вмешивается в электоральные процессы в регионе.(brasildefato.com.br) В бразильском прочтении американская политика в Латинской Америке — это не абстрактная геополитика, а прямая угроза демократическому суверенитету, которая может проявиться в виде информационных кампаний, экономического давления и поддержкой правых сил.

В Европе дискуссия о вмешательстве США принимает иной облик — как кризис доверия к американскому лидерству вообще. Бразильский аналитический портал, ссылаясь на свежие данные европейского опроса Polling Europe Euroscope, пишет, что 64 % европейцев высказывают негативное мнение о президенте Трампе, а 51 % уже не считают США дружественной страной, лишь четверть респондентов называют их союзником. По сравнению с октябрём 2024 года доверие к США как партнёру обрушилось на 36 пунктов.(laviaitalia.com.br) Этот сдвиг особенно чувствителен для Германии и Франции, где вся послевоенная внешняя политика строилась на представлении об Америке как о гаранте безопасности. Немецкие и французские комментаторы, пересказывая такие опросы, всё чаще задаются вопросом: если население больше не видит в США естественного союзника, насколько устойчивы НАТО и привычная архитектура европейской безопасности?

На фоне геополитических кризисов в европейских колонках о США заметен ещё один мотив — разочарование во внутренней американской политике и элитах. Французские аналитические блоги и сайты вроде Les Crises обращаются к серии расследований и публикаций судебных документов по делу Джеффри Эпштейна и задают вопрос: как подобный преступный механизм мог годами существовать в сердце американских политических, экономических и медийных элит.(les-crises.fr) В этих текстах причудливо переплетаются моральное осуждение и холодный реализм: США предстают не только как внешне вмешивающаяся держава, но и как общество, где «двойные стандарты» и безнаказанность элит ставят под сомнение право Вашингтона читать другим лекции о правах человека.

В бразильском дискурсе образ «внутренних» США окрашен по‑своему. Евроньюс на португальском языке подробно ведёт «трекер» экологической политики Трампа, фиксируя каждый шаг администрации, который воспринимается как «атака на климат». Среди последних эпизодов — решение федерального судьи, который признал незаконной отмену Белым домом многомиллиардных субсидий на чистую энергетику в штатах, проголосовавших за Камалу Харрис в 2024 году, и резкая критика новых диетологических рекомендаций министерств здравоохранения и сельского хозяйства, воспринимаемых как лоббистский документ.(pt.euronews.com) Для латиноамериканских авторов эти истории — ещё одно подтверждение того, что США при Трампе — это государство, готовое использовать бюджет, суды и регуляторов для наказания политических оппонентов, и что ожидать от него экологического лидерства в глобальном масштабе наивно.

Интересно, что немецкие и французские издания, хотя и критикуют Трампа, куда осторожнее в выводах. Там пока доминирует логика прагматизма: даже если Вашингтон действует односторонне и цинично, Европа остаётся зависимой от американской безопасности и доллара. В одной из немецких радиоколонок иронически пересказывают старую «теорию пиццы» — рост заказов в районе Пентагона якобы предвосхищает рост сверхурочных и подготовку к войне, — как символ того, что европейцам остаётся лишь считывать знаки из Вашингтона и адаптироваться.(deutschlandfunk.de) В бразильских же и более широких южноамериканских дебатах уже доминирует мысль о необходимости выстраивать альтернативные центры силы — от региональной интеграции до сближения с Китаем — как страховку от американского произвола.

На этом фоне особенно выразительно смотрится ещё один сюжет, который подхватывают и европейские, и бразильские авторы, — массовые протесты в самих Соединённых Штатах против ударов по Ирану и убийства Али Хаменеи. Хроники этих выступлений, прошедших в феврале–марте в десятках американских городов, приводятся уже не столько как новость, сколько как аргумент в дискуссии: даже внутри США значительная часть общества не готова бесконечно поддерживать внешние авантюры, и это ограничивает манёвры Вашингтона.(pt.wikipedia.org) Для немецких и французских комментаторов это повод напомнить, что «Америка» — не только администрация Трампа, но и протестующие, юристы, судьи, которые пытаются сопротивляться. Для бразильских леволиберальных медиа эти протесты служат образцом того, как уличное давление и гражданское общество могут сдерживать милитаризм власти — урок, который они переносят на свои собственные политические контексты.

В сумме из немецких, французских и бразильских текстов выстраивается многослойный, противоречивый, но довольно цельный образ нынешних США. Для Европы это всё ещё незаменимый, но всё менее надёжный союзник, за которым нужно внимательно следить и от которого — по возможности — дистанцироваться в самых рискованных операциях. Для Бразилии и более широкой Латинской Америки США — это прежде всего большая сила, которая вмешивается в соседние страны, давит на их выборы и одновременно способна обрушить их экономики, запустив войну на другом конце света. Для всех трёх обществ Соединённые Штаты становятся объектом не только страха или восхищения, но и трезвого анализа: ключевой вопрос там теперь звучит не «за» или «против» Америки, а «как жить в мире, где Вашингтон больше не гарантирует ни стабильности, ни предсказуемости». И именно в этом сдвиге — от веры в особую роль США к прагматичному и часто критическому диалогу с ними — сегодня, пожалуй, и заключается главное изменение международного восприятия Америки.

❮ ❯

США между войной с Ираном, украинским урегулированием и борьбой за технологии: как ИндиЯ, Россия и...

За последние дни в индийской, российской и украинской дискуссии США почти везде оказываются в центре сразу трёх сюжетов. Во‑первых, это американо‑израильская война с Ираном и масштабы вовлечения Вашингтона на Ближнем Востоке. Во‑вторых, роль США в поиске формулы завершения войны в Украине и давление на Киев. И, наконец, растущая конкуренция США с Китаем в сфере высоких технологий, на фоне которой Индия пытается выстроить собственный «третий путь» и использовать американский фактор в свою пользу. При этом каждая из трёх стран смотрит на Америку сквозь призму собственных уязвимостей и интересов — энергетических, военных, экономических.

Главная тема, объединяющая новостные ленты и колонки мнений, — это внезапно начавшаяся война США и Израиля с Ираном, стартовавшая 28 февраля 2026 года и уже получившая в аналитике статус отдельной американо‑израильско‑иранской войны. Российские и украинские источники подробно пересказывают хронологию эскалации, от развертывания американских сил в Персидском заливе в январе до удара по иранскому руководству и ответных действий Тегерана, фиксируя тот факт, что операция США быстро переросла из «ограниченного» давления в полноценный театр войны с участием авианосных групп и широкого спектра ракетного оружия.(ru.wikipedia.org) На этом фоне в Индии и России обсуждают не только военные аспекты, но и то, как американские решения бьют по мировой экономике и внутренней политике других стран.

В индийском контексте США в последние дни фигурируют прежде всего как соавтор удара по Ирану и причина новой волны нестабильности на рынке нефти и газа. Российская «Российская газета», ссылаясь на индийских собеседников в Нью‑Дели, передаёт позицию местных экспертов: Индия заняла демонстративно осторожную линию, ограничившись формулой «глубокой обеспокоенности» в связи с атакой США и Израиля и призывами к сдержанности всех сторон, но не осудила сам факт убийства верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи. Индийские аналитики, цитируемые изданием Economic Times, прямо связывают развёрнувшиеся боевые действия с угрозой макроэкономической стабильности Индии, чья энергетическая безопасность критически зависит от поставок с Ближнего Востока.(rg.ru)

Для индийской дискуссии характерен прагматический тон: США критикуют не столько за «империализм», сколько за то, что их действия в очередной раз создают ценовой шок на сырьевых рынках, ударяющий по развивающимся экономикам. На это накладывается и более долгосрочный взгляд, хорошо заметный в анализе глобального саммита по искусственному интеллекту, прошедшего в Дели в феврале: индийские авторы говорят о необходимости сформировать «третий путь» в ИИ — между американским и китайским техно‑блоками. В одном из материалов, пересказанном в российском агрегаторе, подчеркивается, что саммит стал «первым подобным на Глобальном Юге» и что Индия стремится не быть лишь полем соперничества США и Китая, а сама формировать стандарты и коалиции.(nachedeu.com) В этом контексте американский фактор выглядит двояко: с одной стороны, Вашингтон — нужный партнёр для технологий и инвестиций, с другой — источник стратегических и ценовых шоков.

Российские комментарии о США сегодня концентрируются вокруг той же войны с Ираном, но акценты здесь иные. Для Москвы это прежде всего повод разобрать, как именно Вашингтон ведёт войну, сколько у него ресурсов и чего он на самом деле добивается. Сенатор Алексей Пушков в интервью и собственном Telegram‑канале, которое пересказывает Lenta.ru, рассуждает о том, что США могут стремиться выйти из конфликта, объявив его победой: по его формулировке, ракетный потенциал Ирана сокращён, многие объекты поражены, верховный лидер повержен — и это можно продать как успех, пусть «в такую “победу” мало кто поверит».(lenta.ru) Пушков указывает и на роль госсекретаря Марко Рубио, который, по его оценке, «готовит общественное мнение» к возможному сворачиванию операции, одновременно заявляя о якобы предотвращённой прямой угрозе войны со стороны Ирана и о снижении ракетного потенциала Тегерана.

В российской медийной среде эти оценки встроены в более широкий нарратив: США показаны как держава, которая раздувает конфликт, а затем пытается выйти из него, сохранив лицо, описывая любое промежуточное состояние как свою стратегическую победу. Одновременно российские экономические и биржевые аналитики воспринимают действия Вашингтона как фактор глобальной турбулентности. Украинская компания xDirect, ориентированная на форекс‑рынок, в своём обзоре по итогам недели пишет о ближневосточной эскалации как о ключевом событии, поддерживающем доллар, который в условиях шока предложения нефти выступает как резервная валюта и бенефициар территориальной удалённости от конфликта. Авторы обзора рекомендуют «работать на понижение» по американским индексам и одновременно покупать золото, связывая это с политикой США и её рыночными последствиями.(xdirect.ua) В украинской же оптике это ещё и напоминание о том, как быстро внешние американские кампании могут менять финансовые условия для стран‑должников.

Украинская дискуссия о США сейчас ведётся в тени двух процессов: продолжающейся войны с Россией и женевских переговоров по возможному завершению конфликта, где именно Вашингтон выступает ключевым собеседником для Киева. Российский телеканал РЕН ТВ в своей политической передаче подчёркивает, что новый раунд переговоров 26 февраля в Женеве проходит фактически в «двустороннем» формате США–Украина и что за несколько часов до него Дональд Трамп якобы требовал от Владимира Зеленского по телефону «заключить мир до конца марта».(ren.tv) В кремлёвских и околокремлёвских источниках эта линия разворачивается в тезис о том, что Вашингтон принуждает Киев к невыгодному миру, уставая от конфликта.

С украинской стороны, особенно в экономической аналитике, больше заметна другая нота: зависимость от решений США воспринимается как данность, но одновременно в публичном поле растёт тревога, что Вашингтон может переключить внимание на Иран и Ближний Восток. В обзорах вроде упомянутого анализа по доллару и ценам на продукты и топливо подчеркивается, что для Украины курс доллара остаётся ключевым параметром — а он всё больше определяется внешнеполитическими шагами США, от санкций до военных операций.(24tv.ua) При этом сама перспектива женевских переговоров через американское посредничество вызывает в украинском обществе смешанные чувства: с одной стороны — надежда на реальные гарантии безопасности, с другой — страх, что Вашингтон может согласиться на «замораживание» конфликта на условиях, менее выгодных, чем ожидалось в 2022–2023 годах.

На этом фоне в российском и пророссийском информационном пространстве появляется ещё один мотив: связка между действиями США против Ирана и их стратегией в отношении Украины. В колонке на сайте Sputnik Абхазия автор откровенно спекулирует на убийстве иранского руководства, рассуждая о том, что Трамп якобы «показал России, что делать с Зеленским», и выстраивая мрачные параллели: если США идут на столь радикальные шаги в Иране, значит, они демонстрируют готовность к эскалации и в других конфликтах.(sputnik-abkhazia.ru) Такая подача очевидно рассчитана на деморализацию украинской аудитории и создание ощущения полной зависимости Киева от решений Вашингтона, но косвенно отражает и российский страх перед непредсказуемостью нынешней американской политики.

В то время как Россия и Украина переживают США прежде всего как военного и политического игрока, в индийском дискурсе сильнее слышны долгосрочные технологические и структурные сюжеты. Глобальный саммит по искусственному интеллекту в Дели, привлёкший внимание западной прессы и ставший предметом гордости местных элит, в индийских комментариях описывается как попытка институционализировать собственный трек развития ИИ — не копируя ни американскую модель, основанную на частных бигтехах и либеральном регулировании, ни китайскую, жёстко централизованную и тесно связанную с государственным контролем.(nachedeu.com)

На этом фоне США одновременно и партнёр, и соперник: Индия рассчитывает на американские инвестиции, доступ к облачной инфраструктуре и чипам, но опасается оказаться лишь «младшим партнёром» в технологической архитектуре, где ключевые стандарты и прибыль останутся в руках Калифорнии и Сиэтла. Это делает индийскую реакцию на американо‑иранскую войну особенно многослойной: каждый новый кризис, запущенный Вашингтоном, заставляет Дели балансировать между стратегическим партнёрством с США (против Китая) и необходимостью сохранять стабильные каналы с Ираном, Россией и арабскими поставщиками энергии.

Примечательно, что и в России, и в Индии, и в Украине почти во всех обсуждаемых материалах США предстают не как «дальний наблюдатель», а как центральный фактор, вокруг которого приходится корректировать собственные стратегии. Российские политики вроде Пушкова спорят, сумеет ли Вашингтон «продать миру» свою версию победы в Иране и каков будет следующий шаг американцев.(lenta.ru) Индийские экономисты подсчитывают, выдержит ли их энергобаланс новый виток ближневосточной турбулентности, и в каком объёме можно переложить удар на российские и другие альтернативные поставки.(rg.ru) Украинские аналитики пытаются угадать, как быстро США переключат ресурсы между театрами — от Украины к Персидскому заливу и обратно, и не станут ли женевские консультации предвестником сделок «через голову» Киева.(ren.tv)

Если смотреть на все три страны вместе, бросается в глаза общий мотив усталости от американского кризисного менеджмента, когда каждая новая инициатива Вашингтона несёт с собой не только обещания безопасности или инвестиций, но и цепочку побочных эффектов — ценовых, политических, военных. Однако детали этой усталости различны. Для России это повод для саркастических прогнозов о том, как США объявят поражение победой. Для Украины — тревога, что её судьба может стать частью торга, где американская администрация будет торопиться к красивому дедлайну. Для Индии — холодный расчёт, как использовать американское присутствие и в безопасности, и в технологиях, минимизируя при этом удары по собственной экономике.

Эта палитра локальных голосов показывает, насколько неоднороден образ США вне англоязычного мира. Там, где американская пресса говорит о стратегиях, ценностях и «ответственности за демократию», индийские, российские и украинские комментаторы куда чаще считают баррели нефти, ракеты в арсеналах и сроки возможного мира — и задают себе простой вопрос: какую цену именно их страны платят за очередной виток американской внешней политики.

❮ ❯

«Вашингтон под огнем»: как совместная война США и Израиля с Ираном меняет расчёты Киева, Иерусалима и...

То, что ещё неделю назад казалось «региональным обострением», сегодня в Украине, Израиле и Саудовской Аравии уже воспринимается как новый этап мировой конфигурации силы США. Совместная операция Вашингтона и Тель-Авива против Ирана, убийство Али Хаменеи, массированные удары по иранской инфраструктуре и ответные залпы Тегерана по американским базам и союзникам перестроили картину дня: в Киеве обсуждают, как это повлияет на войну с Россией и переговоры под эгидой США; в Израиле – как далеко готов зайти Белый дом в «войне до победы»; в Персидском заливе – как не стать «расходным материалом» в американско-иранском конфликте.

Первый крупный сквозной мотив, который слышен и в Киеве, и в Иерусалиме, и в арабской прессе, – страх перед затяжной войной США и Израиля с Ираном, превращающей Ближний Восток в арену изнуряющего конфликта, где Вашингтон будет одновременно режиссёром, участником и тем, кто в любой момент может выключить свет и уйти. Китайское агентство «Синьхуа» в арабской версии пишет о том, что офицеры и аналитики в регионе уже говорят не о «кампании возмездия», а о риске «долгой войны на истощение», которая затронет энергорынки, безопасность морских путей и внутреннюю устойчивость государств Залива, завязанных на США по линии безопасности и экономики. В материале подчёркивается, что именно американско-израильские удары задали тон, а Иран лишь отвечает, расширяя дугу конфликта на всю зону от Леванта до Ормузского пролива и дальше вглубь Залива, и это вызывает «нарастающий страх перед тем, что ни Вашингтон, ни Тегеран не контролируют эскалационную лестницу». Обозреватели в Каире и Тегеране предупреждают: США, привыкшие рассматривать регион как «управляемое пространство давления», получают обратную ситуацию – фронт, который сам втягивает их в логику бесконечной ответной атаки.

Во втором крупном мотиве – в украинской дискуссии – главное место занимает вопрос: что означает американский удар по Ирану для войны России против Украины и для переговорного трека, который Вашингтон стремится довести до символической даты 4 июля 2026 года. Один из самых показательных текстов – колонка киевского аналитика в «Украинской правде» под красноречивым заголовком «Удар США по Ирану. Каковы возможные последствия для Украины». Автор, юрист и офицер резерва Армии обороны Израиля Игорь Йоффе, прямо пишет: решение Вашингтона «применить силу против Тегерана» перетасовывает приоритеты США, их ресурсы и дипломатическое внимание и неминуемо отразится на линиях поведения Москвы, Пекина и союзников Киева. По его оценке, если военная фаза на иранском направлении завершится быстро и приведёт к сделке, которая устроит Вашингтон и Тель-Авив, это снимет острую конкуренцию за ресурсы и позволит США вернуться к роли модератора по Украине с более сильных позиций. Если же, напротив, конфликт затянется, Украина рискует оказаться в ситуации «войны номер два» в американской повестке – с меньшим объёмом военной помощи и, что не менее важно, с ослабленным интересом к давлению на Россию. Йоффе обращает внимание, что Россия уже пытается использовать новую ситуацию, представляя себя необходимым партнёром США для стабилизации Ближнего Востока и рассчитывая выбить для себя уступки по украинскому досье в обмен на «ответственное поведение» в Иране.

На этом фоне в украинской медийной среде бурно обсуждается и общий сдвиг американской стратегии при Трампе‑2. Политологи Минна Аландер и Андреас Умланд в своей колонке для «Украинской правды» описывают три стратегические дилеммы Европы в новых переговорах США, России и Украины и подчёркивают: сокращение военной помощи, демонстративное сближение с Москвой и теперь уже крупномасштабная операция против Ирана означают, что Вашингтон «существенно снизил своё влияние на российско-украинскую войну, сократив помощь и отказавшись оказывать эффективное давление на Россию». Авторы считают, что рекордная концентрация ресурсов США на ближневосточном театре оставляет ЕС с большей ответственностью и, парадоксальным образом, большей силой влияния на финальную конфигурацию сделки по Украине, но для Киева это означает рост зависимости от капризной трансатлантической связки, где ключи от перемирия одновременно в Вашингтоне, Москве и теперь ещё в региональных столицах, видящих в украинском треке разменную монету. В этом контексте они предупреждают: пример с попыткой Трампа «купить» Гренландию показывает, что Вашингтон может предложить Европе циничные связки вроде «территориальные уступки в обмен на сохранение военного зонта для Украины» – и именно сейчас, на фоне ближневосточной войны, давление на европейцев может усилиться.

Интересно, что российская пресса, которую в Украине читают и цитируют как «противоположную оптику», тоже трактует американскую войну с Ираном сквозь украинскую призму. «Газета.Ru» в материале о влиянии операции США в Иране на переговоры по Украине приводит слова пресс-секретаря Кремля Дмитрия Пескова, который подчёркивает: Москве выгодно продолжать переговоры с Вашингтоном по урегулированию, «несмотря на американские и израильские удары по Ирану», поскольку у России «есть собственные интересы», а усилия США ценятся, но «доверять в первую очередь можно только себе». Для украинской аудитории это считывается так: Россия готова торговаться по Украине, параллельно наблюдая, как Вашингтон вязнет в другой войне, и рассчитывает, что перекос американских ресурсов в пользу ближневосточного фронта даст ей дополнительный простор на поле боя и за столом переговоров.

Второй сквозной сюжет – в том, как сами израильтяне и их союзники в регионе видят роль США в этой войне. В израильских комментариях, звучащих и в украинских, и в русскоязычных медиа, просматривается одновременно благодарность за беспрецедентный уровень координации и тревога по поводу того, что операция «Эпичный гнев» несёт в себе больше, чем просто «удары по ракетным базам». Израильский офицер‑юрист Йоффе, анализируя ситуацию для украинской аудитории, подчёркивает, что Вашингтон принял решение пойти на силовой сценарий не только из-за ядерной программы Ирана, но и как демонстрацию готовности Трампа использовать коалиционные операции для достижения быстро продаваемых внутри США побед. Для израильских аналитиков это двойственный сигнал: с одной стороны, речь идёт о редком случае, когда США не только декларируют «обязательства перед союзником», но и превращают их в крупномасштабное действие; с другой – именно эта «демонстративность» делает Израиль мишенью для более широкого круга противников, а саму войну – более трудноуправляемой.

Отдельный пласт – реакция в арабских медиа, прежде всего в саудовской и панарабской прессе. Саудовская газета «Оказ» на первой полосе после удара по Эр-Рияду подчёркивает, что «саудовские власти квалифицируют атаки Ирана на Эр-Рияд и Восточную провинцию как «наглые и трусливые»», а заголовок о «мифическом гневе», который «зажёг регион», одновременно отсылает к официальному названию американской операции и к восприятию в королевстве этой войны как навязанной извне и чреватой разрушением регионального статуса-кво. Власти демонстративно выражают солидарность с соседями – ОАЭ, Бахрейном, Кувейтом, Иорданией – которые тоже оказались под иранскими ударами, но при этом не спешат говорить о полноценном вступлении в войну на стороне США, ограничиваясь риторикой о «защите суверенитета» и «праве на ответ». Тон между строк таков: Саудовская Аравия не готова, чтобы её территория и инфраструктура ещё раз стали полем боя, как это уже было в 2019 году, и рассчитывает, что Вашингтон возьмёт на себя основное бремя эскалации с Ираном.

Во многих арабских комментариях сквозит и ещё один важный для понимания региона взгляд на США: Вашингтон по-прежнему рассматривается как «секьюрити‑провайдер», чьё военное присутствие одновременно и страховка, и источник угроз. В аналитическом материале Al Jazeera о «секретном оружии США, отключившем иранскую ПВО», автор подробно разбирает кибер‑и радиоэлектронный компонент операции и цитирует специалистов, которые называют эту войну «самой смертоносной, сложной и точной в истории». Но одновременно подчёркивается: уровень технологического превосходства США и Израиля означает и то, что именно они устанавливают новую норму – когда «без объявления и без мандата» может быть нанесён обескровливающий удар по суверенному государству. Для арабских читателей эта мысль не теоретическая: в соседней статье, посвящённой иранским ударам по ОАЭ, Катару, Бахрейну и Кувейту, Министерство обороны ОАЭ сообщает о погибших и раненых среди граждан и мигрантов, а катарские власти называют атаки по гражданской инфраструктуре «такими, которые не могут остаться без ответа». Логика зеркала проста: если сегодня США создают прецедент «превентивной» коалиционной войны против Ирана, завтра такая же логика может быть применена и в другом контексте – например, против страны Залива, чья политика больше не устраивает Вашингтон.

Третий общий мотив – опасение, что нынешняя война ускоряет ерозию международного права и превращает Совет Безопасности ООН в кулису для силовой игры США. На экстренном заседании Совбеза Генсек ООН Антониу Гутерреш прямо заявил, что и американско‑израильские удары по Ирану, и ответные атаки Тегерана нарушают международное право и ведут к риску куда более широкого конфликта, призвав немедленно вернуться к дипломатии. Американская и израильская делегации, напротив, настаивали на «законности превентивных действий» для предотвращения иранской ядерной угрозы, тогда как иранский представитель говорил о «военных преступлениях» и «массовых жертвах среди гражданских». В арабских и украинских комментариях это заседание описывается как ещё один пример того, как США используют площадку ООН для легитимации уже совершённого факта: ударов, в результате которых погиб верховный лидер другого государства, а сотни объектов по всей стране были разрушены. Для Киева это напоминает, как США и их союзники в своё время пытались проводить через Совбез решения по Ираку и Ливии, а для арабских читателей – как та же логика «ответственности по защите» оборачивалась сменой режимов и хаосом.

В украинском дискурсе, что особенно показательно, реакция на ближневосточную войну сопровождается рефлексией о том, как сама Украина взаимодействует с американской повесткой. Комментируя недавний демарш Вашингтона после украинских ударов по Новороссийску и объектам Каспийского трубопроводного консорциума, один из киевских обозревателей отмечает, что жёсткая реакция Трампа была, по сути, «эмоциональной» и связанной не столько с международным правом, сколько с интересами конкретных американских компаний. Это попадает в то же русло, что и нынешняя ближневосточная кампания: в глазах украинской элиты США всё меньше выглядят как «абстрактный носитель демократических ценностей» и всё больше – как крупный, иногда импульсивный игрок, для которого сделки, бизнес и быстрый политический результат важнее долгосрочной архитектуры безопасности.

Любопытный контрапункт этому – саудовский опыт последних лет. Для Эр-Рияда война США и Израиля с Ираном – это новый тест на то, насколько самостоятельной может быть саудовская внешняя политика в условиях, когда американский зонтик безопасности одновременно спасает и втягивает в конфликт. Ещё вчера наследный принц пытался балансировать между Вашингтоном, Пекином и Москвой, подписывая энергетические и инвестиционные соглашения и восстанавливая отношения с Ираном при посредничестве Китая. Сегодня на фоне удара дронов по посольству США в Эр-Рияде и растущей нервозности на нефтяных рынках саудовская пресса демонстративно акцентирует «солидарность с союзниками» и «решимость защитить территорию королевства», но не артикулирует ясного ответа на вопрос: готова ли Саудовская Аравия участвовать в эскалации, если Вашингтон потребует от неё большего, чем дипломатические ноты и перехват вражеских ракет.

Эта разница в акцентах хорошо иллюстрируется сравнением с украинской повесткой. Для Киева нынешняя война – это, прежде всего, шанс и риск в переговорах с США и Россией: шанс, если Вашингтон захочет продемонстрировать способность «закрывать конфликты» и к 4 июля 2026 года будет готов дожать Москву; риск, если Трамп решит, что красивую картинку победы проще получить в Тегеране, чем в Донецке. Для Израиля это война выживания и борьба за то, чтобы США не остановились на полпути, а сохранили готовность идти до конца, несмотря на региональные и глобальные издержки. Для Саудовской Аравии и соседей – это экзамен на способность выжить между молотом и наковальней, не давая Вашингтону и Тегерану превратить их в расходный ресурс.

Именно поэтому нынешняя конфигурация американской кампании против Ирана, как её видят в Киеве, Иерусалиме и Эр‑Рияде, раскрывает три разных, но взаимосвязанных образа США. Для Украины Америка – всё больше непредсказуемый, но незаменимый медиатор, контролирующий главный рычаг – военно‑техническую помощь и санкционный режим. Для Израиля – решающий, но импульсивный старший партнёр, готовый использовать военную машину ради политического эффекта дома, но не всегда просчитывающий все последствия в регионе. Для Саудовской Аравии – одновременно гарант и источник угроз, чьи решения открывают её небу ракеты и дроны, а рынкам – ценовые шоки. В сумме это создаёт картину, в которой влияние США остаётся колоссальным, но доверие к их стратегическому расчёту – всё более хрупким. И это, возможно, главный итог первой недели войны, которую на Ближнем Востоке уже называют «самой смертоносной и сложной в истории»: она не только изменила баланс сил между Вашингтоном, Тегераном и Тель-Авивом, но и заставила их партнёров – от Киева до Эр‑Рияда – по‑новому задать себе вопрос: что значит быть союзником Америки, когда сама Америка ведёт сразу несколько войн и всё чаще исходит из собственной, а не общей безопасности.

❮ ❯

«Америка, Израиль, Иран: война, которую каждый видит по‑своему»

В конце февраля — начале марта 2026 года мир внезапно оказался в точке, к которой многие эксперты давно шли в своих худших сценариях. Совместная операция США и Израиля против Ирана, убийство аятоллы Али Хаменеи, массированные удары по иранской территории, ответные ракетные атаки по американским базам и израильским городам — всё это не просто очередной всплеск насилия на Ближнем Востоке. Для Японии, Израиля и Франции это экзамен на то, кем сегодня является Америка: гарантом безопасности, безответственным поджигателем или циничным державным игроком, от которого всё равно никуда не деться.

На поверхности кажется, что все обсуждают одно и то же — войну США и Израиля с Ираном. Но если прислушаться к тону, контексту и аргументам в Токио, Тель‑Авиве и Париже, становится ясно: речь идёт о разных Америках. Для кого‑то это незаменимый военный зонтик, для кого‑то — источник прямой опасности, для кого‑то — партнёр, который втягивает в конфликт, но без которого тоже нельзя.

Крупнейший общий сюжет — собственно американо‑израильско‑иранская война. Во Франции она уже приходит в общественное пространство как новая «большая война» на обложках: воскресный Journal du Dimanche выносит на первую полосу формулу «Iran – États‑Unis – Israël : la guerre», подчёркивая, что речь идёт не о «простой операции», а о переломе всей архитектуры безопасности на Ближнем Востоке и вокруг него. В аналитическом центре Le Grand Continent объясняют наступление Трампа как «войну за смену режима», вписывая его в линию от удара по ядерным объектам Ирана летом 2025‑го до нынешних массированных бомбардировок. Авторы показывают, что нынешние удары стали продолжением операции 2025 года, когда американские B‑2 и крылатые ракеты поразили объекты в Фордо и Натанзе, а МАГАТЭ с тех пор так и не получило полноценного доступа — и теперь французские наблюдатели спорят, был ли ядерный аргумент реальной угрозой или политическим предлогом.

Параллельно французские медиа фиксируют уже не абстрактные, а вполне конкретные последствия для региона: от версии о войне, которая «перекидывается» на Ливан и вынуждает Париж экстренно собирать в начале марта конференцию по поддержке ливанской армии в преддверии вывода миротворцев ООН из страны, до роста угроз для западных дипмиссий и граждан в Пакистане и других странах, где происходят атаки на объекты США. В репортажах объясняется: именно американские удары по Ирану, закончившиеся гибелью десятков иранских школьниц в Минāбе при бомбардировке девичьей школы, стали спусковым крючком для демонстраций и нападений на консульство США в Карачи, где морпехи открыли огонь по протестующим. Французский взгляд здесь подчёркнуто структурный: война воспринимается как «цепь связующих конфликтов», в которой каждый новый американский шаг создаёт волны нестабильности, шагающие по Ливану, Пакистану и дальше.

Если Франция видит в происходящем, прежде всего, геополитическую матрицу, то Израиль проживает эту войну как экзистенциальную, внутреннюю драму, в которой США — и спаситель, и источник опасных иллюзий. В израильских медиа и среди экспертов бросается в глаза двойной слой риторики. С одной стороны, на официальном уровне премьер Биньямин Нетаньяху описывает удары как попытку «устранить экзистенциальную угрозу» иранского режима и прямо благодарит Вашингтон за участие, повторяя мотив о «решающем шаге» в духе той американской «решительности», к которой израильские правые давно призывали. На этом уровне Америка — незаменимый союзник, наконец‑то доведший до конца давно обещанную силовую линию по отношению к Тегерану.

Но под этим официальным слоем звучит другое — тревожное — настроение. Либеральные издания и часть военных комментаторов ставят вопрос: что именно США хотят получить, кроме ослабления Ирана, и куда они увлекают Израиль? Вспоминается опыт 2025 года, когда, по американской версии, удары якобы «полностью уничтожили» ядерную инфраструктуру Ирана, однако уже через несколько месяцев выяснилось, что значительная часть материалов и потенциала сохранилась. Французский аналитик Рафаэль Гросси, глава МАГАТЭ, напоминал, что большая часть накопленного обогащённого урана так и осталась на местах, и теперь в израильской дискуссии эта цитата используется как доказательство того, что ставка только на «тотальные удары» не гарантирует ни разоружения, ни смены режима.

Израильские критики проводят болезненную параллель: Трампский Вашингтон видит в нынешней войне шанс на «режим‑чейндж» в Тегеране и не скрывает этого — и тем самым связывает Израиль с проектом, который может затянуться в годы, принести партизанскую войну, эскалацию ракетных угроз и новые волны региональной ненависти. Вопрос звучит так: «Не станет ли Израиль инструментом в американской внутренней политике — накануне промежуточных выборов 2026 года — под соусом борьбы с иранским режимом?». В экспертных колонках отмечается, что для Трампа и его Республиканской партии силовая демонстрация на внешнем фронте — важный ресурс в преддверии ноябрьских выборов в Конгресс, и, соответственно, многие действия США интерпретируются сквозь призму электоральной логики.

Параллельно часть израильской общественной дискуссии напоминает: Иран — не только режим, но и 80‑миллионное общество, прошедшее через масштабные протесты зимы 2025–2026 годов. На этом фоне карательные бомбардировки, приведшие к десяткам и сотням жертв среди гражданских, подрывают моральную позицию Израиля и США. Упоминания о гибели школьниц в Минāбе и других трагических эпизодах используются правозащитниками как аргумент: тотальная война в союзе с Вашингтоном рискует закрепить за Израилем образ соучастника коллективного наказания иранского народа, а не «точечного защитника» от ядерной угрозы.

Япония смотрит на американское наступление с совсем другой оптики: через призму собственной уязвимости и одновременно зависимости от Соединённых Штатов. Японская дискуссия об Иране и действиях США редко носит идеологический оттенок, гораздо чаще — сугубо прагматический. В материалах политических порталов и выступлениях экспертов по безопасности центральным остаётся вопрос: как эта война меняет общую ткань международного порядка и что это значит для Токио, стоящего под американским «ядерным зонтиком»?

Японский анализ подчёркивает, что за 2025 год «трампистский» Вашингтон уже серьёзно ослабил привычные многосторонние механизмы — от G20 до ВТО и классического формата «семёрки». Экономисты и политологи из крупных финансовых групп вроде Nomura описывают 2026‑й как год, когда главный политический риск для рынков — именно американские промежуточные выборы и их влияние на внешнюю политику. Логика проста: чем ближе ноябрьские выборы, тем выше соблазн Белого дома использовать внешние конфликты для мобилизации своего электората. Отсюда японский страх перед тем, что удар по Ирану — не «разовая операция», а начало цепочки действий, в которой Вашингтон, ориентируясь на внутреннюю публику, может пойти и на дальнейшие односторонние шаги — в том числе в Азии.

Наряду с этим, в японском политическом классе и около‑правительственной среде нарастают опасения, что война США и Израиля с Ираном подталкивает к более общей нормализации силового изменения статус‑кво. В заявлениях лидеров партий центра подчёркивается: «силовое изменение» — недопустимая норма поведения и для Ирана, и для США с Израилем. В партийной прессе союзников правящей коалиции прямо говорится, что удары по Ирану, направленные не только против военной инфраструктуры, но и против режима в целом, являются нарушением базового принципа Устава ООН, запрещающего угрозу силой и применение силы как средство изменения ситуации. При этом в тех же текстах соседствуют сразу три слоя риторики: с одной стороны, критика «одностороннего силового изменения»; с другой — акцент на необходимости любой ценой защитить японских граждан в регионе; с третьей — встроенное напоминание о «особом положении» Японии как ключевого союзника США в Восточной Азии.

На этом фоне предстоящий визит в Вашингтон нового японского премьера, который получил в феврале мощнейший мандат в нижней палате парламента, становится важным маркером: удастся ли Токио удержать баланс между поддержкой американского союзника и сохранением образа страны, опирающейся на международное право. В экспертных очерках говорится, что нынешняя Япония «результатом обстоятельств получила особое положение» между ослабевающей кооперацией Запада и возрастающей агрессивностью России и Китая, и теперь ей придётся на деле доказывать, что её ориентация на США не означает поддержки любой «войны за смену режима».

Интересно, что именно в Японии дискуссия о войне США с Ираном прямо увязывается с уроками внутренней политики самих США. В политических ток‑шоу звучит мрачная формула: «американский президент свергается оппозицией, а японский премьер — своей собственной партией». Её автор — ветеран наблюдений за Вашингтоном и Токио — использует этот образ, чтобы предупредить японского премьера: не стоит слепо следовать за Трампом в надежде на прочный личный союз — американская политика может очень быстро развернуться, а ответственность за курс, который связывает Японию с рискованными силовыми авантюрами США, останется на нём.

Франция же в этой же войне опознаёт старый, но обострившийся конфликт между американской логикой «решительного лидера» и европейской традицией многосторонней дипломатии. В аналитических текстах, выходящих в парижских изданиях и think tank’ах, линию Вашингтона описывают как сознательный отказ от опоры на международные механизмы контроля — от МАГАТЭ до Совбеза ООН. Показательно, что Le Grand Continent, разбирая эскалацию, детально цитирует главу МАГАТЭ Рафаэля Гросси, который ещё в феврале напоминал: несмотря на удары 2025 года, «большая часть материалов, накопленных Ираном до июня прошлого года, по‑прежнему лежит там, где находилась в момент атак». Это позволяет французским авторам сформулировать главный упрёк Америке: ставка на одностороннюю силу не только не решает ядерную проблему, но и разрушает саму идею международного контроля, делая будущее любое соглашение с Ираном ещё менее реалистичным.

Отсюда и типично французский мотив: необходимость «стратегической автономии» Европы. Публика обсуждает не только ливанскую конференцию в Париже, но и возможные сценарии: если США увязнут в войне с Ираном, насколько ЕС вообще способен проводить собственную ближневосточную политику, не превращаясь в младшего партнёра американского «режим‑чейнджа»? В эфире радиостанций и в колонках для широкой публики задаётся простой вопрос: «Вошли ли США в войну?» — и за этим вопросом стоит тревога, что именно Европа окажется под ударом в случае очередной волны терроризма, радикализации и беженцев, вызванной американской военной кампанией.

Три страны в итоге сходятся в одном: нынешняя эскалация стала моментом истины для образа США. Но дальше их интерпретации расходятся. В израильской картине мира Америка предстает одновременно щитом и зеркалом: в ней израильские элиты видят собственную тягу к силовым решениям, свою веру в идею, что «если уничтожить верхушку режима, всё изменится». Критики в Израиле, обращаясь к американскому опыту Ирака и Афганистана, предупреждают: перспектива затяжной войны с Ираном при активной роли США способна не только взорвать регион, но и ускорить деградацию демократии внутри самой Америки — под предлогом борьбы с «терроризмом и ядерной угрозой».

Японская перспектива куда более осторожна и дистанцирована. Для Токио США остаются безальтернативным гарантом безопасности на фоне усиления Китая и России, и именно поэтому японские политики тщательно взвешивают слова: осуждая любой «силовой пересмотр статус‑кво», они избегают прямых ударов по Вашингтону, разводя критику в сторону Ирана и абстрактной «логики силы». Но экономисты и аналитики в частных беседах и специализированных медиа довольно откровенно говорят о том, что «внешнеполитические авантюры» Трампа повышают риски для мировой экономики, энергии и морских путей, от которых Япония зависит куда больше, чем США. На их языке это звучит как вопрос о «стоимости американской непредсказуемости».

Франция, наконец, снова примеряет на себя роль «государства‑комментатора» и «второго полюса» Запада. Её эксперты и журналисты рассматривают действия США с высоты исторической памяти — от иракской кампании 2003 года до попыток перезапуска ядерной сделки с Ираном. На их фоне нынешняя война выглядит как возвращение к самой спорной версии американского лидерства: лидерства, которое не спрашивает союзников и ставит их перед фактом свершившегося деяния. Но, в отличие от начала 2000‑х, Франция теперь меньше готова к открытому разрыву с Вашингтоном; вместо этого она пробует построить «контур смягчения» вокруг американской войны — от поддержки ливанской армии до попыток удержать в живых хоть какие‑то каналы дипломатии.

Общий вывод из всего этого многообразия реакций парадоксален. Чем активнее и жёстче действуют США, тем меньше пространства остаётся для однозначного ответа на вопрос «это хорошо или плохо». В Израиле на улице одновременно выходят те, кто благодарит Америку за удар по Ирану, и те, кто боится, что эта война разрушит шансы на мир и усилит изоляцию страны. В Токио те же события видят, прежде всего, как ещё один сигнал к пересмотру собственной оборонной политики и к осторожному наращиванию возможностей, чтобы не оказаться полностью заложником чужих решений. В Париже же американская бомбардировка Тегерана становится поводом снова заговорить о европейской автономии — но и напоминанием, что без США Европа до сих пор не готова обеспечивать безопасность ни на Ближнем Востоке, ни даже на своей восточной границе.

Так складывается новая мозаика восприятия Америки: не больше «лидера свободного мира» и не просто «империи», а противоречивого, подверженного собственным электоральным циклам гиганта, который для одних остаётся спасительной опорой, для других — источником стратегической нестабильности, а для всех — фактором, с которым уже нельзя не считаться. Японские призывы к «реалистичной дипломатии», израильские споры о цене союза с Вашингтоном и французские размышления о «войне за смену режима» вместе рисуют картину: мир всё меньше верит в то, что сила США автоматически означает порядок, и всё больше ищет способы жить в мире, где американская мощь — всего лишь один, пусть и доминирующий, элемент сложной и тревожной системы.

❮ ❯

Трамп, Донбасс и тарифы: как мир спорит с Америкой о цене лидерства США

На рубеже февраля и марта 2026 года Америка вновь оказалась в центре чужих дискуссий, хотя в самих США эта концентрация внимания давно воспринимается как данность. Для Украины, Китая и Австралии нынешняя повестка вокруг Вашингтона складывается из трех главных сюжетов: попытка администрации Дональда Трампа ускорить «мир любой ценой» в войне России против Украины, внутренняя американская схватка вокруг глобальных тарифов и ее последствия для Китая и мирового рынка, а также более широкий вопрос о том, насколько еще можно полагаться на США как на предсказуемого партнера по безопасности и экономике. Каждый из этих сюжетов преломляется в местной оптике по‑своему, но в сумме они дают редкий срез того, как сегодня видят Америку с разных точек планеты.

В украинском дискурсе США и лично Дональд Трамп обсуждаются прежде всего через призму мирных переговоров и возможных территориальных уступок. Украинские медиа подробно анализируют американский «мирный план», 28 пунктов которого были обнародованы еще в конце 2025 года и стали отправной точкой нынешних трехсторонних переговоров Украина–США–Россия. «Украинская правда» в большом репортаже о встрече переговорных групп в Женеве описывает, как киевская команда – от главы военной разведки Кирилла Буданова до представителей СНБО – пытается встроить американские предложения в рамки, приемлемые для украинского общества, отмечая, что США не только настаивают на политических договоренностях, но и готовы мониторить режим прекращения огня, если он будет достигнут. В материале подчеркивается, что Вашингтон фактически стал не просто союзником, а соавтором архитектуры будущего соглашения, причем в Москве это воспринимают с явным раздражением, а в Киеве – с тревожной надеждой. Авторы статьи Роман Романюк и Ангелина Страшкулич в своей публикации на «Украинской правде» описывают переговорный треугольник Украина–США–Россия как пространство, где американская сторона одновременно выступает и гарантом, и жестким арбитром условий мира, что порождает в Киеве как благодарность, так и опасения по поводу возможного давления со стороны Белого дома.

Эти страхи подпитываются и утечками из западных медиа, которые тут же подхватываются как украинской, так и российской прессой. Ссылка Bloomberg на план США «добиться от Украины отказа от всего Донбасса» стала в русскоязычном информационном пространстве сенсацией. Lenta.ru, освещая выдержки из этого материала, формулирует это почти без нюансов: «США будут добиваться от Украины отказа от всего Донбасса», при этом подчеркивая, что взамен Вашингтон рассчитывает на заморозку конфликта по текущей линии фронта. Для российской аудитории это подано как доказательство того, что даже США готовы признать территориальные завоевания Москвы, в то время как для украинских комментаторов подобные формулировки – тревожный сигнал о возможной цене американских гарантий. Украинские аналитические издания вроде ZN.ua в своих обзорах сценариев войны, опираясь на оценки The Wall Street Journal, пишут о том, что американское видение прекращения войны «простое: Украина отказывается от территории, которая более десяти лет была краеугольным камнем её обороны против России. Взамен Киеву обещают западный военный щит», подчеркивая, что для Москвы это анафема, а для украинского общества – потенциально болезненный компромисс.

На этом фоне вопрос о личной роли Дональда Трампа в украинском мирном процессе становится отдельной темой. Украинская пресса не забывает прошлогоднюю скандальную встречу в Белом доме, закончившуюся фактической ссорой между Трампом и Владимиром Зеленским, после которой американский лидер заявил, что украинский президент «пренебрег Соединенными Штатами» и «не готов к миру». В заметке «Трамп заявил, что Зеленский пренебрег США и не готов к миру» журналисты «Украинской правды» приводят его слова о том, что он «не хочет преимущества, а мира» и что Зеленский может «вернуться, когда будет готов к миру». Это цитируется уже не как придворная хроника, а как симптом: украинское общество видит, что человек, контролирующий ключевые рычаги помощи, склонен воспринимать переговоры как персональную драму и публично наказывать несогласных. Еще жестче личность Трампа описывается в аналитической колонке Михаила Дубинянского «Главный мажор планеты», опубликованной все там же, в «Украинской правде». Автор сравнивает американского президента с «типичным мажором», унаследовавшим от «матери‑Америки» силу, не соответствующую масштабу его личности, и обвиняет его в том, что он «растрачивает политический капитал, заработанный Соединенными Штатами после 1945 года», разменяя репутацию надежного партнера на собственные капризы и потребность в показном блеске. Такой тон показателен: даже при осознании критической зависимости от Вашингтона, часть украинских интеллектуалов позволяет себе крайне резкую персональную критику американского лидера, видя в нем угрозу не только для Украины, но и для глобального порядка.

При этом украинская дипломатия вынуждена максимально рационализировать реальность: в той же прессе напоминают, что Киев официально приветствовал план Трампа по прекращению войны в Газе, назвав его «важным вкладом в поиск справедливого и устойчивого урегулирования». В заявлении МИД, цитируемом «Украинской правдой», подчеркивалось, что этот план должен «основываться на принципах международного права и учитывать законные права и стремления людей в Израиле и Палестине». Для украинских дипломатов демонстрация лояльности Вашингтону на других внешнеполитических направлениях – способ заручиться максимальной поддержкой по своему ключевому вопросу. Так складывается двойная оптика: в официальной риторике США остаются главным гарантом и партнером, в экспертных колонках – опасным «президентом‑мажором», который в любой момент может поменять тон и условия сделки.

Китайская дискуссия о США в эти дни сосредоточена в первую очередь на провале американской тарифной «супер‑инициативы» и редком для Пекина поводе говорить о стратегической ошибке Вашингтона как о подтверждении собственной правоты. Китайские порталы и блоги, близкие к патриотическому сегменту, восторженно цитируют решение Верховного суда США, который признал так называемый «глобальный тариф» Трампа неконституционным. Характерно эмоциональное название одной из популярных статей на Sohu: «Жестко тянули три дня – и США наконец сдались. Итог этой глобальной войны предсказал именно Китай». Автор подробно пересказывает, как «трампова дубина тарифов» опиралась на расширительное толкование закона о международных чрезвычайных экономических полномочиях, позволив Белому дому установить среднюю ставку в 32% на китайский импорт. После решения суда, по его словам, «чтобы обойти юридические риски, Белый дом запустил „одинаковый для всех“ вариант, который неожиданно снизил пошлины для китайских товаров с 32% до 24%» – и это подается как почти анекдотичный провал американской стратегии.

В китайских комментариях на первый план выходит не правовая, а геополитическая мораль истории. Авторы подчеркивают, что при всех попытках США выстроить фронт союзников, которые платили Вашингтону «за защиту» в виде добровольных тарифных уступок, именно Китай в итоге оказался главным выгодоприобретателем. Ссылаясь на доклад Morgan Stanley, китайские обозреватели отмечают, что американский финансовый сектор уже открыто говорит о том, что Пекин – «бенефициар внутренней судебной борьбы США», а союзники, заплатившие политическую цену за участие в тарифной коалиции, за одну ночь потеряли свои «привилегии». Для китайской аудитории это служит доказательством того, что стратегия долгосрочного выдерживания давления – «贸易战没有赢家» («у торговой войны нет победителей») – в конечном счете оказалась выигрышной, а американская ставка на одностороннее экономическое принуждение рассыпалась под собственной юридической тяжестью.

На этом фоне обсуждение предстоящего визита Трампа в Пекин и возможной «большой сделки» вокруг закупок американской сельхозпродукции приобретает более прагматичный оттенок. Китайские издания, пересказывая аналитические статьи западной прессы, отмечают, что Пекин, вероятнее всего, удовлетворит часть требований Вашингтона по объему закупок, но, как передает, например, портал «万维读者网», ссылающийся на бывшего руководителя по международным вопросам в Торговой палате США Майрона Бриллианта, «Си Цзиньпин не собирается дарить Трампу „большое и прекрасное“ соглашение». Это важная деталь: китайские комментаторы делают акцент на том, что США вынуждены приходить к Пекину не с позиции силы, а как сторона, которой нужно внешнеполитическое «достижение» для внутреннего потребления. Трамп, пишут они, будет пытаться «упаковать» любую промежуточную договоренность как крупный дипломатический прорыв, чтобы компенсировать политические издержки тарифной авантюры и рост цен внутри страны. Тем самым Китай демонстративно показывает, что не воспринимает более США как единственного архитектора правил игры, а относится к Вашингтону как к нервному, но все еще полезному контрагенту.

Китайский взгляд на американскую внешнюю политику шире торговой темы: эксперты в Пекине внимательно следят за тем, как США одновременно пытаются давить на Россию в украинском конфликте и вести рискованную игру на Ближнем Востоке, где обострение с Ираном уже влияет на нефтяные рынки. В аналитическом материале на военном форуме World Forum («世界论坛网») эксперты Barclays и Eurasia Group цитируются именно через китайский фильтр: их предупреждения о том, что провал переговоров США с Ираном и возможная блокада Ормузского пролива могут выбить до 20% мировых поставок нефти и обрушить все сценарии «мягкой посадки» глобальной инфляции, подаются как пример того, как переоценка Вашингтоном собственных возможностей ведет к расшатыванию мировой экономики. Китаю, который позиционирует себя как более ответственный сторонник стабильности мировых рынков, удобно на этом фоне подчеркивать, что именно американские тактические шаги делают энергетический рынок заложником политических амбиций Белого дома.

Австралийская дискуссия о США на первый взгляд куда менее драматична, но подспудно она связана с теми же вопросами доверия и зависимости. Хотя громких скандалов вокруг Вашингтона в последние дни в Канберре немного, местные аналитические и деловые издания продолжают обсуждать риски, которые несет для Австралии американский экономический и стратегический курс. В фокусе – сочетание тарифной политики США, влияющей на глобальные цепочки поставок, и непредсказуемость американской внешней политики, от угроз Мексике военными действиями из‑за миграции, о которых писали украинские и европейские медиа со ссылкой на The Wall Street Journal, до готовности Трампа давить на союзников по НАТО в вопросе Украины и требовать «результата к 4 июля» – символической дате 250‑летия американской независимости. Для австралийских экспертов, привыкших к нарративу о США как о столпе послевоенного порядка в Азиатско‑Тихоокеанском регионе, подобная манера задавать дедлайны и верстать сложные международные процессы под внутренние праздники выглядит предупреждением: если Вашингтон готов рассматривать даже украинскую войну как фон для внутреннего торжества, то и в отношении Австралии он может в любой момент пересчитать баланс выгод и обязательств.

При этом стратегический альянс AUKUS и зависимость Австралии от американских технологий и разведданных не оставляют Канберре простора для резкой публичной критики. Местные колонки и экспертные комментарии говорят о необходимости «хеджировать» риски, укрепляя связи с Европой и Японией, но в то же время признают, что альтернативы американскому «ядерному зонтику» и доступу к передовым военным технологиям пока нет. В этом австралийский дискурс перекликается с украинским: и там, и там США одновременно воспринимаются и как незаменимый гарант, и как источник риска из‑за личностной и институциональной непредсказуемости. Разница лишь в том, что Украина уже платит за это жизнью граждан и территорией, тогда как Австралия – пока только нервами и стратегическими расчетами.

Интересно, как украинские, китайские и австралийские голоса, не сговариваясь, сходятся в одном: американское лидерство больше не воспринимается как естественное и неоспоримое. Украинские авторы вроде Дубинянского пишут о том, что Трамп «растрачивает» капитал доверия, который США накапливали десятилетиями, превращая сверхдержаву в инструмент собственного эго. Китайские комментаторы, следя за провалом тарифной стратегии и внутренними юридическими ограничениями, делают вывод, что «империя» не только не всесильна, но и заложница собственных институций, а потому вынуждена то жонглировать экстренными мерами, то откатывать их под давлением судов и рынков. Австралийские эксперты тихим, но настойчивым голосом говорят о необходимости адаптироваться к миру, где США остаются сильнейшим игроком, но уже не гарантируют стабильности и предсказуемости.

При этом все три страны видят в Америке не только источник проблем, но и ресурс для решения собственных задач. Украина, несмотря на всю критику, продолжает рассчитывать на американский «щит» и на участие Вашингтона в послевоенных гарантиях безопасности, даже если это сопряжено с болезненными компромиссами по территориям. Китай, критикуя тарифную политику, с удовольствием капитализирует любые внутренние сбои в американской машине для улучшения условий торговли и ослабления антикитайской коалиции. Австралия, сомневаясь в предсказуемости Белого дома, все равно строит свои долгосрочные оборонные планы вокруг американских технологий и разведки, понимая, что реальных замен пока нет.

В итоге нынешняя международная дискуссия о США – это не только спор о Донбассе или о ставках импортных тарифов. Это гораздо более широкий разговор о том, какой ценой мир готов оплачивать американское лидерство, когда в Белом доме сидит человек, которого в Киеве называют «главным мажором планеты», в Пекине – импульсивным, но нужным торговым партнером, а в Канберре – незаменимым, но уже не безупречным гарантом безопасности. И пока Вашингтон сам не даст убедительный ответ на вопрос, что для него важнее – стабильность системы или эффектный жест к очередной круглой дате, Украина, Китай и Австралия будут продолжать выстраивать свои стратегии исходя из предположения, что Соединенные Штаты по‑прежнему сильны, но уже не всегда разумны.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку Трампа: Украина, Гренландия и новая архитектура силы

В начале 2026 года США снова стали центральной сценой для политических дебатов далеко за пределами Вашингтона, но то, как на происходящее смотрят во Франции, Турции и России, существенно расходится. Второе президентство Дональда Трампа, его ультиматумы Украине, обострение гренландского кризиса и масштабный выход США из целого ряда международных соглашений стали той оптикой, через которую различные страны переосмысляют не только Америку, но и собственное место в мире. Для кого‑то это подтверждение давних страхов, для кого‑то — окно возможностей, для кого‑то — риск остаться один на один с региональными кризисами.

Ключевой сквозной темой в трёх странах стала Украина: отношение к новой линии Вашингтона в войне с Россией, к идее «сделки» и к тому, что США больше не хотят быть гарантом послевоенного порядка. Не менее заметен и гренландский сюжет — попытка США нарастить контроль над стратегическим островом воспринимается в Европе как вызов, а в России — как знак долгосрочной арктической игры. Наконец, внимание привлекает меморандум Трампа о выходе США из десятков международных организаций и договоров: где‑то его видят как окончательное крушение «либерального порядка», где‑то — как шанс занять освободившиеся ниши.

Одной из самых обсуждаемых тем во французской и российской прессе стала украинская война и американская попытка принудить Киев к выборам и к миру на условиях территориальных уступок. Французский L’Express, опираясь на данные Financial Times, подробно разбирает американский ультиматум: по требованию Дональда Трампа Киев должен провести президентские выборы и вынести на референдум соглашение о мире с Россией, предполагающее передачу Донецка и Луганска не позже 15 мая 2026 года — в противном случае под угрозой оказываются американские гарантии безопасности. Издание подчёркивает, что Вашингтон хочет «закрыть украинский досье к лету, чтобы сосредоточиться на внутренних выборах в ноябре», и объясняет, что для Парижа это создаёт крайне неудобную развилку: либо следовать за Вашингтоном, либо пытаться выстроить собственную, более долгосрочную стратегию поддержки Киева, рискуя открытым конфликтом с союзником по НАТО. (lexpress.fr)

Французская интеллектуальная пресса идёт дальше сухого описания и видит в этом шаге симптом более глубокой трансформации американской внешней политики. Так, в издании Desk Russie один из авторов, анализируя эволюцию американской линии с Будапештского меморандума 1994 года до сегодняшнего дня, пишет, что требование Трампа фактически превратить военную помощь Украине в платную услугу — это «больше чем предательство по отношению к украинцам, которые в 1994 году всерьёз восприняли гарантии безопасности Вашингтона в обмен на ядерное разоружение». Автор подчёркивает, что подобная транзакционная логика подрывает саму идею нераспространения ядерного оружия: будущие уязвимые государства сделают вывод, что без собственного ядерного щита «гарантии великих держав мало чего стоят». (desk-russie.eu)

В российском экспертном дискурсе та же линия Вашингтона читается совсем иначе — как долгожданное окно возможности. На площадке Le Grand Continent публикуется интервью с российским международником Олегом Барабановым, которое там представлено как «перевод беседы для “Аргументов и фактов”». Барабанов, будучи специалистом по политике безопасности ЕС, рассуждает о том, что нынешний США всё больше идеологически «сближаются с Россией» и что Кремль может считать выгодным сценарий, при котором Европа продолжит поддерживать Украину без прямого американского прикрытия. Он указывает, что по объёму финансовой помощи и поставок вооружений ЕС уже обгоняет Вашингтон, и делает провокационный вывод: «Брюссель вполне мог бы заменить Соединённые Штаты в Украине» — за исключением области космической разведки. Но при этом российский эксперт сомневается, готовы ли европейские общества к долгой, дорогой войне и не приведёт ли это к росту антисистемных партий. (legrandcontinent.eu)

Так формируется любопытный трёхугольник восприятия. Париж видит в американской усталости от Украины угрозу самому основанию европейской безопасности и одновременно шанс доказать, что континент способен действовать самостоятельно. Москва, напротив, рассчитывает на разрыв между Вашингтоном и Брюсселем и надеется, что Европа окажется не готова заменить США полностью — порадует Кремль и сама по себе нормализация отношений между Россией и Америкой. Турецкая же пресса, где вопросы Украины традиционно воспринимаются через призму НАТО, Черноморского региона и зерновой сделки, часто трактует новые жесты Вашингтона как приглашение Анкаре к торгу: если США ослабляют прямое вовлечение, растёт ценность Турции как посредника и регионального силового центра. В турецких аналитических колонках о «Америке Трампа» подчёркивается именно сделочный, транзакционный характер новой политики: это партнёр, который будет требовать «конкретной платы» от союзников, но и готов больше закрывать глаза на их внутреннюю специфику, если она не мешает его сделке.

Второй крупный сюжет, который по‑разному, но очень эмоционально обсуждается во Франции и России, — это гренландский кризис. Для французской и шире европейской прессы претензии США на Гренландию — не просто экзотическая прихоть Трампа, а часть большой геополитической игры в Арктике, где на кону — контроль над новыми морскими путями, ресурсами и военной инфраструктурой. Российские источники здесь особенно подробны: в русскоязычной статье о «Претензиях США на Гренландию» описывается, как после переизбрания в 2024 году Трамп сделал владение Гренландией «абсолютной необходимостью» для национальной безопасности и угрожал вводить «очень высокие» пошлины против Дании в случае сопротивления. В тексте подробно разобран провал дипломатических переговоров 14 января 2026 года в Белом доме с министрами иностранных дел Дании и Гренландии и последующее решение ряда стран направить военных на остров, что вызвало новый виток угроз Трампа о дополнительных пошлинах. (ru.wikipedia.org)

Широкий европейский контекст здесь таков: Гренландию воспринимают как «лабораторию» того, как США будут обращаться со своими союзниками в эпоху Трампа‑2. В отличие от классической риторики «общих ценностей» и «трансатлантического сообщества», нынешний Белый дом действует языком давления, торгов и односторонних объявлений о «жизненно важных интересах». Во французских комментариях это вызывает ассоциации с политикой времён Межвоенного периода, когда крупные державы пытались перекраивать карту мира в свою пользу, опираясь на экономическое и военное давление. Показательно, что сам Трамп, выступая на Всемирном экономическом форуме в Давосе 21 января 2026 года, был вынужден публично заверять, что США «не будут использовать военную силу для установления контроля над Гренландией» и что достигнута «основа для будущего соглашения» с НАТО. Евросоюз в этих дебатах чаще всего оказывается в роли выжидающего игрока: для него важно не допустить, чтобы конфликт вокруг Гренландии расколол НАТО и не превратился в прецедент, когда Вашингтон может давить на отдельные европейские страны тарифами и угрозами, навязывая территориальные сделки. (ru.wikipedia.org)

Российские комментаторы, в свою очередь, видят в гренландской истории, прежде всего, подтверждение, что Арктика превращается в главный театр долгосрочного соперничества великих держав. Если для Парижа и Копенгагена речь идёт о суверенитете и солидарности внутри ЕС и НАТО, то в Москве это читается как борьба за контроль над будущими логистическими маршрутами и ресурсами, в которой Россия и США будут главными соперниками, а Европа окажется между ними. В российских анализах подчеркивается, что усиление американского присутствия в Гренландии — это одновременно и вызов, и оправдание для дальнейшей милитаризации российского Севера и углубления сотрудничества с Китаем в Арктике.

Третий крупный блок обсуждений связан с более широкой трансформацией самой роли США в мире. Во Франции это часто формулируется через вопрос: «Уходят ли Соединённые Штаты с позиции архитектора международного порядка и превращаются ли просто в ещё одну большую державу, преследующую свои транзакционные интересы?» Аналитические центры, вроде Fondation pour la Recherche Stratégique, уже несколько лет предупреждали, что Вашингтон переосмысливает свою оборонную стратегию, исходя из уроков Украины и растущего соперничества с Китаем, и что Европа должна готовиться к миру, где американская защита будет менее автоматической и более обусловленной. (frstrategie.org)

Меморандум Трампа от 7 января 2026 года о выходе США сразу из десятков международных конвенций и агентств — от структур ООН до климатических соглашений — стал для многих европейских и турецких наблюдателей символом окончательного разрыва с эпохой «либерального интернационализма». В русскоязычном описании политической биографии Трампа отмечается, что речь идёт о 31 структуре, включая, в частности, рамочную конвенцию ООН по климату, и что этот шаг подаётся администрацией как восстановление «полного суверенитета» Америки. (ru.wikipedia.org)

Во французских и турецких комментариях этот шаг трактуется двояко. С одной стороны, как серьёзный удар по глобальному управлению — от климата до здравоохранения, где без США невозможно собрать критическую массу ресурсов и политической воли. С другой стороны, как стимул к регионализации: ЕС обсуждает, как усиливать свои собственные механизмы климатической и санитарной координации, Турция смотрит на возможность маневрировать между западными и восточными форматами, а Россия и Китай видят шанс ускорить создание альтернативных институтов, менее зависящих от Вашингтона. В российском дискурсе вокруг книги журналистов Джейка Таппера и Алекса Томпсона «Первородный грех», посвящённой упадку Джо Байдена и сокрытию этого его окружением, вывод делается ещё резче: для части российской аудитории нынешняя Америка — это страна, где элиты утратили контроль над собственным политическим процессом, а союзники уже не могут быть уверены ни в устойчивости курса, ни в дееспособности лидеров. (ru.wikipedia.org)

Особый интерес во всех трёх странах вызывает и сугубо «сделочная» составляющая новой американской политики — яркий пример здесь, помимо украинского ультиматума, даёт соглашение по украинским природным ресурсам и фонду реконструкции. Французская Википедия, опираясь на материалы англоязычной прессы, подробно описывает «Соглашение о минеральных ресурсах между Украиной и США», согласно которому создаётся совместный инвестиционный фонд, а Украина обязуется передавать до 50 % будущих доходов от государственных природных ресурсов в его пользу. Изначально, как напоминают французские авторы, Трамп прямо связывал продолжение американской помощи с доступом к украинским редкоземельным металлам, углеводородам и урану, а само соглашение в Киеве и европейских столицах обсуждается как способ «отблагодарить» и «компенсировать» Вашингтону объём уже оказанной помощи. (fr.wikipedia.org)

Во Франции это вызывает смешанные чувства: с одной стороны, признаётся, что без такого рода долгосрочных инвестиций физическая реконструкция Украины будет крайне затруднительна; с другой — звучат опасения, что Украина рискует оказаться в положении полузависимого сырьевого придатка США. Российские комментаторы, наоборот, используют это как доказательство того, что Запад воюет с Россией «ради ресурсов», а не ради принципов, и интерпретируют соглашение как форму «неоколониальной эксплуатации». В Турции же ресурсное измерение конфликта перекликается с собственными амбициями Анкары в Чёрном море и Восточном Средиземноморье: часть турецких обозревателей призывает Анкару активнее предлагать свои сервисы по послевоенной реконструкции, не желая уступать все будущие контракты американским и европейским корпорациям.

Во всех трёх странах заметен один общий мотив: Америка больше не воспринимается как безусловный гарант ценностей или безопасности, но всё ещё остаётся центральным игроком, без которого ни одна крупная конфигурация силы невозможна. Французская дискуссия вращается вокруг вопроса, как превратить эту ситуацию в стимул для стратегической автономии Европы — и при этом не допустить окончательного разрыва с США. Российская — вокруг того, как использовать «переориентацию» и утомление Вашингтона европейскими проблемами, чтобы закрепить свои завоевания в Украине и укрепить позиции в Арктике и глобальном Юге. Турецкая — вокруг идеи, что в эпоху сделочной, фрагментированной Америки растёт значение региональных держав среднего звена, которые умеют одновременно торговаться с Вашингтоном, Москвой, Брюсселем и Пекином.

Все эти разные взгляды сходятся в одном: второй срок Дональда Трампа стал удобным — пусть и тревожным — поводом переосмыслить саму категорию «Запада» и роль США в нём. В Париже, Анкаре и Москве всё чаще пишут уже не о «американском лидерстве» как о чём‑то само собой разумеющемся, а о конкурирующих центрах силы, где США — лишь самый мощный, но больше не единственный архитектор правил. И именно то, как Вашингтон будет вести себя в украинском конфликте, в гренландском споре и в вопросе международных институтов в ближайшие месяцы, будет определять, станет ли Америка в глазах этих стран главным гарантом нового порядка — или же главным катализатором его распада.

❮ ❯

Мир сквозь призму Вашингтона: как Турция, Россия и Австралия сегодня спорят о США

В конце февраля 2026 года США одновременно оказываются и главным военным актором, и ключевым торговым партнером, и источником системной неопределенности для союзников и оппонентов. Удары во главе с США по Ирану, тарифная война Вашингтона с остальным миром, наращивание американской ПРО и ядерной триады, борьба за критическое сырьё и попытки Турции балансировать между Вашингтоном и Москвой — все эти сюжеты складываются в мозаику того, как разные страны видят Америку и своё будущее рядом с ней. В Турции на первый план выходят вопросы безопасности и давления США на её внешнюю торговлю; в России — тревога по поводу военного превосходства Вашингтона и критика его «реальной политики»; в Австралии — болезненная смесь союзнической лояльности в безопасности и растущего раздражения по экономическим вопросам.

Одной из наиболее острых тем последних дней стало американское военное руководство в ударе по Ирану. В Австралии этот эпизод воспринимается сквозь призму традиционного союзничества с США и одновременно страха перед эскалацией в регионе, где присутствуют австралийские граждане и интересы. Премьер‑министр Энтони Албанезе открыто поддержал действия Вашингтона, заявив, что Австралия «поддерживает действия США против Ирана» и «стоит на стороне борьбы иранского народа против угнетения», подчёркивая необходимость не допустить, чтобы Тегеран приблизился к ядерному оружию и угрожал глобальной безопасности, в своей речи, процитированной в материале The Guardian, посвящённом реакции Канберры на удар по Ирану. Как отмечает издание в своей публикации от 28 февраля 2026 года, правительство параллельно ужесточило предупреждения о поездках в Иран, Израиль и Ливан, переведя их в категорию «не путешествовать» и фактически призвав австралийцев покинуть регион, что показывает, что австралийская поддержка США сопровождается признанием цены возможной эскалации и рисков для собственных граждан и экономики. На этом фоне местные Зелёные обвиняют Албанезе в поддержке «незаконной эскалации», что демонстрирует внутренний австралийский разрыв: часть общества видит в Соединённых Штатах гаранта порядка, часть — источник новых войн.

Турция смотрит на ту же связку «США — безопасность — Иран» совершенно иначе. Для Анкары непосредственный вопрос — не столько иранская ядерная программа, сколько безопасность на собственных границах и автономия в принятии решений. Показательно, что именно посольство США в Анкаре 28 февраля распространило призыв к американским гражданам воздержаться от поездок в юго‑восточные районы Турции, граничащие с Ираном, Ираком и Сирией, фактически указывая на риск возможной перекидки нестабильности через границы; об этом сообщало белорусское агентство Sputnik, подчёркивая, что Вашингтон исходит из сценария возможной эскалации вокруг Ирана. На этом фоне президент Реджеп Тайип Эрдоган, по тем же сообщениям, заверяет, что у Турции «нет проблем в небе и на границах» в связи с атаками по территории Ирана, демонстративно подчёркивая способность страны контролировать ситуацию без внешней опеки. Турецкий дискурс о США здесь двойственен: с одной стороны, Вашингтон воспринимается как источник риска, из‑за которого Турции приходится объясняться перед собственным населением и оппонировать паническим оценкам; с другой — именно Соединённые Штаты остаются для Анкары главным внешнеполитическим полюсом, от которого зависят и её связи с НАТО, и доступ к западным рынкам.

В российском медиапространстве и экспертных кругах та же военная активность Вашингтона вписывается в более широкий образ США как государства, последовательно наращивающего глобальную военную мощь и не склонного к компромиссам. В январском прогнозе Института мировой экономики и международных отношений РАН, цитируемом «Московским комсомольцем» в материале «В РАН спрогнозировали усиление оборонного потенциала США», американская политика в 2026 году описывается как курс на усиление систем ПРО и ПВО, модернизацию ядерной триады и активное обновление военно‑морского флота, включая планы строительства целой серии боевых кораблей нового класса, а также реализацию архитектуры системы противоракетной обороны «Золотой купол», оценённой в десятки, а по ряду оценок и сотни миллиардов долларов. Такой анализ подаётся не просто как военный обзор: для российской аудитории это аргумент в пользу того, что США не намерены отказываться от военного доминирования, а значит, Москва не может рассчитывать ни на устойчивое разоружение, ни на равноправный диалог. В публицистике появляется мотив «затяжной гонки вооружений, задаваемой Вашингтоном» и сомнение в том, что заявленная США «реалистская» стратегия нацбезопасности оставляет реальное пространство для компромиссов. Об этом, в частности, рассуждает директор Центра военно‑политических проблем МГИМО Алексей Подберезкин в своей колонке для ТАСС о предстоящей Мюнхенской конференции по безопасности, напоминая, что любая европейская дискуссия о безопасности неизбежно упирается в стратегию США и их отказ «реально учитывать интересы других центров силы» в этом документе.

Второй крупный блок тем, объединяющий Австралию и Турцию и косвенно затрагивающий Россию, — это экономическое давление США и торговые войны. В Австралии дискуссия сегодня сфокусирована на новой 10‑процентной «временной импортной надбавке», которую Вашингтон применяет практически ко всем ввозимым товарам после того, как значительная часть «дня освобождения» тарифов Дональда Трампа была признана Верховным судом США незаконной. По сведениям издания news.com.au, в материале о том, как «Австралия лоббирует перед США нулевые тарифы», опубликованном в конце февраля, министр торговли Дон Фаррелл прямо назвал новый сбор «неоправданным» и заявил, что его отмена станет главным предметом переговоров с торговым представителем США Джеймисоном Гриром. Особое раздражение в Канберре вызывает то, что Вашингтон фактически обнуляет экономический смысл действующих соглашений о свободной торговле и одновременно угрожает повысить пошлину до 15 процентов. Австралийские комментаторы подчёркивают двойственность американской политики: по их мнению, США требуют от союзников стратегической лояльности в вопросах безопасности, но в экономической сфере всё чаще ведут себя так же жёстко, как в отношении конкурентов. В другом материале того же издания о возможном повышении универсального тарифа до 15 процентов подчёркивается, что Канберра «рассматривает все варианты» и пытается добиться для себя исключения, а сенатор оппозиции Джеймс Паттерсон предупреждает, что такой шаг «навредит торговым отношениям Австралии и США» и подорвёт доверие к долгосрочной предсказуемости Вашингтона как экономического партнёра.

Турецкая оптика на экономическое давление США окрашена иначе: в центре внимания не тарифы, а санкционный и политический рычаг, через который Вашингтон стремится перенастроить торговые потоки. Российское агентство РИА Новости в публикации от 24 февраля под заголовком «Турция под давлением США смещает торговый фокус с России» описывает, как Анкара на фоне усиления американского давления начала переориентировать часть товарооборота с России на другие направления. По итогам 2025 года объём взаимной торговли России и Турции, по данным агентства, составил около 49,1 миллиарда долларов — это всё ещё крупный показатель, но на 6,6 процента меньше, чем годом ранее. При этом сам Эрдоган ещё осенью подчёркивал, что США уже вышли на второе место среди стран, куда Турция больше всего экспортирует, и на пятое — среди основных источников импорта, а общей целью Анкары и Вашингтона назван рубеж торгового оборота в 100 миллиардов долларов в ближайшие годы. В турецких деловых и аналитических кругах, судя по обзорам вроде недавнего отчёта инвестиционной компании Gedik Yatırım о «возможных глобальных и региональных эффектах изменений в отношениях Турции и США», отношения с Вашингтоном воспринимаются как источник одновременно риска и огромного экономического потенциала: чем больше Турция интегрируется в американские цепочки поставок и финансовую систему, тем сильнее становится реальная рычаговая сила США в отношении её внешней политики и торговли с третьими странами, прежде всего с Россией. Это вызывает внутреннюю полемику о том, не платит ли Турция за экономический рост слишком высокую геополитическую цену.

Россия в этом контексте смотрит на турецкие манёвры как на прямое следствие американского давления и косвенную потерю для себя. Обсуждая сокращение российско‑турецкой торговли и ориентацию Анкары на США, российские комментаторы подчеркивают, что Вашингтон целенаправленно «выдавливает» Москву из экономических ниш, используя рынок и доллар как инструмент политического влияния. Этот мотив перекликается с прежними российскими анализами американских торговых войн в других регионах, где Вашингтон, по оценкам ряда авторов, так же «закручивает гайки» соседям, добиваясь пересмотра соглашений или смены ориентаций, как это описывалось, например, в ряде публикаций о попытках США вытеснить Китай из стратегических инфраструктурных проектов в Латинской Америке. Для российской аудитории история с Турцией подтверждает тезис о том, что для Вашингтона любые партнёры — лишь элементы более широкой стратегии сдерживания конкурентов.

Третья важная линия — это борьба за контроль над критически важными ресурсами и технологиями, где США всё меньше склонны полагаться на рынок и всё больше — на «дружественную» геополитику. Австралийские медиа в последние дни обильно обсуждают роль страны в американской стратегии «friendshoring» — переноса цепочек поставок критических минералов к союзникам. В материале газеты The Australian о том, как «Америка строит западный спрос вместе с Австралией, чтобы противостоять рычагу влияния Китая в сфере редкоземельных металлов», цитируются представители Пентагона, согласно которым Китай сегодня обеспечивает до 95 процентов мировой добычи тяжёлых редкоземельных элементов, а США зависят от него по критическим минералам примерно на 90 процентов. В ответ Вашингтон инвестирует в австралийские проекты — в том числе в совместный проект Alcoa‑Sojitz по извлечению галлия и в месторождение Nolans компании Arafura, — формируя 8,5‑миллиардный «поток критических минералов», где около миллиарда долларов вносит США. При этом правительства двух стран сохраняют права на часть добычи, а параллельно развивают исследования по поиску замен таким элементам, как диспрозий и тербий. В австралийском дискурсе это подаётся как редкий случай, когда стратегическое давление США создаёт для Канберры и экономические, и технологические бонусы: местные комментаторы говорят о «повышении статуса Австралии как ключевого союзника в противостоянии Китаю» и возможности превратить ресурсы в долгосрочное политическое влияние. Однако тут же возникает вопрос: не становится ли страна слишком зависимой от американского оборонного заказа, и не вытеснит ли безопасность с повестки собственные климатические и экологические приоритеты?

Для Турции и России тема «ресурсного» давления США звучит иначе, но смысл близок. Турецкие аналитики указывают, что смещение турецкого экспорта и импорта в сторону США усиливает привязку страны к долларовой системе и к американскому регулированию, делая её уязвимой к возможным санкционным или регуляторным мерам. На фоне обсуждений новых американских ограничений против компаний, нарушающих санкции по отношению к России и Ирану, в турецкой прессе усиливается тон осторожности: слишком тесная работа с российскими поставщиками может вызвать недовольство Вашингтона, но слишком быстрая переориентация на США — недовольство Москвы и внутренней индустрии, ориентированной на восточные рынки. В России, в свою очередь, контроль США над критическими технологиями и ресурсами связывается с уже упомянутой гонкой вооружений и попыткой построить «технологический железный занавес» вокруг Запада: российские эксперты подчёркивают, что «дружественное шорингование» цепочек поставок в сторону союзников США, вроде Австралии и Канады, фактически закрывает Москве доступ к ряду ключевых материалов и рынков, что в долгосрочной перспективе подталкивает её в сторону ускоренной импортозамены и более тесного союза с Китаем.

Наконец, отдельным, но важным слоем в реакции на США остаётся обсуждение их политической философии и образа как глобального лидера. В России в ходе подготовки к Мюнхенской конференции по безопасности эксперты вроде Алексея Подберезкина в ТАСС подчёркивают, что новая Стратегия нацбезопасности США, хотя и декларирует приверженность многосторонности, по сути фиксирует «реальную политику национальных интересов», в которой Вашингтон видит себя гарантом порядка, но оставляет минимальное пространство для альтернативных центров силы. В турецком дискурсе похожие мотивы появляются в контексте того, как США используют вопросы демократии и прав человека для давления на Анкару, одновременно нуждаясь в Турции как в посреднике в переговорах между Вашингтоном и Москвой, будь то технические встречи по работе посольств, как это было в Стамбуле, или обсуждение Украины и архитектуры европейской безопасности. Это создаёт у турецких элит ощущение, что США воспринимают страну скорее как инструмент, чем как равноправного партнёра.

В Австралии, напротив, критика США в основном носит прагматический характер и редко ставит под вопрос саму идею американского лидерства. Даже когда местные политики и эксперты резко осуждают новые тарифы или предупреждают об опасности эскалации с Ираном, они, как правило, исходят из того, что альтернативы американскому зонтику безопасности нет, а задача Канберры — «влиять на Вашингтон изнутри» и добиваться учёта австралийских интересов. В этом смысле австралийская перспектива ближе к классическому атлантизму, чем турецкая или российская, но именно поэтому экономические и торговые трения воспринимаются особенно болезненно: союзник, который требует жертв в безопасности и одновременно повышает налоги на твои товары, вызывает раздражение даже у самых убеждённых сторонников альянса.

Если попытаться свести все эти разнородные реакции к нескольким общим темам, вырисовывается довольно цельная картина. Во‑первых, США всё меньше воспринимаются даже союзниками как «глобальное общественное благо» и всё больше — как государство, которое последовательно капитализирует своё военное, финансовое и технологическое превосходство, ожидая от партнёров лояльности в обмен на доступ к рынкам, безопасности или цепочкам поставок. В Австралии это порождает дискуссию о цене союзничества; в Турции — болезненный торг между экономическими выгодами и стратегической автономией; в России — убеждение, что диалог возможен только с позиции силы.

Во‑вторых, во всех трёх странах США одновременно выступают и источником угрозы, и необходимым партнёром. Для Анкары Вашингтон — авторитетный член НАТО и крупнейший торговый контрагент, но также государство, чье давление вынуждает дистанцироваться от России и маневрировать в чувствительных вопросах вроде курдского урегулирования или отношений с Ираном. Для Москвы США — главный оппонент, определяющий параметры гонки вооружений и санкций, но без переговора с ним невозможно урегулирование украинского конфликта или снятие напряжённости в Европе. Для Канберры Белый дом — гарант региональной безопасности и ключевой инвестор в критические минералы, но и автор тарифных решений, которые ставят под удар саму идею открытой торговли.

И, наконец, в оценках США заметно усиливается мотив непредсказуемости. Военные удары, масштабные оборонные программы, резкие тарифные шаги и быстрые корректировки санкционной политики создают ощущение постоянного «уплотнения» времени: Турции приходится чуть ли не в режиме реального времени перестраивать торговые цепочки и объясняться с соседями, Россия — ежегодно переписывать долгосрочные стратегические прогнозы, Австралия — пересматривать экономические расчёты в соответствии с последними решениями Вашингтона. В этой реальности реакция на США всё меньше определяется идеологической симпатией или антипатией и всё больше — холодным расчётом о том, как лучше выжить и сохранить пространство для собственного манёвра в мире, где Америка остаётся главным, но уже далеко не бесспорным центром притяжения.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: войны тарифов, война с Ираном и сомнения в американской...

В конце февраля 2026 года к образу Соединённых Штатов за рубежом вновь приковано внимание — но не из‑за одного события, а из‑за наложения сразу нескольких сюжетов. В Азии и на Ближнем Востоке США одновременно выступают как военная держава, ведущая совместную с Израилем масштабную операцию против Ирана, как агрессивный торговый партнёр, использующий тарифы в качестве универсального рычага давления, и как страна, чья внутренняя демократическая система сама ставится под сомнение из‑за влияния технологических гигантов на выборы. Южная Корея, Япония и Саудовская Аравия читают эти сюжеты по‑разному, но во всех трёх случаях Америка уже не выглядит бесспорным «якорем стабильности», каким её привыкли видеть в прежние десятилетия.

Первый крупный сюжет последних дней — внезапная эскалация вокруг Ирана. По сообщениям региональных и египетских СМИ, 28 февраля США совместно с Израилем нанесли масштабный военный удар по Ирану после недель нарастающих угроз и переброски сил в регион, а почти одновременно иранский Корпус стражей исламской революции, по данным иранских и западных агентств, запустил массированный ракетный обстрел по четырём крупным американским базам в Катаре, Кувейте, Бахрейне и ОАЭ. На фоне этих сообщений французское агентство AFP фиксирует взрывы в районе Эр‑Рияда, что мгновенно усиливает нервозность в Саудовской Аравии, видящей себя в прямой зоне риска нового витка американо‑иранской конфронтации. (almasryalyoum.com)

Саудовская пресса и аналитические площадки в последние сутки выстраивают двойной нарратив. С одной стороны, подчёркивается ключевая роль американской военной «зонтика» для безопасности монархий Залива и сдерживания Ирана. С другой — всё громче звучит мотив, что именно американская стратегия «максимального давления» и серия шагов Вашингтона за последние годы сделали новый виток эскалации почти неизбежным. В местных обзорах часто вспоминают опыт войны в Ираке и Йемене: дорогостоящие, затяжные конфликты, последствия которых регион распутывает до сих пор. На этом фоне саудовские комментаторы проводят чёткую границу между необходимостью сдерживания Ирана и опасностью «быть втянутыми» в очередную войну, начатую и спланированную не в Эр‑Рияде, а в Вашингтоне и Тель‑Авиве.

Для Японии и Южной Кореи этот же кризис читается прежде всего через призму энергетической безопасности и уязвимости морских коммуникаций. В Токио в экспертных комментариях к новости об ударе США и Израиля по Ирану всплывают параллели с 2019 годом, когда атаки на танкеры в Ормузском проливе моментально ударили по японским импортёрам нефти. Либеральные комментаторы видят в новой операции подтверждение тезиса о «возвращении Америки к политике силы» и задаются вопросом: насколько Токио готов брать на себя политические и военные риски, если союз с США фактически означает автоматическое вовлечение в подобные кризисы, пусть и косвенно. В Сеуле дискуссия ещё более прагматична: южнокорейские аналитики привязывают потенциал нестабильности в Персидском заливе к волатильности цен на энергоносители и удару по промышленному экспорту, уже находящемуся под давлением американских и глобальных торговых войн.

От военных конфликтов дискуссия естественным образом переходит к экономическому фронту, где США в глазах Токио и Сеула себя ведут уже не как «лидер свободной торговли», а как главный архитектор новых тарифных барьеров. Особый резонанс в Японии вызвало решение Верховного суда США от 20 февраля 2026 года: суд признал незаконными целый пакет взаимных и дополнительных тарифов, введённых Вашингтоном с 2025 года в отношении ряда стран, включая Японию. Почти сразу после этого Белый дом отменил те меры, но тут же объявил о новом шаге — универсальном дополнительном 10‑процентном тарифе на импорт по всему миру, введённом в рамках другого закона (раздел 122 Торгового акта США) с 24 февраля на 150 дней, с возможностью продления Конгрессом. (alic.go.jp)

Японские отраслевые издания и правительственные комментарии показывают любопытную смесь облегчения и тревоги. Облегчение — потому, что по словам министра сельского хозяйства Нориюки Судзуки, тарифы на ключевые экспортные позиции Японии, такие как говядина и зелёный чай, в новый 10‑процентный пакет не попали: по этим товарам сохраняются прежние ставки (26,4 % на японскую говядину и нулевая ставка на зелёный чай), что особенно важно для аграрного лобби. (chibanippo.co.jp) Тревога — потому, что сам факт готовности Вашингтона навесить «плоский» 10‑процентный сбор на весь мир воспринимается в Токио как сигнал: Соединённые Штаты во второй каденции Дональда Трампа окончательно перешли к логике постоянной тарифной мобилизации и будут воспринимать таможенные ставки как гибкий тактический инструмент давления даже на союзников.

Об этом прямо говорит анализ, опубликованный на сайте японской организации ALIC, занимающейся сельхозрынками: авторы не просто излагают правовую фабулу решения Верховного суда и новой президентской прокламации, но и фиксируют растущий поток судебных исков против американских таможенных органов. По их оценке, компании в разных странах стремятся зафиксировать право на возврат уже уплаченных пошлин, опасаясь, что без активных юридических действий деньги назад не вернутся. (alic.go.jp) В японской деловой прессе это подаётся как урок: даже близкий союз с США не освобождает от необходимости готовить юридический и политический инструментарий защиты от Вашингтона.

Параллельно японская внешнеторговая организация JETRO публикует результаты экспресс‑опросов национального бизнеса о влиянии «тарифов Трампа 2.0». Компании жалуются на рост издержек, неопределённость инвестиционных планов и вынужденную диверсификацию рынков, отмечая, что «американский риск» стал фактором стратегического планирования не меньше китайского. JETRO сопровождает эти данные серией экспертных комментариев, где политика нынешней администрации в Вашингтоне характеризуется как «систематическое использование торговых барьеров в политических целях». (jetro.go.jp) Здесь японская критика близка к европейской и южнокорейской: США рассматриваются уже не только как защитник правил игры, но и как главный нарушитель тех же правил, когда это выгодно внутренней политике.

Внутриполитический угол американской истории особенно интересует саудовские СМИ в контексте обсуждения грядущих выборов в США. Арабский финансово‑деловой портал Argaam пересказывает свежий доклад американского «Media Research Center», согласно которому корпорация Google с 2008 по февраль 2024 года якобы вмешивалась в ход американских выборов не менее 41 раза, причём масштабы такого влияния росли со временем. (argaam.com) Сама по себе цифра мало что доказывает, но Саудовская Аравия через эту оптику читает американскую демократию как систему, где гигантские технологические платформы научились играть самостоятельную политическую роль.

В саудовских комментариях к этому докладу звучит знакомый для местной аудитории мотив: Вашингтон, который десятилетиями читал миру лекции о «прозрачности» и «честных выборах», сам всё больше оказывается объектом дебатов о манипуляциях, скрытых алгоритмах и корпоративной цензуре. Этот мотив важен и в прикладном смысле: королевство само находится в процессе цифровой трансформации и расширения роли глобальных IT‑игроков в своей экономике, и пример США используется как предостережение. В некоторых колонках проскальзывает и более ироничный тон: если даже американские выборы, по словам их же исследователей, подвержены влиянию корпораций, то право Вашингтона выносить моральные суждения о чужих политических системах выглядит менее убедительным.

Южнокорейская дискуссия менее сосредоточена на конкретных кейсах вмешательства Big Tech в американские выборы, но общая тема «нестабильной Америки» проходит и здесь: эксперты отмечают, что для Сеула главный риск — не столько возможная смена президента в Вашингтоне, сколько непредсказуемость курса. Военная эскалация с Ираном, тарифные качели, судебные баталии вокруг торговой политики — всё это воспринимается как проявление глубокого внутреннего раскола в США, последствия которого проецируются на союзников. В аналитике южнокорейских think tank’ов можно увидеть формулу: «Мы зависим от США в защите от КНДР и Китая, но всё больше нуждаемся в стратегической автономии от американской экономической и политической турбулентности».

Интересно, что японские политические блогеры и часть медиа уже открыто говорят о «эра пост‑американской зависимости». В материалах, обсуждающих новейший виток тарифной войны и угрозы Трампа повысить универсальный тариф с 10 до 15 %, звучит мысль: даже если нынешняя волна тарифов формально временная и привязана к 150‑дневному сроку, то по сути Токио имеет дело с новой нормальностью — Америка будет регулярно использовать торговые пошлины как дубинку, а союзникам придётся либо терпеть, либо ускорять диверсификацию в сторону Европы и Азии. (go2senkyo.com) Эта риторика пока далека от официального курса, но она показывает тектонический сдвиг в восприятии США: от «неизбежного и единственного центра» к «важному, но проблемному партнёру».

На этом фоне особенно показательно, как по‑разному три страны реагируют на один и тот же набор фактов. Для Саудовской Аравии Америка остаётся незаменимым военным партнёром, но образ Вашингтона всё сильнее ассоциируется с риском быть втянутым в очередную региональную войну и с лицемерием в вопросах демократии. Для Японии США — фундаментальный союзник по безопасности, но одновременно и источник хронической торговой неопределённости, из‑за которой японскому бизнесу приходится выстраивать защитные стратегии так, словно он имеет дело не только с партнёром, но и с потенциальным экономическим агрессором. Для Южной Кореи США по‑прежнему главный щит от КНДР, но за этим щитом всё отчётливее виден внутренний хаос, суды, тарифные зигзаги и выборы под подозрением, из‑за чего в Сеуле усиливается разговор о необходимости «страховки» от американских решений.

Объединяет эти разные оптики одно: в них Америка больше не выглядит однородным и предсказуемым актором. Военная мощь, торговые тарифы, власть технологических корпораций и внутренние политические конфликты сливаются в сложный, порой противоречивый образ. Именно с этим образом и приходится иметь дело союзникам и партнёрам США в Азии и на Ближнем Востоке — адаптируя свои стратегии к тому факту, что Вашингтон всё чаще одновременно и опора, и источник риска.

❮ ❯

Как мир видит Америку сегодня: Саудовская Аравия, Индия и Турция о новой роли США

В конце февраля 2026 года образ США в мире снова оказался под пристальным вниманием, но ракурс этого внимания в Эр‑Рияде, Дели и Анкаре заметно отличается от того, что привычно читателю американских медиа. Для одних Америка – еще главный архитектор глобальной безопасности и экономики, для других – источник давления и двойных стандартов, для третьих – необходимый, но все менее доминирующий партнер в многополярном мире. При этом три темы в разных вариациях всплывают почти во всех локальных дискуссиях: безопасность и роль США на Ближнем Востоке, экономические и цифровые правила игры, а также борьба нарративов и влияние американских «фабрик аналитики» и медиа.

Вокруг региональной безопасности Саудовская Аравия и Турция все отчетливее обсуждают США не как безальтернативного гаранта порядка, а как одного из влиятельных, но во многом проблемных игроков. В арабских изданиях обсуждается серия материалов вашингтонского аналитического фонда, который в последние дни ведет целевую кампанию по странам Персидского залива и Йемену, где Саудовская Аравия и Оман фигурируют в ряду ключевых адресатов. В йеменском портале «الموقع بوست» подчеркивается, что Фонд защиты демократии в Вашингтоне, чьи эксперты регулярно выступают на слушаниях в Конгрессе США, фактически формирует жесткую линию по отношению к политикам Эр‑Рияда и Маската, а его публикации воспринимаются в регионе как продолжение давления, совпадающее по установкам с интересами конкурирующих держав в заливе. В материале отмечается, что эта кампания подается в США как аналитика о санкциях и внешней политике, но на местах ее видят как прямое вмешательство во внутренние балансы власти и попытку переопределить роль Саудовской Аравии в йеменском досье через экспертный дискурс, который легко превращается в аргументацию для новых шагов Вашингтона. (yemennownews.com)

На фоне таких сюжетов саудовская дискуссия о Соединенных Штатах все теснее переплетена с темой стратегического маневрирования между Вашингтоном и Пекином. В то время как официальная пресса подробно освещала углубление «всеобъемлющего стратегического партнерства» между Эр‑Риядом и Пекином и увязку видения «Видение‑2030» с китайской «Один пояс, один путь», акцент сместился на то, что Китай, а не США, в глазах части саудовского истеблишмента становится ключевым долгосрочным экономическим партнером. В saudовском агентстве новостей подчеркивается, что сотрудничество с Китаем строится «вне любых геополитических перетягиваний» и основано на взаимном уважении и предсказуемости, тогда как американская линия в регионе в арабских колонках чаще описывается как сочетание деклараций о демократии с практикой санкций и точечного давления. (spa.gov.sa) На этом фоне многие местные комментаторы говорят уже не о разрыве с США, а о постепенной «нормализации» Америки – она утрачивает исключительный статус и превращается в одного из нескольких центров силы, с которыми Саудовская Аравия готова вести диалог на своих условиях.

В Турции же тема США вписывается в более широкий контекст турецкого восприятия мировой нестабильности и региональных рисков. В свежем «Турецком цифровом медиа‑отчете» за 2025 год, подготовленном платформой B2Press, говорится, что национальную повестку в онлайне определяли стихийные бедствия, внутренняя политика и терроризм, тогда как глобальные войны и внешние игроки, включая США, хотя и постоянно присутствуют, но уже не доминируют в обсуждениях. (dha.com.tr) Это важный сдвиг: американский фактор по‑прежнему фигурирует в контексте НАТО, Сирии, курдского вопроса и санкций, но турецкие медиа все чаще помещают Вашингтон в ряд внешних источников риска наряду с другими державами, а не как единственный центр принятия решений. Комментаторы подчеркивают, что Анкара, столкнувшись с серией внутренних кризисов и терактов, в меньшей степени готова воспринимать американскую риторику о борьбе с терроризмом как нейтральную, поскольку видит двойные стандарты в отношении курдских вооруженных формирований в Сирии и Ираке.

В Индии в последние дни широко обсуждается другой аспект американского влияния – экономические и цифровые правила игры, формируемые Вашингтоном через двусторонние соглашения. На этом фоне особенно резонансной стала критика нового американо‑азиатского торгового соглашения со стороны Комитета по ответственности цифровых платформ за поддержку качественной журналистики (KTP2JB). В свежеопубликованном материале агентства VOI комитет резко выступил против положения соглашения, по сути освобождающего американские платформы от обязанности финансово поддерживать национальные СМИ. Представители KTP2JB предупреждают, что такой подход «подрывает экосистему прессы» и в перспективе вредит не только медиаиндустрии, но и гражданам, «которые имеют право на качественную информацию». (voi.id) Сассмито, один из членов комитета, объявил о подготовке письма президенту и парламенту с требованием пересмотреть статью, касающуюся цифровых платформ, и исключить ее из соглашения. По сути, индийские медиа и медийные организации боятся повторения западного сценария, где глобальные американские платформы получают экономические преимущества, а местные новостные ресурсы теряют доходы и влияние.

Этот спор вокруг цифровых гигантов раскрывает еще один общий мотив в обсуждениях США в Индии, Турции и арабском мире: Америка уже не только военная и политическая сверхдержава, но и законодатель глобальных цифровых норм, которые напрямую влияют на суверенитет медиа и информационную безопасность других государств. В индийских комментариях об американо‑азиатских сделках все чаще звучит тезис, что Вашингтон стремится закрепить привилегированное положение своих IT‑корпораций, переложив риски на национальные регуляторы и редакции. Турецкие эксперты, анализируя собственный опыт регулирования соцсетей и споров с крупными платформами вокруг хранения данных, в свою очередь отмечают, что под риторикой свободы слова США продвигают модель, в которой национальным правительствам остается лишь реагировать на решения, принимаемые в Силиконовой долине, а не формировать собственную цифровую архитектуру. Для саудовских и шире – арабских аналитиков это вплетается в более давнюю линию критики американских технологий слежки и кибербезопасности, где Вашингтон одновременно выступает и гарантом, и угрозой.

Третья связующая нить – борьба за интерпретацию реальности, где американские think tank и медиа выступают не просто источниками информации, а полноценными геополитическими акторами. В арабской аналитике подробно разбирается феномен вашингтонских фондов, подобных уже упомянутому Фонду защиты демократии, которые, прикрываясь языком экспертизы, фактически транслируют жесткую линию в адрес отдельных арабских столиц и во многом подменяют собой классическую дипломатию, создавая интеллектуальное обоснование для санкций и политического давления. (yemennownews.com) При этом в региональных обсуждениях все чаще вспоминают и асимметрию медиапространства: ведущие американские газеты и телеканалы, даже будучи открыто либеральными, в ключевых внешнеполитических конфликтах – от Ближнего Востока до Украины – критикуются за систематическое смещение акцентов. В арабских медиа охотно цитируют исследования западных университетов, показавших, что такие издания, как The New York Times, исторически освещали палестино‑израильский конфликт с явным перевесом в пользу израильской стороны, что для читателя в регионе становится дополнительным аргументом в пользу тезиса о структурной предвзятости американской прессы. (institute.aljazeera.net)

Именно поэтому дискуссия о цифровых платформах в Индии оказывается гораздо шире, чем спор о конкретном параграфе договора. Для индийских журналистских ассоциаций это вопрос не только денег, но и того, кто будет задавать рамки каждой следующей политической и социально‑культурной дискуссии – локальные редакции, отвечающие перед своей аудиторией, или глобальные американские алгоритмы новостной ленты, чья логика подчинена другой системе приоритетов. Критики соглашения предупреждают: если американские платформы юридически выводятся из‑под обязательств по поддержке локальной журналистики, в долгосрочной перспективе это приведет к еще большему доминированию англоязычного, и в первую очередь американского, контента в индийском информационном пространстве, что затруднит формирование по‑настоящему самостоятельного индийского голоса в глобальных дебатах.

В Турции же тема американской медийной гегемонии накладывается на собственную оживленную и поляризованную медиасферу. Обзор почти 61 миллиона новостных публикаций за 2025 год показывает, насколько внутренние сюжеты – от лесных пожаров до политических кризисов – вытесняют внешнеполитическую повестку, включая США, из верхних строк новостных рейтингов. (dha.com.tr) Но это не значит, что интерес к Америке исчез – скорее, отношение стало более инструментальным: Вашингтон воспринимается как внешняя переменная, важная, но не определяющая внутренний курс. На этом фоне особой остроты набирают дебаты вокруг американской роли в НАТО и региональных конфликтах: когда США апеллируют к принципам демократии и прав человека, часть турецких комментаторов отвечает ссылками на американскую поддержку военных операций союзников, критикует избирательность санкций и поднимает вопрос, почему нарушения прав человека вне интересов Вашингтона редко становятся объектом столь же жесткой реакции.

В Саудовской Аравии и шире в арабском мире этот мотив двойных стандартов усиливается воспоминаниями об иракской кампании, сирийской войне и давлении по линии прав человека. В дискуссиях о нынешней кампании вашингтонских аналитических центров в отношении Эр‑Рияда всплывает вопрос: насколько правомерно, что институты, тесно связанные с комитетами Конгресса, ставят под сомнение курс государства, которое одновременно остается важнейшим партнером США в энергетике и безопасности? Авторы подчеркивают, что подобные кампании в американском медийно‑экспертном поле часто синхронизируются с внутриполитическими циклами в Вашингтоне и используются для давления на администрацию, которая затем переносит этот дискурс в переговоры с ближневосточными союзниками.

На этом фоне особенно заметна общая тенденция: Саудовская Аравия, Индия и Турция стараются говорить о США все менее в категориях «за» или «против» и все больше – в категориях баланса интересов и суверенного выбора. В Эр‑Рияде подчеркивают, что развитие партнерства с Китаем и другими азиатскими странами не направлено против США, а лишь фиксирует переход к многополярности. (spa.gov.sa) В Дели спор о торговых соглашениях с Вашингтоном превращается в дискуссию о том, как совмещать стратегическое однонаправленное партнерство с США с необходимостью защищать свою медиаэкосистему и цифровой суверенитет. В Анкаре же, опираясь на насыщенную внутреннюю повестку, все более открыто говорят о том, что союз по НАТО не означает автоматического согласия с любым американским внешнеполитическим курсом.

В результате возникает новая картина: США остаются крупнейшим военным, экономическим и технологическим центром, но их способность задавать единственную интерпретацию происходящего в мире стремительно сокращается. Саудовские аналитики, индийские защитники прессы и турецкие медиаисследователи, рассуждая каждый о своем – о йеменском досье, о правах местных журналистов, о внутренней безопасности, – в совокупности формируют альтернативный нарратив об Америке. Это уже не история о «лидере свободного мира», а разговор о сложном, противоречивом и все чаще оспариваемом партнере, с которым приходится вести жесткий диалог по правилам, которые больше не пишутся исключительно в Вашингтоне.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Индия, Австралия и Южная Корея о США времён второго Трампа

В начале 2026 года разговоры об Америке в Нью-Дели, Канберре и Сеуле удивительно похожи и одновременно очень разные. Везде обсуждают новый виток тарифной политики Вашингтона, возвращение жёсткого, персонализированного стиля внешней политики Дональда Трампа, его борьбу с Китаем и судьбу союзов США в Азии. Но в каждой стране это преломляется через свои страхи и интересы: в Индии — через болезненный опыт торговой войны и спор вокруг российской нефти, в Австралии — через тревогу перед возможной войной вокруг Тайваня и милитаризацией Тихого океана, в Южной Корее — через вопрос, насколько надёжным остаётся американский “ядерный зонтик” и как вести себя между непредсказуемым Вашингтоном, Пекином и Пхеньяном.

Центральные темы, которые сейчас формируют дискуссию о США, можно свести к трём. Во‑первых, это радикально изменившаяся торговая и экономическая политика Вашингтона, от глобальных “универсальных” тарифов до внезапного смягчения в отношении Индии. Во‑вторых, китайский фактор: Тайвань, Южно‑Китайское море, военное присутствие США в Тихом океане и создание новых альянсов, куда Вашингтон активно втягивает и Индию, и Австралию, и в более мягкой форме — Южную Корею. В‑третьих, имидж Америки и степень доверия к США как к глобальному лидеру и демократии: здесь Трамп стал столь же важной темой, как сами институты США.

Торговая буря и “тихий” пересмотр: как Индия читает между строк американских фактов

Ни в одной из трёх стран сегодняшняя торговая политика США не обсуждается так эмоционально, как в Индии. После почти полутора лет тарифной войны, когда общий уровень пошлин на индийский экспорт в США поднимался до 50% и был одним из самых высоких в мире, февральский “перезапуск” отношений — снижение ставки до 18% в рамках промежуточного соглашения — воспринимается одновременно как облегчение и как предупреждение. Аналитик Chietigj Bajpaee в комментарии для Chatham House подчёркивает, что соглашение, формально открывающее путь к двустороннему торговому договору, лишь частично снимает напряжение и оставляет много двусмысленностей, особенно вокруг обещаний Индии сократить закупки российской нефти и масштабов её будущих закупок американских энергоносителей и технологий. Как он отмечает, год враждебной тарифной риторики и уничижительных комментариев Трампа о “мертвой экономике” Индии оставили глубокий след, и Дели закрепляется в стратегии “прагматического хеджирования” — расширяя сеть других торговых сделок от ЕС до Новой Зеландии, чтобы не быть заложником одного Вашингтона. Этот анализ прямо говорит: даже “победа” в виде понижения тарифов не возвращает доверие — Индия останется на позиции стратегической автономии и будет воспринимать США как важного, но небезопасного партнёра. (chathamhouse.org)

Внутри самой Индии это соглашение стало поводом для более политических разборов. В блоге на ABP Live политический обозреватель Ариан Кумар подробно разбирает “политику слов” в пересмотренном факт-листе Белого дома. Изначально Вашингтон публично писал, что Индия “обязалась” закупить свыше 500 млрд долларов американских товаров, сократить цифровой налог и снизить пошлины на часть сельхозпродукции — включая чувствительные для индийских фермеров бобовые. После возражений Дели эти формулировки были тихо смягчены: “committed” сменилось на “intends”, упоминания про бобовые и немедленную отмену цифрового налога исчезли. Кумар показывает, как технический документ превратился в “политическую искру”: Вашингтон хотел преподнести сделку как одностороннюю победу Трампа во имя американского фермера и корпораций, тогда как Моди нуждался в том, чтобы убедить свою аудиторию, что деревенские интересы и фискальный суверенитет не были сданы. Этот эпизод в индийской прессе трактуется как симптом более широкой проблемы: США под Трампом склонны сначала максимально “распродать” любую договорённость внутри страны, а потом уже корректировать детали, если партнёры возмущены. (news.abplive.com)

Здесь возникает интересный контрапункт: экономические аналитики, цитируемые, например, в мониторинге индийской экономики на сайте посольства Индии в Таиланде, пытаются успокоить бизнес, говоря, что новый “глобальный” тариф в 10–15% после решения Верховного суда США, ограничившего чрезвычайные полномочия Трампа по введению пошлин, даже делает позицию Индии относительно других стран не такой уж худшей. Ветеран фондового рынка Самир Арора подчеркивает, что, поскольку тариф поднят для всех, Индия “не выделена” как мишень, а её программы стимулирования экспорта частично амортизируют удар. Индийские же “мозговые центры” видят в решении американского суда восстановление контроля Конгресса над торговой политикой — и геополитическое “окно возможностей”, чтобы перезаключить с США более предсказуемое соглашение. (thaiindia.net)

Австралийский взгляд: между “копьём Америки” и “мишенью Китая”

Для Австралии Соединённые Штаты прежде всего — это не тарифы, а военная и политическая архитектура в Индо‑Тихоокеанском регионе. Лейтмотивом здесь стала двойственность: США по‑прежнему рассматриваются как главный гарант безопасности, но доверие к американскому лидерству и образу Трампа явно подточено.

В прошлом году ABC подробно разбирала, как США превращают тихоокеанские острова — Гуам, Палау, Федеративные Штаты Микронезии — в “вторую островную линию” военного сдерживания Китая: строят РЛС, модернизируют порты, возрождают аэродромы времён Второй мировой, а министр обороны США называл острова “остриём американского копья”. Для жителей региона, цитируемых австралийскими журналистами, эта метафора звучит зловеще: бывший делегат Гуама в Конгрессе США Роберт Андервуд говорит, что “если вы живёте в Гуаме, вы чувствуете себя просто расходным материалом в случае конфликта”, а местные думают не о геостратегии, а о том, что их дом становится “мишенью” для китайских ракет. (abc.net.au)

Австралийские авторы используют эти истории как зеркало собственных страхов. Нарастание военного присутствия США в регионе, сотрудничество по AUKUS и расширение американской инфраструктуры в Австралии видятся одновременно как “страховка” против Китая и как фактор, делающий австралийские базы первоочередными целями в случае войны. Здесь важно, что в австралийской прессе активно цитируются эксперты по общественному мнению: результаты опроса Pew, на которые ссылался ABC, показали, что большинство австралийцев теперь предпочитают углублять экономические связи именно с Китаем, а не с США, хотя взгляды на Китай и Си Цзиньпина по‑прежнему в массе своей негативны. Получается парадокс: в сфере безопасности Австралия всё глубже полагается на Вашингтон, но в экономике общество всё сильнее тянет к Пекину. (abc.net.au)

Эта амбивалентность проявляется особенно остро в реакции на решения США по Тайваню и Южно‑Китайскому морю. Когда ABC рассказывает о заявлении Трампа, что он “скоро решит”, посылать ли дополнительные вооружения Тайваню, несмотря на прямые предупреждения Си Цзиньпина, это подаётся как ещё один эпизод в цепи шагов, “способных разозлить Китай” и ускорить гонку вооружений. В том же материале говорится и о планах США развернуть новые ракетные комплексы на Филиппинах и совместном заявлении Вашингтона и Манилы, осуждающем “незаконную, агрессивную и обманчивую” активность Китая в Южно‑Китайском море. Для австралийской аудитории всё это связывается в общую картину: США постепенно возвращаются к стратегии жёсткого сдерживания, но под управлением лидера, чьи импульсивные решения в глазах многих избирателей и экспертов несут дополнительный риск. (abc.net.au)

Особенно примечательны в австралийской дискуссии сравнения с Китаем как “альтернативным полюсом”. В материале о глобальном исследовании Pew ABC подчёркивает, что доля австралийцев, считающих важнее развивать экономические связи с Китаем, выросла с 39% до 53%, тогда как предпочтение США упало с 52% до 42%. При этом образ Трампа заметно тянет вниз восприятие самих США: доверие к тому, что американский президент “будет делать правильные вещи в мировых делах”, упало сильнее, чем общее отношение к американскому народу. Для Австралии это не абстракция: от того, насколько предсказуемой кажется американская политика, зависит готовность элит и населения идти на дальнейшие шаги по углублению военного сотрудничества, будь то базирование американских бомбардировщиков или совместные программы подводного флота. (abc.net.au)

Южная Корея: Америка как фактор глобальной турбулентности

В Южной Корее текущая американская политика обсуждается менее как двусторонняя проблема и больше как часть глобальной нестабильности. Корейский анализ, часто публикуемый в формате колонок и дайджестов, рисует США Трампа как один из трёх “хаотизирующих” центров вместе с ревизионистской Россией и амбициозным Китаем. В новогоднем обзоре 2026 года экономический и политический обозреватель Кевин Ким, пишущий для корейской аудитории, называет год 250‑летия основания США временем, когда страна “никогда ещё не была так разорвана”, а её внутренняя поляризация напрямую воздействует на мировую экономику и безопасность. Он отмечает, что даже если демократы выиграют промежуточные выборы, Трамп продолжит “произвольно дергать за рычаги тарифов и исполнительных приказов”, подрывая предсказуемость международных режимов в торговле, климате и безопасности. (seoultokyo.beehiiv.com)

Корейские комментаторы проводят любопытную линию от американской политики к локальным финансовым рынкам: ещё во время кампании 2024 года корейская деловая пресса писала, как ожидания исхода выборов в США раскачивают мировые биржи, а понятие “трамп-трейд” становится символом ставок на резкие движения доллара, ставок ФРС и оборонных акций. Это продолжает резонировать и сейчас, когда решение Верховного суда США ограничить использование Трампом чрезвычайных полномочий для введения тарифов воспринимается в Сеуле как редкий пример того, как американские институты могут “обуздать” персоналистский стиль президента. (thaiindia.net)

При этом в корейском дискурсе почти неизбежно всплывает тема надежности американских гарантий безопасности. Прямых ярких антимерианских всплесков сейчас немного, но подспудно звучит нервный вопрос: если США столь легко меняют тарифную политику в отношении союзников и партнёров, насколько твёрды их обязательства по защите Южной Кореи от Северной? Это усиливает давнюю дискуссию о собственной ядерной опции, о необходимости большей автономии в разведке и ПРО и о диверсификации внешнеполитических связей, включая осторожное выстраивание каналов с Китаем.

Общий мотив корейских аналитических текстов — мир входит в эпоху “ад‑хок договорённостей”, когда вместо устойчивых многосторонних режимов, в создании которых раньше играли ведущую роль именно США, всё чаще возникают временные, ситуативные альянсы и сделки: от поставок вооружений Тайваню до узкоспециализированных технологических блоков. И в этом свете Америка уже не столько “якорь” мирового порядка, сколько ещё один источник турбулентности, с которым нужно научиться жить.

Общие линии и неожиданные различия

Если свести воедино эти три наборы реакций, в глаза бросаются несколько общих тем.

Первая — рост стратегической осторожности по отношению к США. Индия, даже после снижения тарифов, выстраивает вокруг себя “страховую сетку” из соглашений с ЕС, Великобританией и другими партнёрами и чётко даёт понять, что её участие в американских инициативах — от торговли до новых технологических альянсов — ограничено рамками стратегической автономии. Австралия усиливает военный союз с США, но общественное мнение явно сдвигается к экономическому сближению с Китаем, что в долгосрочной перспективе может ограничить глубину антикитайских шагов, которые может себе позволить любая австралийская власть. Южная Корея переводит дискуссию в плоскость институциональных гарантий: ей важно, чтобы не только слова Трампа, но и суды, Конгресс и бюрократия США удерживали страну в предсказуемых рамках.

Вторая — размывание морального авторитета США. В индийских и корейских текстах заметны ссылки на американские внутренние конфликты, поляризацию, споры вокруг роли Верховного суда, что подрывает традиционный образ США как образцовой демократии и правового государства. Австралийские социологические данные показывают тревожный для Вашингтона тренд: доверие к китайскому руководству по‑прежнему низко, но и вера в американский лидерский потенциал серьёзно падает; США уже не воспринимаются как “естественный” первый выбор для экономического партнёрства. (abc.net.au)

Третья — “геоэкономизация” всего дискурса о США. Даже когда речь идёт о военных шагах — ракетах на Филиппинах, поставках оружия Тайваню, военных базах на Тихом океане — индийские, австралийские и корейские авторы почти всегда приходят к последствиям для торговли, инвестиций, стабильности валют и цепочек поставок. Для Индии ключевой вопрос — смогут ли её экспортеры электроники и фармацевтики выиграть от нового доступа к рынку США или американские пошлины и правовая неопределённость снова поставят их в уязвимое положение. Для Австралии — как балансировать доходы от торговли с Китаем и обязательства перед американским союзом. Для Южной Кореи — как вписать свои высокотехнологичные отрасли в борьбу США с Китаем за контроль над цепочками создания стоимости, не потеряв китайский рынок.

На этом фоне сам образ США становится всё менее монолитным. Местные комментаторы всё чаще разделяют “Америку как страну” и “Америку как администрацию Трампа”. Индийская пресса может приветствовать более низкие тарифы и одновременно с раздражением вспоминать, как легко эти же тарифы были подняты год назад. Австралийские журналисты могут одобрять твёрдость США в защите свободы навигации и параллельно показывать, как жители Гуама или Палау чувствуют себя пешками на шахматной доске великих держав. Корейские аналитики могут продолжать считать американский рынок и финансовую систему центральными для глобальной экономики, но видят в Белом доме источник непредсказуемых шоков, от которых нужно хеджироваться.

В этом и заключается главное отличие сегодняшней картины от той, что существовала десять–пятнадцать лет назад. Тогда США в глазах многих были “несовершенным, но незаменимым” центром порядка. Сегодня Индия, Австралия и Южная Корея описывают Америку куда более инструментально: как важный, иногда необходимый, но далеко не единственный ресурс в борьбе за собственную безопасность, рост и автономию. И чем более хаотичной и персонализированной кажется политика Вашингтона, тем настойчивее эти страны ищут, как построить такой мир, в котором от одного колебания американского настроения не будет зависеть их завтрашний день.

❮ ❯

Как мир слышит Вашингтон сегодня: Америка между тарифами, Ираном и саудовским атомом глазами Саудовской...

Со второй половины февраля 2026 года образ США в зарубежной прессе вновь сконцентрировался вокруг трёх взаимосвязанных сюжетов: силовое переформатирование мировой торговли через новые американские тарифы, нарастающая конфронтация и параллельные переговоры с Ираном, а также ядерная сделка Вашингтона с Саудовской Аравией. На этом фоне «рекордный» по длине и пафосу ежегодный доклад президента Дональда Трампа о положении дел в стране стал своего рода экраном, на который каждое общество проецирует свои собственные страхи и ожидания. Саудовские, австралийские и израильские дискуссии об Америке сегодня не похожи друг на друга, но удивительным образом сходятся в одном: Соединённые Штаты одновременно воспринимаются как незаменимый гарант безопасности и как источник растущей нестабильности.

Самый заметный общий нерв — и в Эр‑Рияде, и в Иерусалиме, и в Австралии — это иранское досье. Израильские СМИ разбирают выступление Трампа в Конгрессе почти покадрово, выделяя прежде всего включение в условия будущей сделки с Тегераном не только ядерной программы, но и ракетных разработок. В газете «Исраэль ха‑Йом» профессор международных отношений Авраам Бен‑Цви отмечает, что президент США впервые увязал баллистические ракеты Ирана с параметрами возможного соглашения и дал понять: отказ Тегерана может привести к военному сценарию, при этом подтвердив намерение не допустить появления у режима ядерного оружия. По его оценке, именно это — «большая новость для Израиля» в речи, оставляющей нарочно туманным сам выбор американского трека, но перекладывающей «последнее слово» на Иран, тогда как в Вашингтоне уже думают и о выборах в Конгресс, и о внутреннем расколе в США. Такой анализ показывает, что израильский взгляд на США по‑прежнему проходит через призму ираноцентричной угрозы и собственных ожиданий от американского сдерживания.

Другие израильские комментаторы видят в том же выступлении не только внешнеполитический месседж, но и адресное обращение Трампа к американскому избирателю с израильской повесткой в придачу. Обозреватель портала Walla указывает, что, говоря о «ракетах, способных достичь США», Трамп вбирает в себя риторику Биньямина Нетаньяху: Иран — не только израильская проблема, но и непосредственная опасность для американцев. Это, по его мысли, одновременно подарок израильскому премьеру и сильный сигнал сторонникам движения MAGA: бояться нужно не только кризиса на южной границе или инфляции, но и далёкого Ближнего Востока. Так Израиль интерпретирует американскую политику сквозь логику треугольника «Трамп — Нетаньяху — иранская угроза», где внутренний американский электоральный расчёт и ближневосточная стратегия срастаются.

Параллельно на другом берегу Персидского залива разговор идёт уже не только о ядерной программе Ирана, но и о потенциальной ядерной опции Саудовской Аравии. На этом фоне сообщения о готовящейся двусторонней ядерной сделке между Вашингтоном и Эр‑Риядом, допускающей создание в королевстве собственных мощностей по обогащению урана, вызывают тревогу не только у американских нераспространенцев, но и по соседству. Агентство Associated Press, анализируя утечки из Конгресса, подчёркивает: США могут отказаться от «золотого стандарта» без обогащения и переработки, который ранее был применён, например, к ОАЭ, и тем самым открыть Саудовской Аравии путь к технологиям, создающим «военный потенциал», даже если формально речь лишь о мирном атоме. Для региональной аудитории эта дискуссия звучит совсем не академически: наследный принц Мухаммед бин Салман уже говорил, что королевство постарается получить ядерное оружие, если это сделает Иран. На этом фоне заключённый ранее оборонный пакт Эр‑Рияда с ядерным Пакистаном, в рамках которого в Исламабаде уже намекали на готовность «расширить ядерный зонтик», придаёт американо‑саудовским переговорам о 123‑соглашении совершенно иной оттенок.

Саудовская пресса традиционно сдержанна, но арабские новостные агрегаторы и региональные колонки всё чаще ставят вопрос ребром: не подрывает ли Вашингтон собственную политику нераспространения, делая исключение для «ключевого партнёра», и не запускает ли это цепную реакцию гонки за «легальным» ядерным потенциалом в Персидском заливе. Политические обозреватели напоминают, что именно США в течение десятилетий выстраивали режим строгих стандартов МАГАТЭ, включая Дополнительный протокол с возможностью внезапных инспекций, а теперь готовы закрыть глаза на его отсутствие в саудовском случае. Для публики, привыкшей мыслить в категориях соперничества с Ираном и Турцией, это одновременно возможность и риск: Эр‑Рияд получает рычаги, но платит за это превращением региона в зону ещё более высокой стратегической неопределённости, где любое движение Вашингтона моментально считывается в Тегеране и Иерусалиме как шаг в сторону эскалации.

В Израиле этот сюжет читается иначе. Политические и военные комментаторы видят в потенциальном саудовском обогащении часть более широкой картины, в которой США наращивают военное присутствие и создают «зонтик сдерживания» вокруг Ирана. Недавние сообщения о переброске дополнительных истребителей пятого поколения F‑22 в Израиль — сначала дюжины самолётов, затем ещё шести, с формированием полной эскадрильи — прямо увязываются израильскими и арабскими источниками с подготовкой к возможному удару по иранским объектам. По данным израильского 12‑го канала, на который ссылается палестинское агентство Sada News, эти самолёты прибывают как элемент американских приготовлений к атаке на Иран, и в течение нескольких дней в Израиле будет развернута полноценная эскадрилья. Для местных обозревателей это подтверждение того, что фразы Трампа в Конгрессе о «ракетах, которые скоро смогут достичь Америки», — не риторика, а часть реальной военной логистики.

Такое прочтение резко контрастирует с тем, как на Америку смотрят в Австралии, где главным раздражителем стали не самолёты и ядерные центрифуги, а тарифы. После решения Верховного суда США, ограничившего использование президентом чрезвычайных полномочий 1977 года для введения пошлин, администрация Трампа практически сразу объявила о 10‑процентном глобальном тарифе по другому закону 1974 года, а затем о намерении поднять его до 15 процентов для широкого круга стран, включая традиционных союзников. В Канберре это восприняли как прямое попрание духа и буквы двустороннего соглашения о свободной торговле 2005 года. Министр торговли и туризма Дон Фаррелл в интервью австралийским СМИ перед отъездом на ежегодное мероприятие G’Day USA в Лос‑Анджелесе подчеркнул, что его послание в Вашингтон будет недвусмысленным: Австралия «ожидает соблюдения соглашения о нулевых тарифах» и будет выступать против любых односторонних шагов США, нарушающих режим свободной торговли. Об этом он говорил в беседе со Sky News, а затем в комментариях «The Australian», тем самым превращая технический спор о правовой основе пошлин в вопрос политического доверия к американскому партнёру.

Интересно, что критику проекта глобального тарифа в Австралии разделяют и некоторые бывшие американские официальные лица. Бывший помощник госсекретаря США по делам Индо‑Тихоокеанского региона Дэниел Критенбринк в интервью австралийской прессе заявил, что повышение базовой ставки до 15 процентов в отношении таких союзников, как Австралия, Сингапур и Великобритания, «не имеет оправданий» и лишено логики взаимности. Он подчёркивает, что подобные шаги подрывают доверие к США как к хранителю либерального торгового порядка, особенно на фоне провозглашаемой в Вашингтоне цели снизить зависимость Запада от Китая и укрепить цепочки поставок критически важных минералов. В этом есть свой парадокс: в то время как американская администрация убеждает Австралию переориентировать экспорт ресурсов и технологий в обход Пекина, та же администрация фактически наказывает Канберру за лояльность, вводя дополнительные барьеры на американском рынке.

Австралийские экономические обозреватели обращают внимание ещё на один аспект: внутреннюю американскую правовую борьбу вокруг пределов президентских полномочий в торговле. После того как Верховный суд заблокировал прежнюю конструкцию тарифов, Белый дом нашёл лазейку в другом законе, продемонстрировав, что «Америка, управляемая через суды», остаётся для союзников источником институциональной непредсказуемости. Это восприятие сильно отличается от израильского, где те же самые манёвры Трампа воспринимаются прежде всего как проявление решимости и силы. В Австралии же США предстают скорее как великан, который всё чаще оборачивает собственный вес против друзей, а не против соперников.

На этом фоне и в Австралии, и в арабском мире, и в Израиле с большим вниманием рассматривают сам стиль политического лидерства в Вашингтоне. Израильский портал «Зман» в своём ежедневном политическом дайджесте иронизирует над тем, как Трамп, побив рекорд продолжительности послания Конгрессу, строит собственную доктрину не по образцу Теодора Рузвельта «говори мягко и держи в руках большую дубину», а по формуле «говори о себе и держи большую дубину». Журналист описывает, как президент вновь перечисляет войны, которые он якобы «закончил собственноручно, включая ещё тлеющий конфликт в Газе», как приписывает себе освобождение и обнаружение всех заложников, подчёркивая, что «ХАМАС работал вместе с Израилем» и «копал, пока не нашёл все тела». Автор текста признаёт: Трамп «копает и копает» и остаётся неясным, куда он в итоге ведёт и Америку, и мир. Но ключевая идея для израильского читателя здесь — не только и не столько самовосхваление, сколько постоянное утверждение, что «наши враги нас боятся, армия сильна как никогда, а Америка вернула себе уважение».

В арабском информационном пространстве, особенно в региональных сводках новостей, на первый план выходит другое. Марокканское издание Anwar Press в обзоре мировых событий называет выступление Трампа перед Конгрессом главным событием дня и отмечает, что оно происходит на фоне пересекающихся процессов: переговоров США и Ирана, взаимного военного обмена ударами и демонстрации силы в зоне Персидского залива. Для арабского читателя важно, что американский президент сам описывает эту ситуацию как «исторический перелом», достигнутый его администрацией. Впрочем, авторы таких обзоров тут же напоминают о параллельных кризисах — от Украины до Судана, — показывая, что США остаются глобальным актором, чьи шаги в отношении Ирана и Саудовской Аравии воспринимаются как часть обще мировой мозаики конфликтов.

Любопытно, что именно в Израиле и в арабской прессе тема возможной новой американо‑иранской сделки звучит с заметным оттенком судьбоносности. Израильский портал Walla цитирует министра иностранных дел Ирана Аббаса Аракчи, который за два дня до речи Трампа заявил в сети X о «историческом шансе» договориться с США на предстоящем третьем раунде переговоров в Женеве и подчеркнул, что соглашение «на расстоянии вытянутой руки», но только если «дипломатия будет поставлена во главу угла». На фоне предупреждений американского президента о «плохих вещах», которые ждут Иран в случае провала переговоров, такой оптимизм Тегерана вызывает в Израиле смесь скепсиса и тревоги: аналитики спорят, идёт ли речь о реальном сближении позиций или о тактическом манёвре Ирана, стремящегося снять часть санкционного давления, сохранив стратегические программы. Так или иначе, для общественного мнения и в Израиле, и в странах Залива США стоят в центре сложной игры, где одновременно усиливают давление и держат открытой дверь для сделки.

Наконец, нельзя не отметить, как все три страны считывают баланс между американской внешней и внутренней повесткой. Израильские комментаторы детально описывают внутренний контекст речи: низкий рейтинг одобрения президента, медленный рост экономики, жёсткую борьбу за промежуточные выборы. Портал Bizportal, специализирующийся на финансовых рынках, подчёркивает, что Трамп, обращаясь к американцам на фоне тревожных макроэкономических показателей, стремится продать им нарратив силы — от «контроля над границей» и «исторического перелома» в Венесуэле до жёсткого курса против Ирана и конфликта вокруг тарифов и Верховного суда. Для израильской аудитории это не просто фон: от того, насколько убедительным окажется этот нарратив для американского избирателя, зависят продолжение военной помощи Израилю, готовность США идти на рискованную конфронтацию с Ираном и отношение к палестинскому вопросу.

В Австралии же внутренняя американская борьба за тарифы воспринимается прежде всего через призму собственных экономических интересов. Местные политики и эксперты говорят о «непредсказуемости Вашингтона» как о факторе риска для австралийского экспорта и для всей архитектуры Индо‑Тихоокеанских альянсов. При этом, что показательно, критика исходит не только от оппозиции, но и от близких к Вашингтону фигур, вроде уже упомянутого Критенбринка, что делает её для австралийской аудитории особенно весомой: это не просто жалоба небольшого партнёра, а часть более широкой дискуссии на Западе о том, куда ведёт «тарифный национализм» Трампа.

Саудовская же перспектива, как и шире арабская, ещё более цинична: там видят, что США готовы ради сиюминутных геополитических и экономических целей гнуть собственные принципы — будь то правила ВТО в торговле или жёсткие стандарты МАГАТЭ в ядерной сфере. Отсюда двойственное отношение: Вашингтон остаётся безальтернативным партнёром по безопасности и источником ключевых технологий, но одновременно превращается в державу, от решений и внутриполитических колебаний которой в буквальном смысле зависит, будет ли регион жить в тени ядерной гонки и новых войн.

В итоге складывается сложный, но показательный образ Америки глазами Саудовской Аравии, Австралии и Израиля в конце февраля 2026 года. Для Израиля США — всё ещё главный гарант безопасности, чья жёсткая линия против Ирана приветствуется, но чья внутриполитическая турбулентность вызывает вопросы о долгосрочной предсказуемости. Для Австралии Вашингтон — старший партнёр, чья готовность жертвовать интересами союзников ради внутренней политической повестки и тарифных экспериментов подрывает доверие к самому понятию «союзнических обязательств». Для Саудовской Аравии Америка — незаменимый покровитель и одновременно архитектор новых рисков: именно от того, насколько последовательно Вашингтон выстроит ядерную сделку с Эр‑Риядом и линию по Ирану, зависит, превратится ли Ближний Восток в зону управляемого сдерживания или окончательно скатится к логике взаимного ядерного шантажа.

Общее же между всеми этими взглядами одно: мир больше не смотрит на США как на стабильный центр либерального порядка. Америка становится динамичным, противоречивым актором, чьи резкие движения — будь то повышение пошлин, переброска истребителей или смягчение стандартов нераспространения — воспринимаются в Эр‑Рияде, Канберре и Иерусалиме не как «естественное лидерство», а как фактор, к которому нужно постоянно адаптироваться, вырабатывая свои собственные страховочные сетки и сценарии на случай, если Вашингтон в очередной раз изменит правила игры.

❮ ❯

Трамп 2.0, мировые тарифы и трещины в союзе: как Китай, Турция и Южная Корея сегодня смотрят на...

За последние дни внимание медиа в Китае, Турции и Южной Корее к США снова резко усилилось. Поводом стало сразу несколько шагов Вашингтона: решение Верховного суда США, признавшего неконституционными «глобальные» тарифы Трампа, последовавший ответ Белого дома в виде 10‑процентной (и угрозы 15‑процентной) «глобальной» пошлины, новые законодательные инициативы по обеспечению «критических минералов», а также демонстративно эгоцентричный стиль американской внешней политики, особенно в отношениях с Европой и по украинскому вопросу. На фоне хронических бюджетных кризисов и угроз очередного «шатдауна» это выстраивается в единую картину: союзники и соперники США одновременно учатся жить с Америкой, которая все более открыто ставит во главу угла только собственные краткосрочные интересы.

В Китае ключевой оптикой остается торговля, стратегические ресурсы и долговременный дрейф США к жёсткому одностороннему протекционизму. Китайские комментаторы уделяют большое внимание решению Верховного суда США, которое признало незаконным использование закона об международных чрезвычайных экономических полномочиях (IEEPA) для введения всеобъемлющих глобальных тарифов, но тут же подчеркивают: это не победа над протекционизмом, а смена правовой оболочки. В материале Global Times подчёркивается, что, сразу после вердикта суда, Трамп подписал указ о временной импортной надбавке в размере 10% на большинство товаров сроком на 150 дней на основании раздела 122 Закона о торговле 1974 года, с формулировкой о необходимости исправить «серьёзный дисбаланс международных расчётов». При этом подчёркивается, что из-под этих тарифов выводятся отдельные категории, в том числе критические минералы и фармацевтика — то, где у США наибольшая зависимость от внешнего мира, прежде всего от Китая, и где Белый дом сейчас активно строит иные схемы обеспечения поставок. Как отмечает обозреватель Чу Дайе в своей статье в Global Times, китайские эксперты видят в решении суда «обнадёживающий сигнал» для многосторонней системы, но одновременно предупреждают: Вашингтон будет «любой ценой сохранять тарифное давление», меняя юридические основания, но не суть курса.

Эта логика хорошо стыкуется с китайской внутриполитической дискуссией о «границах протекционизма США». Недавнее академическое исследование о «тарифной кривой Лаффера» для американской торговой войны 2025 года показало, что уже к январю 2026 года примерно 20% пошлин США превысили точку максимизации бюджетных поступлений и начали наносить чистый экономический вред, особенно на фоне ответных мер партнёров. Авторы делают вывод о «ослаблении заботы США о благосостоянии иностранных партнёров» и «росте карательного отношения к Китаю» как к отдельной категории. В Китае такие работы активно цитируются экспертами как доказательство того, что «Америка готова жечь собственную экономику ради политических эффектов», а это, по их мнению, лишь ускорит разворот глобальной экономики к азиатскому центру тяжести.

Непосредственно вокруг новой 10‑процентной глобальной пошлины китайские тексты выстраиваются в два смысловых блока. Первый — системный кризис атлантического союза. В аналитике «Жэньминь жибао» о Мюнхенской конференции по безопасности этот разворот называют «коллективным пробуждением против диктата США». Отмечается, что госсекретарь США Марко Рубио пытался «успокоить Европу» риторикой «Америка навсегда — сын Европы», но по сути продолжал поучать европейцев по вопросам обороны, климата и миграции. На этом фоне цитируется глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен, которая признаёт, что выступление Рубио «успокаивает», но одновременно подчёркивает: твёрдая линия США никуда не делась, и Европа должна «стать более независимой». В том же ключе приводится заявление министра обороны Эстонии, предупреждающего, что выступление Рубио «не означает, что Европа может спать спокойно» — для китайской аудитории это подаётся как свидетельство того, что даже ближайшие союзники США воспринимают Вашингтон как источник нестабильности, а не безопасности. Эту линию развивает и статья «Международный взгляд» о том, что трансатлантические отношения вышли на «ключевую точку разворота»: высокие тарифы США подрывают индустриальные основы Европы, оборонные обещания Вашингтона становятся всё более условными, а угроза по поводу Гренландии воспринимается как атака на саму идею европейского суверенитета. Там же цитируется канцлер Германии Фридрих Мерц, заявляющий, что эпоха, когда Европа могла «прятаться под зонтом» США и избегать собственной большой игры, завершилась, и теперь континент вынужден строить самостоятельную стратегию. В китайской трактовке это — часть более широкого процесса «размыкания Запада», открывающего пространство для Пекина.

Второй блок китайской дискуссии связан с тем, как новая американская тарифная волна бьёт по третьим странам и подрывает доверие к США как экономическому партнёру. Здесь в центре внимания — Тайвань. В материале Global Times о реакции на решение Верховного суда и последующую 15‑процентную надбавку для ряда импортных позиций подчёркивается, что тайваньская Демократическая прогрессистская партия оказалась под мощной критикой общества: переговоры с Вашингтоном, преподносившиеся как «исторический прорыв», на деле обернулись для острова ростом издержек, сжатием маржи и неопределённостью в цепочках поставок. Журналисты приводят комментарии тайваньских бизнесменов и пользователей соцсетей, утверждающих, что «слепое следование Вашингтону может в итоге распродать остров по частям» и что США воспринимают Тайвань как расходный материал в большой игре с Китаем. Эта подача призвана показать материковому читателю: «американскому зонтику» доверять нельзя — он либо протекает, либо внезапно бьёт по своим же «подопечным».

Особое место в китайской повестке занимают законопроекты о «обеспечении поставок критических минералов», недавно одобренные Палатой представителей США. В китайской версии «Википедии» этот закон описывается как ключевой элемент стратегии по сокращению зависимости от «враждебных стран» в поставках редкоземельных металлов и других сырьевых компонентов для энергетики и обороны. Китайские аналитики подчеркивают, что именно Пекин остаётся крупнейшим мировым игроком на рынке редкоземов, и трактуют закон как долгосрочную попытку Вашингтона не просто «диверсифицировать импорт», а структурно выдавить китайские компании из критических сегментов глобальной цепочки. В турецкой деловой прессе, к слову, этот шаг уже рассматривают как потенциальную возможность: Анкара надеется, что, будучи не отнесённой США к «враждебным» поставщикам, она сможет претендовать на роль промежуточного хаба в новых цепочках поставок редкоземов и других критических материалов, если сумеет привлечь инвестиции и технологии из Европы и США.

Турецкий дискурс о новых шагах Вашингтона куда более приземлён и фокусируется на прямых экономических последствиях. В свежих материалах экономических изданий подробно разбирается, что именно означает для Турции введённая 24 февраля 2026 года 10‑процентная глобальная пошлина. Издание «Ekonomi Dünya» подчёркивает, что, хотя запретительная волна началась ещё в 2025‑м, именно февральский шаг Трампа 2.0 — уже после приговора Верховного суда — стал сигналом, что США намерены строить новый тарифный режим «поверх» традиционной системы ВТО, используя односторонние инструменты. При этом Турция, как напоминает заявление её Минторга, по состоянию на 2025 год оказалась в одной из самых мягких категорий по американским тарифам и «позитивно выделялась» на фоне многих азиатских и латиноамериканских стран. В Анкаре это преподносится как доказательство того, что «сбалансированный и прагматичный» курс в отношениях с Вашингтоном приносит материальные дивиденды: турецкий экспорт получает конкурентное преимущество там, где соперникам из Азии и Латинской Америки приходятся платить более высокие пошлины. Турецкие чиновники не скрывают, что будут стараться сохранить этот статус, используя как экономические, так и политико‑военные аргументы, подчёркивая свою незаменимость для НАТО и для контроля миграционных потоков в Европу. В то же время в комментариях экономистов, цитируемых турецкой прессой, заметен скепсис: сама логика новой глобальной пошлины, её временный, 150‑дневный характер и угроза повышения до 15% трактуются как фактор растущей неопределённости. Как отмечает один из опрошенных аналитиков в статье TRT Haber, «быстро меняющаяся тарифная политика США создаёт для бизнеса хаос и питает риск тотальной торговой войны», последствия которой неизбежно ударят и по Турции через рост глобальной инфляции и сжатие спроса на развивающихся рынках.

Сюда же накладывается более широкая академическая дискуссия о «Трампе II» как о явлении. Турецкие политологи, например Айше Фюсун Тюркмен в своей статье в журнале Стамбульского университета, описывают второй срок Трампа не как «отклонение», а как «возвращение к глубинным пластам американской политической традиции» — смеси жёсткого джексоновского изоляционизма и транзакционного подхода к союзникам. Турецкие авторы подчеркивают, что в этой логике НАТО и двусторонние альянсы воспринимаются Белым домом исключительно как инструменты торга: за каждое решение — от баз ПРО в Европе до политики по Сирии и Чёрному морю — от союзников ожидается осязаемая «плата», будь то закупки американского оружия или уступки в торговле. Для Турции, как отмечают многие комментаторы, это одновременно риск и окно возможностей: «чем менее предсказуемы США для Европы, тем выше относительный вес Анкары как незаменимого партнёра», но цена такой роли — постоянная необходимость лавировать между Вашингтоном, Москвой и Пекином.

Южная Корея смотрит на нынешнюю трансформацию США прежде всего через призму торговли и безопасности на фоне нарастания конкуренции в Восточной Азии. Ещё в конце 2025 года ведущие корейские деловые газеты подробно разбирали, как 25‑процентные пошлины США на автомобили и автокомпоненты ударили по экспортной модели страны: в первом полугодии 2025 года поставки машин в США упали более чем на 10%, а производители были вынуждены либо снижать цены, либо перераспределять производство. В аналитике «Чосон Ильбо» за декабрь 2025 года говорится, что даже после снижения тарифа до 15% для Южной Кореи — в результате напряжённых переговоров и фиксации условий, сопоставимых с японскими и европейскими — «политический риск никуда не делся», и 2026 год станет настоящим экзаменом для корейской автопромышленности. Экономист Чо Донгын, которого цитирует газета, прямо говорит: «Трамп 2.0 — это не разовая аномалия. Это новая реальность, вынуждающая корейские компании пересматривать свои стратегии выживания». В качестве адаптационного ответа он называет два направления: ускоренное расширение производства в самих США, чтобы минимизировать тарифные риски, и географическую диверсификацию экспорта — активный выход на рынки ЕС и Азии, где в 2025 году корейские автопроизводители показали двузначный рост. В этом смысле корейский взгляд перекликается с китайским: и там, и там США воспринимаются не столько как «якорь» мировой торговли, сколько как источник постоянно меняющихся шоков, к которым нужно научиться структурно адаптироваться.

Ситуация с новой 10‑процентной глобальной пошлиной в Сеуле обсуждается уже не теоретически, а предельно практично. Корейские деловые порталы, ссылаясь на сообщения американских и местных СМИ, указывают точное время вступления пошлины в силу — 24 февраля 2026 года, 00:01 по восточному времени США — и подчёркивают, что под неё подпадает «большинство импортных товаров», пусть и с рядом исключений. Корейские аналитики обращают внимание, что Белый дом обосновывает меру «серьёзным дефицитом торгового баланса» — в 2024 году он достиг, по оценкам, около 1,2 триллиона долларов — и пытается представить тарифы как временный, «антикризисный» инструмент, хотя многие в Сеуле воспринимают их как часть постоянного тренда. Международные экономисты, которых цитируют корейские и турецкие издания, говорят о явном риске «эпохи экономической безопасности», в которой принципы свободной торговли подменяются логикой блоков, дружественных цепочек поставок и политически мотивированных барьеров.

На этом фоне интересно, что и в Китае, и в Турции, и в Южной Корее американская внутренняя политическая турбулентность — от угроз правительственных «шатдаунов» до конфликтов вокруг Верховного суда — перестаёт восприниматься как нечто сугубо внутреннее. В китайских официальных медиа подробно описывалась январско‑февральская драма вокруг частичной остановки работы федерального правительства США из‑за споров о финансировании, причём акцент делался не только на «дисфункции» американской системы, но и на её экономических последствиях: задержках бюджетного финансирования, рисках для рейтингов госдолга, ухудшении доверия инвесторов. В статье о решении Верховного суда по тарифам китайские эксперты прямо увязывают судебный конфликт с вопросами предсказуемости американской политики: каждое решение суда, даже потенциально ограничивающее полномочия президента, может в итоге приводить к новому витку «юридического креативного протекционизма», как в случае с переходом от IEEPA к разделу 122 закона 1974 года.

В Турции же внимание к американской внутренней сцене носит иной характер: здесь интересует не столько институциональная стабильность, сколько эффект «политизации экономики». Турецкие экономические комментаторы отмечают, что тарифная политика Трампа II всё заметнее увязывается с электоральным календарём — приближающимися промежуточными выборами 2026 года. Как отмечается в ряде колонок, Белый дом явно использует жёсткие пошлины как инструмент мобилизации ключевых штатов с высокой концентрацией промышленного и сельскохозяйственного производства, даже если это вступает в противоречие с долгосрочными интересами американского бизнеса. Для турецкой аудитории это не абстракция: Анкара сама многократно сталкивалась с тем, как внутренние расчёты в Вашингтоне (например, давление лобби по армянскому вопросу или курдской теме) напрямую сказываются на двусторонних отношениях и оборонных сделках.

Южнокорейская дискуссия добавляет ещё один важный контекст — безопасность и роль США как гаранта регионального порядка в Азии. На первый взгляд, военные аспекты не так громко звучат в обсуждении тарифов, но в экспертных материалах регулярно проводится связка: чем более транзакционной и «сделочной» становится экономическая политика Вашингтона, тем менее твёрдыми кажутся его оборонные обязательства. На фоне обостряющихся американо‑китайских трений, включая технологическое соперничество и ограничения научного сотрудничества, опубликовано исследование, показывающее, как геополитическое напряжение с Китаем вынуждает американских учёных «пивотировать» в своих исследованиях и искать новые темы и партнёров. Хотя работа посвящена в первую очередь науке, корейские комментаторы видят в ней симптом более широкой тенденции: США перестраивают свою стратегию не только в торговле и безопасности, но и в научно‑технологической сфере, жёстко сегментируя мир на «друзей» и «конкурентов». Для страны, зависящей от американского рынка, американских технологий и американского военного зонтика, это означает необходимость постоянно балансировать и избегать ситуации, в которой Сеул окажется вынужден выбирать «либо США, либо Китай» в критических областях.

Таким образом, если свести воедино китайские, турецкие и южнокорейские голоса, вырисовывается несколько общих тем. Во‑первых, почти повсеместно США более не воспринимаются как предсказуемый архитектор глобального порядка; напротив, Вашингтон всё чаще видят как источник нестабильности — экономической, политической и даже внутриблоковой. Китайские газеты говорят о «расползающихся трещинах» в трансатлантическом союзе, турецкие аналитики — о «возвращении к сделочной Америке», корейские — о том, что «Трамп 2.0» превращается в долгосрочный фактор риска, а не в временную аномалию. Во‑вторых, общим становится переход от стратегии «адаптации к американским правилам» к стратегии «управления американским риском»: Китай делает ставку на ускоренное формирование альтернативных экономических центров тяжести, Турция — на извлечение выгоды из ниш, где её воспринимают как относительно «дружественного» партнёра США, Южная Корея — на диверсификацию экспорта и локализацию производства в самих США, чтобы минимизировать тарифное и политическое давление.

Наконец, в трёх странах всё чаще прозвучивает мысль, которая ещё десять лет назад была бы маргинальной: мир вступает в эпоху, в которой «американский фактор» нужно рассматривать не как точку опоры, а как переменную с высокой волатильностью. Для Пекина это шанс ускорить собственный подъём и предложить миру альтернативные правила игры. Для Анкары — возможность занять центральное место в новой геополитике проливов, энергоресурсов и миграционных потоков, но ценой постоянного риска. Для Сеула — стимул к болезненной, но необходимой переоценке того, насколько глубоко можно полагаться на одного партнёра в мире, где даже союзники сначала смотрят на баланс торгового дефицита, а уже потом на общие ценности.

❮ ❯

Трамп, тарифы и «усталость от Америки»: как Украина, Франция и Бразилия смотрят на нынешние США

В конце февраля 2026 года внимание за пределами США сосредоточено не на одной‑единственной теме, а на своеобразном «букете» решений и жестов Вашингтона. Новый виток войны тарифов Дональда Трампа, его попытка быстро довести до сделки переговоры по Украине, отход США от климатической повестки и взрывной рост влияния американских техногигантов в сфере ИИ — всё это вместе формирует образ Америки, которая действует резко, односторонне и зачастую ставит партнёров перед фактом. Украина видит в США архитектора будущего мирного соглашения и одновременно жёсткого «регулятора» её уступок. Франция фиксирует «трампизацию» Запада — от тарифов до климата и ИИ. Бразилия же рассматривает ситуацию более прагматично: как окно возможностей в торговле, но и источник опасной нестабильности.

Одна из центральных тем, перекрёстно всплывающая и в Киеве, и в европейских столицах, и в южноамериканской прессе, — это стратегия Трампа по Украине и его желание «закрыть» войну к символической дате 4 июля 2026 года, 250‑летию независимости США. В украинском дискурсе американская линия воспринимается как смесь давления и патернализма: по данным Bloomberg, союзники говорят, что США стремятся заключить сделку до этой даты, но европейские чиновники подчёркивают отсутствие признаков готовности Москвы принять соглашение без выполнения её ключевых требований, а Владимир Зеленский настаивает на том, что прежде должны быть согласованы и ратифицированы Конгрессом США гарантии безопасности. Российская «Газета.Ru», пересказывая эти оценки, подчёркивает скепсис экс‑депутата Верховной Рады Владимира Олейника, который считает маловероятным завершение конфликта уже в этом году именно из‑за перечня требований Киева к Вашингтону и политической уязвимости самого Зеленского. В украинском экспертном поле тему американского плана анализирует, к примеру, издание ZN.ua: оно пересказывает три сценария, обсуждаемых в Wall Street Journal, где американское видение мира строится вокруг идеи, что Украина отказывается от ряда территорий в обмен на западный военный «щит», неприемлемый для Москвы. В этой картине США — главный архитектор рамок и гарантий, но одновременно и источник давления на Киев по вопросу территориальных уступок, что в украинском обществе крайне непопулярно.

Французские комментаторы смотрят на те же попытки Трампа скорее через призму глобального лидерства и доверия к США. Американские инициативы по Украине и ядерному контролю накладываются на истечение договора СНВ‑III и новые консультации США с Россией и Китаем по будущему архитектурному соглашению о стратегических вооружениях, о чём, к примеру, подробно пишет независимое медиа DOXA, следя за женевскими раундами и подчёркивая, что Вашингтон пытается перезапустить контроль над ядерными арсеналами именно в момент, когда его односторонние действия в торговле и климате вызывают раздражение союзников. Для Парижа это двойственное положение: с одной стороны, без США не будет ни ядерного контроля, ни сдерживания России; с другой — Трамп демонстративно игнорирует коллективные форматы и обесценивает договорённости, будь то Парижское соглашение по климату, из которого его администрация вновь вывела страну, как напоминает «La Tribune» в материале о выходе США из соглашения 27 января 2026 года, или торговые договорённости с ЕС.

На этом фоне в Бразилии тема американской линии по Украине звучит гораздо слабее, чем в Европе, но всё равно просвечивает через экономический контекст. Латиноамериканская пресса чаще упоминает Украину в связи с зерном, удобрениями и энергетикой, где решения Вашингтона — санкции, потолки цен, режимы лицензирования — влияют на глобальные цены. Однако решающим сейчас для бразильской повестки стало не это, а резкий манёвр Трампа в торговой политике, который неожиданно сделал Бразилию одним из тех, кто «выигрывает» от нового порядка.

Новые глобальные тарифы США, введённые Дональдом Трампом после решения Верховного суда, стали, пожалуй, самой обсуждаемой в мире темой, связанной с Америкой последних дней. В Бразилии сразу несколько изданий анализируют, как США отказываются от тонко калиброванных, двусторонних торговых схем в пользу грубой, плоской надбавки — и что это даёт странам Глобального Юга. Экономические колонки в Forbes Brasil обращаются к расчётам независимой платформы Global Trade Alert, показывающим, что Бразилия оказывается главным бенефициаром нововведений: средняя тарифная ставка для бразильского экспорта в США снижается на 13,6 процентного пункта, тогда как для Китая — на 7,1, а для европейских союзников, напротив, растёт. В материале Forbes Brasil «Pré-mercado: Brasil ganha com tarifas, mas momento é de turbulência» автор подчёркивает, что страна получает краткосрочное преимущество в доступе на рынок США, но взамен — рост общей нестабильности и высокие риски для доллара и американского госдолга, о чём свидетельствует и реакция валютных и долговых рынков.

Более политизированное издание Brasil de Fato делает акцент на способе, которым Трамп обошёл решение Верховного суда. После того как Суд признал незаконной значительную часть его предыдущего «тарифаца», введённого на основании закона о международных чрезвычайных экономических полномочиях (IEEPA), Трамп в тот же уик‑энд объявил сначала о 10‑процентной, а затем и о 15‑процентной глобальной надбавке, используя другую норму — раздел 122 Закона о торговле 1974 года. В заметке «Trump eleva tarifa global para 15% e bate no limite permitido por lei dos EUA» подчёркивается, что он «идёт до потолка», разрешённого законом, а его пост в Truth Social, где Трамп вновь обвиняет многие страны в «многолетнем воровстве у США», иллюстрирует для бразильских читателей стиль американской политики: агрессивный, персонализированный, ориентированный на внутренний электорат. Колумнисты левоцентристских изданий видят парадокс: президент, который позиционирует себя как защитник американского рабочего класса, принимает решение, которое, по оценке глобальных экономистов, краткосрочно выгоднее Китаю и Бразилии, чем европейским союзникам и даже части американской промышленности, как отмечает и англоязычный анализ Financial Times, переосмысляемый в бразильской прессе.

Во Франции та же тарифная история читается совсем иначе. Для Парижа это очередное звено в цепи «трампизации» трансатлантических отношений. Французские и европейские комментаторы подчёркивают, что новая 15‑процентная глобальная ставка уничтожает смысл трудоёмкого американо‑европейского торгового соглашения 2025 года: по сути, Евросоюз лишается большей части нулевых или сниженных тарифов, ради которых шли долгие переговоры. Во влиятельной испанской газете El País, чью линию внимательно отслеживают и французские аналитики, министр экономики Испании Карлос Куэрпо говорит, что, хотя Верховный суд США и снизил средние тарифы для многих европейских товаров (с 14,4% до 12,6%), это облегчение носит временный характер и уже ставится под вопрос новыми 10‑ и 15‑процентными надбавками, которые грозят вернуть эскалацию. Французские центристские и лево-либеральные медиа видят в этом отголосок эпохи Трампа‑1: США как «ненадёжный партнёр», меняющий правила в одностороннем порядке и ставящий под сомнение верховенство международных договоров.

На этом фоне отношение Франции к США не сводится к Трампу как к личности, но фрагментируется: с одной стороны — стратегическая необходимость сотрудничества в вопросах Украины, ядерного контроля, Китая и Ближнего Востока; с другой — растущая потребность «страховаться» от американских зигзагов через усиление европейской автономии, в том числе в обороне и индустриальной политике. Нередко американская внутренняя динамика интерпретируется во Франции как симптом кризиса самого Запада. В свежем материале Time France, подытоживающем год после возвращения Трампа к власти и его недавнее послание о «редressement historique», подчёркивается разрыв между его триумфальным тоном и устойчивым недовольством внутри США, зафиксированным социологами. Для французского читателя это контрастирует с образом Америки времён Обамы — тогда внутреннее и внешнее сообщение Вашингтона казались более согласованными.

Отдельным, но всё более заметным сюжетом французской дискуссии об Америке стала роль США как «империи ИИ». В публицистической колонке на DCmag под говорящим заголовком «Les Big Tech et l’IA, plus fortes que les Etats en 2026» обозреватель Ив Гранмонтань пишет, что четыре крупнейшие американские технокорпорации — Microsoft, Amazon, Alphabet (Google) и Meta — в 2026 году потратят на гонку искусственного интеллекта около 0,6% американского ВВП, то есть больше, чем легендарная программа «Аполлон». Автор делает вывод, что эти частные гиганты уже действуют не как компании, а как квазигосударства, обладающие собственными внешнеполитическими и геоэкономическими интересами, и что европейские государства всё больше вынуждены реагировать на происходящее в Сиэтле и Силиконовой долине так же, как когда‑то реагировали на решения Белого дома. Для Франции это повод ставить вопрос о цифровом суверенитете и судьбе европейских нормативных инициатив вроде AI Act на фоне доминирования американских платформ.

В Бразилии ИИ‑повестка, связанная с США, заметно менее эмоциональна, чем европейская: местные аналитики чаще рассматривают американский ИИ как потенциальный ресурс для повышения производительности и модернизации экономики. Но и здесь иногда проскальзывает мотив асимметрии: в дискуссиях вокруг регулирования цифровых платформ и защиты данных США фигурируют как центр принятия решений, которые меняют правила игры и на глобальном Юге, не спрашивая его согласия.

Если вернуться к Украине, то именно здесь проявляется, пожалуй, самый сложный эмоциональный узел отношения к США. Для украинского общества Америка остаётся главным союзником, без которого не было бы ни устойчивой военной поддержки, ни санкционного давления на Россию, ни перспектив хоть какого‑то приемлемого мирного соглашения. Одновременно усиливается страх, что Вашингтон, преследуя собственные сроки и внутриполитические интересы, может попытаться «продавить» компромисс, который украинское общество не примет. Киевский международный институт социологии в декабре 2025 года зафиксировал, что 75% украинцев выступают против сдачи оставшейся части Донбасса даже в рамках мирного урегулирования; при этом, по опросу Gallup, уже в июле 2025 года 69% респондентов в стране были за переговоры, а только 24% — за продолжение войны до победы. Эту внутреннюю дилемму — стремление к миру без капитуляции — американские комментаторы описывают в своих материалах, переведённых, например, на русский в InoSMI в тексте «Дилемма Украины», но в самой Украине она окрашена ещё и опытом коррупционных скандалов и разочарования в элитах, на фоне чего любые сигналы из Вашингтона о «необходимости реализма» воспринимаются нервно.

Французская и шире европейская оптика на Украину и США окрашена идеей «усталости» — и обществ, и элит. С одной стороны, официальные заявления Парижа и Берлина по‑прежнему подчеркивают, что без США не обойтись в деле сдерживания России. С другой — всё громче звучат голоса, задающие вопрос: а что будет, если в Вашингтоне через год‑два сменится настроение или приоритеты? На этом фоне идея европейской «стратегической автономии», продвигаемая Эмманюэлем Макроном, перестаёт быть абстрактной философией и становится практическим ответом на американскую непредсказуемость.

Бразилия, в отличие от Европы, смотрит на американо‑украинскую повестку более отстранённо. Для администрации Лулы ключевыми темами во взаимодействии с США остаются климат, торговля и реформирование глобальных институтов. Здесь американский выход из Парижского соглашения воспринимается с большим раздражением, чем даже тарифная война: для страны, которая претендует на роль климатического лидера благодаря Амазонии, это выглядит как шаг назад в момент, когда Глобальный Юг настаивает на справедливом зелёном переходе. Но, как подчёркивает бразильский журнал Veja в материале «Nova tarifa global de Trump beneficia o Brasil, mas não dá para contar com ela», Бразилия прагматично использует любые окна возможностей — даже если они открываются в результате внутренних американских юридических баталий между Трампом и Верховным судом.

Во всём этом разнообразии национальных оптик вырисовываются несколько общих тем. Первая — это недоверие к предсказуемости американской политики. Для Украины это страх быть «сданной» ради геополитического баланса, для Франции — опасение, что любая новая договорённость (по торговле, климату или безопасности) может быть пересмотрена одним твитом из Вашингтона, для Бразилии — понимание, что выгодные сегодня тарифные окна могут захлопнуться через 150 дней, как того требует закон, или ещё раньше, если изменится политическая конъюнктура в США.

Вторая общая тема — восприятие США как страны, в которой частная и государственная мощь переплетены до неразличимости. Во Франции это дискуссия о Big Tech и ИИ, в Украине — о роли американского ВПК и его влиянии на затяжной характер войны, в Бразилии — о том, как решения ФРС, рейтинговых агентств и технологических корпораций из Калифорнии воздействуют на валюты и рынки Глобального Юга ничуть не меньше, чем официальные заявления Белого дома.

И, наконец, третья тема — двойственность отношения к Америке: сочетание критики и зависимости. Украинские эксперты, французские колумнисты и бразильские экономисты могут резко критиковать односторонние ходы Трампа, но все они при этом признают, что без США — их рынка, их военной и технологической мощи, их политического веса — ни войну, ни климат, ни глобальную торговлю переустроить невозможно. В этом и состоит парадокс нынешнего момента: чем больше мир возмущается «американской непредсказуемостью», тем яснее становится, насколько он по‑прежнему завязан на решения, принимаемые в Вашингтоне и Кремниевой долине.

❮ ❯

Мировой нерв: как Южная Корея, Южная Африка и Австралия смотрят на сегодняшнюю Америку

Сегодня к США присматриваются уже не как к «якорю порядка», а как к главному источнику турбулентности. Во всех трёх странах — Южной Корее, Южной Африке и Австралии — обсуждают, по сути, одно и то же: второй срок Трампа, глобальные тарифы, риск новой войны с Ираном, его подход к Израилю и Палестине, попытки «пересобрать» мировой порядок и роль доллара. Но в каждой точке мира эти споры проходят через свой местный опыт — от зависимости от американского рынка до судеб над бывшими президентами и дел в Гааге.

Если смотреть не по странам, а по темам, вырисовывается несколько общих нервов: тарифный шок и «Америка-против-мира», конфликт вокруг Израиля и Газы, распад доверия к американскому лидерству и, одновременно, болезненная зависимость от США в сфере безопасности, технологий и сырья.

Первая тема, которая соединяет Сеул, Преторию и Канберру, — это новая волна американского протекционизма. Решение Верховного суда США отменить целый массив прежних тарифов, а затем немедленный ответ Трампа — глобальный тариф сначала в 10%, а затем заявка на 15% на импорт «со всего света» — стало одним из центральных сюжетов в корейских финансовых и австралийских экономических колонках. Корейские аналитики описывают день, когда старые тарифы отменяются, а новый 15‑процентный барьер вводится, как «перезагрузку режима неопределённости», подчёркивая, что компании одновременно ждут возврата уже уплаченных пошлин и боятся нового витка издержек и ценового шока для потребителей. Один из обзоров для инвесторов прямо говорит: «карта тарифов превратилась в инструмент внутриполитической игры в Вашингтоне, а не в предсказуемую торговую политику», и делает вывод, что к любым долгосрочным планам с американским рынком теперь нужно относиться как к «политическому деривативу», а не к экономике.

В Австралии тарифная тема еще более конкретна: здесь считают, сколько именно миллиардов ВВП может стоить Канберре «Америка Трампа». Экономисты и журналисты напоминают, что США — всего около 4–5% австралийского экспорта, но именно экспорт в США приходится на высокотехнологичную переработанную продукцию: сложные металлы, машины, химия. Исследование Австралийской промышленной группы подчёркивает, что для этих отраслей удар будет «совсем не косметическим» — значительная часть их продаж ориентирована именно на США, и 10–15%-ный тариф просто съедает маржу и делает австралийские товары неконкурентоспособными. Аналитическая записка Export Finance Australia описывает это мягче, но смысл тот же: прямой эффект по ВВП, возможно, небольшой, но косвенный — через замедление Китая и глобальной торговли — может оказаться гораздо болезненнее, чем все прямые тарифы вместе взятые.

Политический подтекст при этом никто не скрывает. Бывший высокопоставленный американский дипломат по Индо‑Тихоокеанскому региону Дэниел Критенбринк в интервью австралийской прессе назвал 15‑процентный тариф для стран‑союзников, включая Австралию, «неоправданным и лишённым какой-либо взаимности», фактически признавая, что логика наказаний стала важнее логики союзнических отношений. Бывшие главы МИД Австралии Гарет Эванс и Боб Карр пошли дальше: Эванс заявил, что «у Трампа нулевое уважение к международному праву, морали и интересам союзников», а Карр разместил в соцсетях реплику о том, что «наш союз с безумной политикой США, возможно, уже исчерпал себя», что для страны, десятилетиями считавшей американо‑австралийский союз несомненным благом, звучит как маленькая революция. Общественные настроения подтверждают слова политиков: опросы Lowy Institute и Australia Institute фиксируют исторически низкое доверие к США как к ответственному актору и одновременный рост поддержки «более независимой внешней политики», даже при формальном сохранении поддержки самого союза.

Южная Африка тоже смотрит на тарифную политику через призму удара по своей экономике, но её взгляд ещё более политизирован. На специализированных площадках, отслеживающих торговые меры, подробно раскладывают: уже действуют 30% «взаимные» тарифы на южноафриканский экспорт, отдельные 50% — на сталь и алюминий, а теперь к этому добавляется общеглобальный барьер. Внимание особенно приковывает к себе угроза статуса AGOA — соглашения, дающего ЮАР беспошлинный доступ к американскому рынку для целого ряда товаров. Эксперты подсчитывают: если Африка лишится AGOA, под удар попадут десятки тысяч рабочих мест в автопроме и агросекторе. Управляющий консалтинговой компании в Йоханнесбурге в одном из обзоров саркастически замечает, что «Вашингтон напоминает кредитора, который сначала сам навязывал дешёвые деньги, а теперь штрафует за то, что должник слишком сильно от него зависит».

Но в Южной Африке торговые меры в восприятии общественности неотделимы от геополитики. В экспертных колонках для местных изданий прямо говорится: жёсткие тарифы и угрозы по AGOA — это ответ Вашингтона на линию Претории по Газе, сотрудничество с Китаем и Россией и особенно — на иск к Израилю в Международном суде ООН. Местные аналитики подчёркивают двойные стандарты: когда ЮАР требует ответственности Израиля и США за бомбардировки в Газе, её обвиняют в «выборочном подходе», но при этом сам Вашингтон, как пишут авторы, «использует права человека языком санкций, а не диалога».

Вторая крупная общая тема — израильско‑палестинский конфликт, Газа и роль США. Для Южной Африки это уже не просто тема внешней политики, а элемент национальной идентичности: страна, которая сама прошла через апартеид и претендует быть голосом Глобального Юга, сознательно противопоставляет своё видение международного права американскому. Инициатива ЮАР в Гааге по обвинению Израиля в геноциде рассматривается многими южноафриканскими комментаторами как «моральный долг» перед историей, и именно здесь роль США вызывает наибольшее раздражение: Вашингтон, как подчёркивают авторы местных колонок и интервью в пан‑африканских медиа, не только встал на сторону Израиля, но и, по сути, наказал ЮАР тарифами и сокращением помощи за попытку использовать механизмы международного права.

Южноафриканские политологи в своих интервью местной прессе связывают это в единый узел: давление по линии AGOA, задержка климатического финансирования, враждебная риторика вокруг мнимого «геноцида белых» в ЮАР и одновременные программы приёма белых южноафриканцев в качестве беженцев в США. Один из экспертов заметил, что «Вашингтон готов использовать язык гуманитарных прав, когда это отвечает его внутренней расовой и электоральной повестке, но закрывает глаза на разрушение Газы», называя это «перераспределением морали под интересы Белого дома».

В Южной Корее взгляд на американскую политику по Израилю и Палестине куда менее эмоционален и гораздо более прагматичен. Здесь через призму Ближнего Востока в первую очередь смотрят на то, как США перераспределяют ресурсы и внимание: сможет ли Вашингтон одновременно держать фокус на Иране, Украине, Китае и Корейском полуострове. В аналитических материалах корейских медиа с тревогой отмечается риск новой войны США с Ираном: комментаторы пересказывают западные статьи о том, что Трамп якобы «загнал себя в угол», нагнетая давление на Тегеран и не добившись уступок, и теперь или должен идти на непопулярную войну, или признавать провал. Для Сеула это не абстрактная дилемма: конфликт США–Иран грозит взрывом цен на нефть и новым витком глобальной нестабильности, а значит — ударом по экспортной модели корейской экономики.

Австралийская пресса тоже рассматривает возможную войну с Ираном прежде всего через призму экономического и регионального риска. В аналитике для инвесторов подчёркивается, что глобальные торговые шоки уже выталкивают мир к росту ниже 3%, а ещё один крупный военный кризис, инициированный Вашингтоном, может окончательно отбросить мировую экономику в состояние «долгой стагнации». Официальный Канберра на публике говорит осторожно, но в экспертной среде всё чаще звучит вопрос: «делает ли нас безопаснее то, что мы так тесно привязаны к военным авантюрам Вашингтона — от AUKUS до потенциального конфликта с Ираном?»

Третья связующая тема — обвальная эрозия доверия к США как к опоре мирового порядка при сохранении жёсткой зависимости от американской экономики, технологий и безопасности. Лучше всего это видно в Австралии. Здесь данные опросов стали почти канонической цитатой: более двух третей австралийцев не доверяют Трампу «делать правильное» на мировой арене; около трети называют его «главной угрозой миру» — выше, чем Путина или Си. В то же время поддержка самого американо‑австралийского союза остаётся высокой. Аналитики из университетских центров и think‑tank’ов объясняют это парадоксально просто: «мы боимся не только Америки Трампа, но и мира без американских гарантий, где Китай останется один на один с регионом».

Южная Африка по отношению к США уже давно живёт в другой логике: здесь иллюзий относительно «ответственного лидерства» Вашингтона почти не осталось. Колонки в южноафриканских газетах описывают нынешнюю политику США как «управляемую краткосрочными интересами» и «избирательным применением ценностей». Один из собеседников издания IOL привёл это к формуле: «Соединённые Штаты признают только таких союзников, которые не задают вопросов». В этом контексте позиция Претории — от ICJ по Израилю до сотрудничества с БРИКС — подаётся как сознательный выбор в пользу «многополярности», даже если он несёт собой экономические издержки.

Южная Корея стоит между двумя этими полюсами. С одной стороны, структура безопасности и экономики страны по‑прежнему глубоко завязана на США: от военной базы с американскими войсками до критической зависимости корейских чипмейкеров от американского рынка и американского же экспортного контроля. С другой — корейские экономические аналитики всё чаще пишут о том, что «Америка как источник предсказуемости исчезает». В одном из недавних обзоров для корейских инвесторов обозреватель формулирует это так: «250‑летие американской государственности страна встречает более разорванной внутренне, чем когда‑либо, а её международная роль переходит от архитектора правил к игроку, который рвёт контракт всякий раз, когда ему это выгодно». Одновременно корейские авторы подчеркивают необходимость «стратегической автономии», но в практических рекомендациях пока сводят её к диверсификации экспортных рынков и ускоренному продвижению корейских компаний в Европу и Юго‑Восточную Азию, а не к пересмотру военного союза.

Четвёртая общая тема — доллар и финансовое измерение «Америки прежде всего». В Южной Африке этому уделяют особенно много внимания: там отмечают, что ослабление доллара в 2025 году стало одним из факторов неожиданного укрепления ранда и временного облегчения долгового давления. Однако те же аналитики предупреждают: падение доверия к доллару как к нейтральной мировой валюте из‑за произвольных тарифов и санкций может в среднесрочной перспективе ударить по развивающимся странам ещё сильнее, чем нынешние шоки, если мир распадётся на несколько валютно‑финансовых блоков.

Австралийские экономические колонки говорят о том же, но более сухим языком: глобальная тарифная война, разогреваемая Вашингтоном, уже вынуждает международные организации пересматривать прогнозы роста в сторону понижения. OECD прямо списывает часть ухудшения перспектив Австралии и США на «усиление торговых барьеров и политической неопределённости», а местные комментаторы добавляют к этому, что «инфляция в Австралии становится вчерашней проблемой не потому, что мы её победили, а потому, что торговые шоки Трампа грозят принести куда более серьёзное замедление».

Для корейских наблюдателей доллар — в первую очередь индикатор глобального спроса на риск и экспортный спрос. Специализированные южноафриканские и южнокорейские площадки, отслеживающие индекс доллара, предупреждают: сочетание тарифного шока и гигантских дефицитов бюджета США делает американскую валюту всё менее предсказуемой, а значит, выталкивает инвесторов в золото и альтернативные активы. Но, как нередко подчёркивается в корейских колонках, «миру пока не к кому бежать из доллара»: Китай не готов брать на себя роль гаранта, Европа разобщена, а остальному миру не хватает масштаба.

Пятая линия, на которой сходятся все три страны, — это отношение к самой идее американского лидерства и «мирового порядка без США». Здесь почти дословно повторяются формулировки, прозвучавшие недавно на Западе: если раньше вопрос звучал как «может ли кто‑то заменить Америку», то теперь — «выживет ли мир без опоры на неё». В австралийских и корейских текстах всё чаще цитируют высказывания европейских лидеров и канадского премьера, говоривших о том, что послевоенный порядок под американской эгидой фактически закончился, а взамен мир получил «фрагментированное поле сделок и сфер влияния». Это, по мнению южнокорейских аналитиков, делает работу малых и средних держав вроде Кореи или Австралии гораздо труднее: они вынуждены постоянно балансировать, а не просто выбирать «сторону истории».

Южноафриканская перспектива здесь другая: для многих южноафриканских авторов именно крах однополярного лидерства США открывает историческое окно для Глобального Юга — от судебных исков в Гааге до новых форматов БРИКС и африканской интеграции. В колонках можно встретить и прямую полемику с западными страхами: «то, что в Вашингтоне и Брюсселе называют хаосом, для нас — шанс наконец‑то говорить своим голосом», — пишет один из комментаторов, сопоставляя давление США на ЮАР с историей санкций против апартеидного режима, когда, наоборот, именно Вашингтон долго сопротивлялся жёстким мерам.

Если свести всё это воедино, картина выглядит так. В Южной Корее, Южной Африке и Австралии об Америке сегодня говорят много и нервно, но по‑разному. В Австралии главный вопрос — как сохранить союз, минимизируя ущерб от «трампизации» американской политики; здесь тон задают опросы общественного мнения и бывшие министры, призывающие к «осторожному дистанцированию», не разрывая альянс. В Южной Африке США всё больше видят не как гаранта чего‑либо, а как ещё одну сверхдержаву, играющую жёстко и избирательно; здесь доминирует риторика сопротивления и «морального вызова» Вашингтону, даже ценой экономических потерь. Южная Корея же остаётся в самой сложной позиции: она всё ещё крайне зависима от американских гарантий и технологий, но уже перестаёт верить в США как в предсказуемого стража порядка и вынуждена строить стратегию на предположении, что Америка может в любой момент резко сменить курс — от тарифов до войн.

Общий знаменатель у всех трёх стран один: мир привыкает к мысли, что Америка больше не «центр тяжести», а крупный источник риска. Но при этом ни Южная Корея, ни Южная Африка, ни Австралия не готовы — и, по сути, не могут — просто выйти из орбиты США. Поэтому сегодняшние разговоры о Вашингтоне в Сеуле, Претории и Канберре — это не столько обсуждение внешнего игрока, сколько болезненный поиск ответа на вопрос: как жить в мире, где самая сильная держава мира одновременно и незаменима, и всё менее надёжна.

❮ ❯

«Тарифы, Иран и доверие к Вашингтону: как мир спорит с возвращающейся Америкой Трампа»

В конце февраля 2026 года обсуждение США в зарубежной прессе снова вращается вокруг знакомого набора имен и тем: Дональд Трамп, новые пошлины, Верховный суд, угроза удара по Ирану, трансатлантические трения. Но тон этих дискуссий заметно иной, чем в его первый срок: меньше шока, больше холодного расчета и усталого скепсиса. Германия, Австралия и Китай смотрят на Вашингтон с разной дистанции и с разными интересами, но в их колонках и комментариях ясно проступает общий мотив: мир привык жить с нестабильной Америкой и теперь оценивает США прежде всего через призму собственных интересов, а не вечных деклараций о «лидерстве свободного мира».

Одним из главных поводов стал вердикт Верховного суда США от 20 февраля: суд признал так называемые «взаимные» (reciprocal) тарифы Трампа, введенные на основе закона об международных чрезвычайных экономических полномочиях (IEEPA), незаконными. Китайские деловые медиа подробно разбирают, что суд указал на отсутствие в IEEPA любых упоминаний тарифов и пошлин и сослался на принцип «ясного мандата» и «major questions doctrine»: президент не вправе в одиночку менять глобальную торговую архитектуру без явного разрешения Конгресса. В аналитическом обзоре на финансовом портале JRJ подчеркивается, что под удар попали и так называемые «фентаниловые тарифы», где для Китая была установлена ставка 20%, а также глобальные «взаимные» тарифы, принесшие бюджету США, по оценкам, свыше 130 млрд долларов сбора. При этом ключевой вопрос — возврат уже уплаченных пошлин — Верховный суд фактически спустил на нижестоящие суды, что, по китайским оценкам, делает «автоматический полный возврат маловероятным». Импортерам, в том числе китайским, предлагают готовиться к долгим судебным процедурам, чтобы вернуть хотя бы часть денег. Именно здесь в китайском дискурсе ярче всего проявляется прагматизм: не столько торжество «победы над Трампом», сколько подробный разбор, как выжать максимум из сложившейся юридической ситуации и какие отрасли (от химии до электроники) могут выиграть от частичного смягчения тарифного давления. (stock.jrj.com.cn)

В Германии тема тарифов и Верховного суда вписывается в более широкий разговор о хрупком экономическом оживлении. В аналитике деловой прессы всплеск Ifo‑индекса в феврале — до 88,6 пункта — рассматривается как «сигнал возможного разворота» после нескольких лет стагнации; но в той же полосе рядом стоит напоминание: «если бы не Трамп». Как пишет, к примеру, издание Welt, немецкая промышленность — прежде всего машиностроение — уже ощутила на себе издержки американских пошлин, даже несмотря на то, что электроиндустрия показывала рекордный экспорт в 2025 году. Новый виток тарифной неопределенности, включая объявленные Трампом «замещающие» 10‑процентные глобальные пошлины уже по другой правовой базе, немцы воспринимают не как временный шум, а как структурный фактор риска. Экономисты, комментирующие данные Ifo, подчеркивают, что без «глубокой внутренней реформы» Германии любой внешний шок, исходящий из Вашингтона, способен вновь затянуть экономику в стагнацию. В отличие от периода торговой войны 2018–2019 годов, тон немецких комментаторов сейчас куда менее морально‑идеологический и гораздо более технологический: вопрос не в том, «прав ли Трамп» по отношению к Китаю, а в том, как европейскому экспортеру выжить между американским протекционизмом и азиатской конкуренцией. (welt.de)

Австралийский угол зрения в части тарифной повестки менее громкий, но схожий по логике. Местные аналитические обзоры мировых рынков описывают решение Верховного суда США как удар не столько по Китаю, сколько по предсказуемости американской экономической политики. Австралийские комментаторы, работающие на розничного инвестора, рассматривают ситуацию прежде всего через призму глобальных потоков капитала: если Белый дом может в один день потерять право на один пакет пошлин и тут же попытаться ввести другой — на основе иной статьи торгового законодательства, — это сигнал о том, что подлинным «регулятором» рынков становится не закон, а внутриполитический цикл в Вашингтоне. В обзорах финансовых компаний Трамп предстает фигурой, чьи шаги по тарифам, как и угроза «новых 10% пошлин по соображениям нацбезопасности», являются частью предвыборной борьбы и одновременно инструментом давления в других направлениях — от Китая до союзников по альянсу. (acy.com)

Вторая крупная тема, объединяющая сразу несколько стран, — резкое обострение вокруг Ирана. В региональных и китайских обзорах цитируется обеспокоенность: американские источники сообщают, что администрация Трампа рассматривает вариант «ограниченного удара» по Ирану, если в ближайшие недели не будет достигнуто соглашение по ядерной программе, в то время как иранская сторона грозит ответить по американским базам в регионе. Китайский МИД, отвечая на вопрос арабского телеканала на недавнем брифинге, отреагировал ожидаемо, но примечательно: официальный представитель Мао Нин вновь подчеркнула, что Пекин выступает против любых шагов, ведущих к эскалации, и призывает уважать «законные озабоченности всех сторон» и вернуться к диалогу. В этом заявлении, опубликованном на сайте посольства Китая в США, американская линия фактически не называется по имени, но контекст очевиден: Пекин позиционирует себя как сторонника стабильности и многосторонних договоренностей на фоне образа Вашингтона как державы, готовой использовать силу для давления в переговорах. (us.china-embassy.gov.cn)

Европейская реакция на риск удара по Ирану во многом проходит через призму недавней Мюнхенской конференции по безопасности, на которой американская делегация пыталась уверить союзников, что «трансатлантическая эпоха не окончена». Выступление госсекретаря Марко Рубио, который в Мюнхене подчеркивал, что США не стремятся к разрыву с Европой, а хотят «обновленного союза с сильной Европой», воспринимается европейскими комментаторами как попытка убедить в стабильности партнера, чьи реальные действия — от тарифов до Ирана — читаются как провоцирующие нестабильность. Немецкие аналитики отмечают, что риторика «обновленного союза» плохо сочетается с односторонним подходом к санкциям и военным угрозам, а также с фактическим игнорированием европейских интересов в ядерной сделке с Ираном. Для Берлина и Парижа, еще недавно пытавшихся спасать СВПД (ядерную сделку) в противовес Вашингтону, нынешняя американская линия выглядит продолжением старого сюжета: США принимают решения, последствия которых в первую очередь ложатся на плечи европейских соседей региона, от миграционных волн до энергетической турбулентности. (zh.wikipedia.org)

Третья пересекающаяся тема — внутреннее состояние самой Америки и вопрос доверия к ее политической системе. Здесь интересен срез всех трех стран. Австралийские рыночные аналитики связывают раскол в Федеральной резервной системе по поводу сроков и масштабов возможного снижения ставок с политической неопределенностью: данные по инфляции вроде бы дают пространство для смягчения, но заседания ФРС сопровождаются демонстративно взвешенной риторикой на фоне угрозы новых бюджетных кризисов и неожиданной тарифной политики Белого дома. Китайские обзоры экономики США обращают внимание на то, что даже после окончания недавней остановки работы федерального правительства — Конгресс смог принять временный бюджет только в начале февраля — доверие к способности Вашингтона управлять экономикой без постоянных «shutdowns» и крайних политических маневров остается низким. (acy.com)

В Германии внутренние американские сюжеты читаются через призму трансатлантического партнерства. Немецкая пресса подробно пересказывает новые социологические опросы в США, где рейтинг Трампа, по данным CNN/SSRS, падает до 36%, а лишь треть опрошенных считает, что он уделяет внимание правильным приоритетам, прежде всего экономике и стоимости жизни. Для немецкого читателя это сигнал двойственного толка. С одной стороны, снижающаяся поддержка президента, чья политика воспринимается в Берлине как источник внешних шоков, кажется потенциально позитивной. С другой — в колонках все чаще звучит мысль, что даже смена администрации не гарантирует возвращения к «старой нормальности»: республиканско‑демократический раскол, повторяющиеся бюджетные кризисы, суды, ограничивающие власть Белого дома, — всё это делает американскую политику мало предсказуемой в среднесрочной перспективе. (theamericanroulette.com)

Китайское публичное пространство, напротив, подчеркивает институциональную сторону недавних событий: решение Верховного суда по IEEPA преподносится как пример того, что даже «сильный президент» в США в конечном итоге ограничен системой сдержек и противовесов. В китайских комментариях это часто ставится в контраст с собственным политическим устройством — но не обязательно в само‑критическом ключе, а скорее как иллюстрация того, что системная предсказуемость может достигаться разными путями. Авторы экономических обзоров на китайских сайтах аккуратно используют американский пример для того, чтобы подчеркнуть: опора исключительно на «административные» рычаги во внешней торговле делает страну уязвимой для судебных решений и политического маятника. Для китайской аудитории это одновременно аргумент в пользу укрепления собственной правовой и институциональной базы и напоминание о рисках чрезмерной зависимости от рынка США. (stock.jrj.com.cn)

Наконец, в тени громких заголовков о тарифах и Иране заметно тихое, но важное расхождение в культурно‑политической повестке. Китайская дипломатия в эти дни активно продвигает образ собственной мягкой силы, используя ажиотаж вокруг празднования китайского Нового года по всему миру: в комментариях МИД подчеркивается, что десятки стран отмечают праздник, туристический поток в Китай во время длинных каникул вырос в разы, а иностранные гости «через весенние фестивали знакомятся с китайской культурой». В этом дискурсе Соединенные Штаты фигурируют почти только как контекст: заявление опубликовано на сайте посольства в Вашингтоне, но речь идет о Китае как о магните для туристов и как о поставщике глобальной культурной повестки. Получается любопытный контраст: Америка обсуждается как источник рисков, Китай говорит о себе как об источнике праздника и стабильности. Для Пекина это возможность подчеркнуть: в то время как США раздают тарифы и рассматривают удары по Ирану, Китай предлагает миру «общий праздник» и экономическое сотрудничество. (us.china-embassy.gov.cn)

Если попытаться свести эти разнородные голоса в единый контур, то картина выглядит так. Германия переживает за свою промышленность и безопасность, оценивая Вашингтон в координатах «шока спроса» и «шока безопасности»; Австралия смотрит на США как на центральный, но все менее надежный якорь мировой финансовой системы; Китай одновременно выступает прагматичным расчетчиком выгод и рисков американских решений и продвигает собственный образ более предсказуемого партнера и культурной супердержавы. Общий знаменатель — снижение идеализации США. Ведущие страны говорят об Америке как о важном, но проблемном элементе мировой системы, за действиями которого нужно внимательно следить, страховаться и, по возможности, использовать открывающиеся юридические и экономические «окна возможностей». Так выглядит мир, в котором с США уже не спорят о ценностях, а “торгуются” о рисках и выгодах.

❮ ❯

Вашингтон под прицелом: как ЮАР, Россия и Южная Корея сейчас смотрят на США

В конце февраля 2026 года Соединённые Штаты одновременно присутствуют в заголовках очень разных изданий — от южноафриканских порталов до российских аналитических сайтов и южнокорейских деловых газет. Но это уже не классический разговор о «лидере свободного мира»: обсуждают, прежде всего, то, как внутренняя политика Вашингтона бьёт по внешним партнёрам, как меняется сама американская демократия и насколько устойчив американский финансово‑экономический центр притяжения. На стыке этих сюжетов складывается удивительно цельный международный портрет США: страна, обладающая колоссальным весом, но всё меньше воспринимаемая как предсказуемый и надёжный партнёр.

Один из ключевых поводов для обсуждения в ЮАР и в шире африканской прессе — февральское решение Верховного суда США, признавшего незаконными ряд импортных пошлин, введённых Белым домом по закону о чрезвычайных экономических полномочиях (IEEPA). Именно на эту правовую базу в 2025 году опирались и тарифы в отношении южноафриканского импорта. Африканский аналитический ресурс Fatshimetrie прямо пишет, что 30‑процентные пошлины, введённые в августе 2025 года, по оценке властей ЮАР, грозили снижением роста ВВП на 0,4 процентного пункта и потерей до 30 тысяч рабочих мест, а правительству пришлось вводить временную систему поддержки работодателей, чтобы амортизировать удар по занятости. Теперь же тот же портал рассматривает вердикт Верховного суда как шанс для ЮАР и континента «пересмотреть условия торговли с США» и как напоминание, что правовая система Вашингтона может, парадоксальным образом, стать защитой от собственных протекционистских инстинктов Белого дома. В южноафриканском дискурсе это соседствует с критикой самой логики: почему судьба десятков тысяч рабочих мест в Претории должна зависеть от внутреннего спора американских ветвей власти о границах президентских полномочий? (fbroker.kz)

Там же, в южноафриканской прессе и заявлениях политиков, снова всплывает более широкая тема: политизация помощи и финансовых потоков со стороны США. В 2025 году администрация Дональда Трампа заморозила практически всю двустороннюю помощь ЮАР, включая крупнейшую в мире программу борьбы с ВИЧ/СПИДом PEPFAR. Американские и африканские репортажи описывали увольнения тысяч медработников и закрытие специализированных клиник, работавших на средства USAID. Само южноафриканское обсуждение на уровне партий и гражданского общества вращалось вокруг вопроса: насколько допустимо, что перемены во внутренней политике США — от смены президента до борьбы в Конгрессе — мгновенно ставят под угрозу жизнеобеспечение миллионов людей в другой стране. Депутат от Inkatha Freedom Party в парламентских дебатах о прекращении помощи подчёркивал, что Вашингтон действует «в рамках своего суверенитета», и именно поэтому ЮАР обязана столь же суверенно выстраивать ответ — так, чтобы защитить самых уязвимых, не ставя внутреннюю устойчивость в зависимость от воли зарубежного донора. (clickorlando.com)

К этому пласту добавляется тревога по поводу климатического финансирования. Африканский климатический совет со ссылкой на Bloomberg описывает, как США в 2025 году фактически заблокировали утверждение 500‑миллионного пакета «зелёных» инвестиций для южноафриканской энергетики в рамках Climate Investment Funds, который должен был «разблокировать» ещё около 2,1 млрд долларов со стороны многосторонних банков. Речь идёт о ключевом элементе перехода от угля к чистой энергетике. Откладывание и возможная отмена этих средств в ЮАР трактуются не как технический эпизод, а как часть более широкой линии Вашингтона: выход из многосторонних климатических механизмов и сокращение участия в климатических фондах. Авторы подчёркивают, что для стран вроде ЮАР это не абстрактная дипломатия, а вопрос того, кто и на каких условиях профинансирует болезненную трансформацию экономики. США, таким образом, оказываются в южноафриканском взгляде одновременно жизненно важным, но капризным кредитором, который может внезапно отключить финансовый кислород. (africc.org)

Южноафриканский дискурс об Америке в последние месяцы формируется и вокруг политически взрывной темы — инициативы Вашингтона по приёму в качестве беженцев белых южноафриканцев, прежде всего африканеров, под предлогом «геноцида» фермеров. Программа Mission South Africa, запущенная в феврале 2025 года, была воспринята в Претории как прямое вмешательство во внутренние дела и попытка переписать постапартеидную повестку земельной реформы в расовых терминах. Официальная позиция президента Сирила Рамапосы, изложенная в ответе на программу, заключается в том, что белое меньшинство не испытывает преследований, которые подпадали бы под критерии беженства, а риторика «геноцида белых» полностью дискредитирована исследованиями. На этом фоне особый резонанс получило изгнание бывшего посла ЮАР в США Эбраима Расула: в марте 2025 года госсекретарь Марко Рубио объявил его персоной нон грата за обвинения в адрес Трампа и южноафриканского миллиардера Илона Маска в продвижении белого превосходства. В южноафриканских комментариях этот шаг рассматривался как наказание за попытку называть американскую политику рассывания страхов своими именами; Конгресс профсоюзов пообещал Расулу «геройскую встречу» дома, а оппозиционная партия Congress of the People и вовсе предлагала выслать поверенного в делах США в ответ. Для южноафриканской аудитории эти эпизоды подтверждают: вопрос расы и исторической несправедливости — не просто внутренняя боль ЮАР, но и поле борьбы за интерпретацию в глобальном дискурсе, где Вашингтон пытается навязать своё прочтение. (en.wikipedia.org)

На этом фоне решение администрации Трампа не приглашать Южную Африку на саммит G20 в Майами в декабре 2026 года выглядит в южноафриканских и общеафриканских анализах как кульминация охлаждения. Официальное обоснование — «обращение с африканерами» и спор о передаче ЮАР прав на проведение саммита — подаётся как пример того, как Вашингтон превращает многосторонние площадки в инструмент двустороннего давления. Для многих комментаторов в Претории это сигнал, что «глобальный Юг» может быть исключён из клубов, когда повестка Белого дома вступает в конфликт с локальными дебатами о расовой справедливости и земельной реформе. (en.wikipedia.org)

Если из Кейптауна на США смотрят через призму неравенства и зависимости, то из Москвы — прежде всего через призму стратегического соперничества, которое в 2026 году приобретает непривычные оттенки. Российские СМИ и официальные комментарии в феврале обсуждают не столько привычную конфронтацию, сколько сложную и противоречивую попытку нормализации отношений на фоне возвращения Дональда Трампа в Белый дом. Министерство иностранных дел России в недавнем заявлении признаёт, что «процесс нормализации российско‑американских отношений идёт непросто», хотя обе стороны декларируют заинтересованность, а президенты договорились о «высоком темпе работы» и недопущении перерастания расхождений в прямую конфронтацию. Для российской аудитории это двойной сигнал: с одной стороны, Кремль показывает, что готов разговаривать с Белым домом о снятии части санкций, о сотрудничестве по сырьевым рынкам (вплоть до готовности наращивать поставки алюминия и редкоземельных металлов в США), с другой — подчёркивает, что ключевой узел остаётся прежним: урегулирование конфликта вокруг Украины. Российские аналитики и пресс‑секретарь президента Дмитрий Песков открыто увязывают перспективы улучшения отношений с последовательностью шагов по такому урегулированию. (fontanka.ru)

Не менее показательно, как российские эксперты обсуждают американскую внутриполитическую турбулентность, влияющую на внешнюю силу США. Одна из недавних аналитических статей, посвящённая массовым сокращениям в редакции The Washington Post, рассматривает кризис медиа не как частную проблему издания, а как «симптом институционального кризиса, затрагивающего архитектуру демократического дискурса» в США. Речь идёт не только о судьбе «эпохи больших редакций», но и о том, как коммерциализация и политизация медиарынка подрывают способность американского общества к осмысленной дискуссии — а значит, по российской логике, и легитимность США претендовать на роль морального арбитра в международных делах. Такая трактовка ложится на благодатную почву: официальная Москва давно утверждает, что американская демократия деградирует, а потому обвинения Вашингтона в адрес России по поводу прав человека и свободы слова носят лицемерный характер. (bakunetwork.org)

При этом российский финансовый дискурс очень внимательно следит за американскими экономическими решениями, особенно там, где они затрагивают глобальную торговлю и цены на сырьевые товары. Недавний обзор казахстанско‑российского брокера, активно цитируемый в постсоветском инфопространстве, подробно анализирует последствия февральского решения Верховного суда США об отмене импортных пошлин и последовавшей реакции Белого дома. По оценке аналитиков, ключевой драйвер для рынков — то, что президент Трамп в ответ на поражение в суде объявил о введении «глобального тарифа» сначала в 10, а затем в 15 процентов, используя другие полномочия в сфере торговли. Для российского читателя это история не только о юридических тонкостях американского права, но и о непредсказуемости Вашингтона как экономического партнёра: вчера тарифы объявляются незаконными, сегодня тот же Белый дом находит обходной путь. В такой картине мир, зависящий от доллара и доступа к американскому рынку, оказывается заложником внутренней политико‑правовой борьбы в США. (fbroker.kz)

Южная Корея же в последние недели смотрит на США прежде всего через финансово‑экономическую призму, но ракурс здесь совсем иной, чем в Москве и Претории: Вашингтон остаётся главным ориентиром и центром притяжения, но уровень тревоги по поводу его устойчивости заметно вырос. Корейские деловые и учебные блоги, разбирающие февральские газеты, рассказывают читателям о резких колебаниях мировых рынков на фоне выдвижения нового кандидата на пост председателя Федеральной резервной системы — члена Совета ФРС и бывшего внешнего директора американской «Купанг Inc.» Кевина Уорша. Южнокорейские авторы обращают внимание на то, что сразу после его номинации он подал в отставку с поста независимого директора в Купанге, а рынки восприняли назначение как сигнал к укреплению доллара и снижению привлекательности «защитных» активов: золото, серебро и криптовалюты обвалились, биткоин опустился ниже 80 тысяч долларов. В корейском дискурсе это подаётся как иллюстрация колоссального влияния американской денежно‑кредитной политики на судьбу национальных корпораций, инвестирующих в США, и на стратегию домохозяйств, активно вкладывающих в криптоактивы и драгоценные металлы. (moneymaker1000.com)

Интересно, что в корейских комментариях мало кто ставит под сомнение саму центральность США в глобальной финансовой архитектуре — наоборот, обсуждается, как к ней лучше адаптироваться. Авторы советуют частным инвесторам учитывать возможную смену цикла ФРС: если новый глава будет менее агрессивен в понижении ставок, чем ожидалось, доллар останется сильным дольше, а значит, уязвимы окажутся акции экспортёров развивающихся стран и высокорискованные активы. На фоне этого корейская дискуссия практически не касается американской политической поляризации как таковой: внутренние бури в Вашингтоне важны лишь постольку, поскольку определяют траекторию доллара и процентных ставок.

При всём различии трёх оптик — южноафриканской, российской и южнокорейской — в них просматриваются общие темы. Во‑первых, это ощущение повышенной непредсказуемости США. Для ЮАР это выражается в том, что от решения суда или указа президента в Вашингтоне зависят тарифы, судьба программ по ВИЧ и климатическое финансирование; для России — в том, что США за несколько лет прошли путь от максимального давления к попыткам «нормализации», при этом легко меняя тон в зависимости от внутриполитического цикла; для Южной Кореи — в нервозности рынков при каждом намёке на смену руководства ФРС, когда за одним днём новостей следуют десятки миллиардов долларов переоценки активов.

Во‑вторых, во всех трёх случаях американская внутренняя политика перестаёт восприниматься как нечто отдельное от внешней. ЮАР видит, как внутренняя борьба вокруг расовых вопросов и идеологические установки администрации Трампа выливаются в программы приёма «белых беженцев» и в дипломатические скандалы, влияющие на её имидж и участие в G20. Россия с интересом фиксирует, как кризис в американских медиа и суды над торговой политикой подтачивают базовые институты, давая Москве аргументы о «двойных стандартах». Южная Корея через призму ФРС осознаёт, что исход политических процессов в США определяет стоимость кредитов и сбережений для корейских семей.

И, наконец, третья общая линия — рост стремления к автономии, но на разных уровнях. В южноафриканских текстах и выступлениях политиков всё чаще звучит мотив необходимости «диверсифицировать торговых партнёров» и не полагаться исключительно на американские программы помощи, будь то в сфере здравоохранения или энергетики. Российская элита продолжает риторику «суверенизации», используя каждый американский шаг — от тарифов до медийного кризиса — как аргумент в пользу переориентации экономических и политических связей на «незападный» мир. Южная Корея, менее склонная к геополитическим разрывам, говорит об автономии в более технократическом ключе: хеджирование рисков, диверсификация портфелей, повышение устойчивости национальных компаний к американским циклам.

В итоге складывается парадоксальный образ: Америка по‑прежнему остаётся основным источником глобальных импульсов — финансовых, политических, идеологических, — но всё меньше воспринимается как гарант стабильности. Для ЮАР это партнёр, чья помощь может спасти миллионы жизней, но чьё политическое руководство способно в одночасье перекрыть этот поток. Для России — соперник и одновременно необходимый участник любых серьёзных переговоров о войне и мире, от которого зависят и цены на сырьё, и параметры санкций. Для Южной Кореи — центр мировой валютной системы, от решений которого дрожат азиатские биржи и судьбы технологических гигантов.

Эти три оптики, будучи столь различными по исходным интересам и идеологическим установкам, сходятся в одном: будущее отношений с США, по их мнению, уже нельзя строить, исходя из представления о Вашингтоне как о надёжном и последовательном «якоре» мировой системы. Скорее, США становятся мощным, но капризным узлом глобальной сети, к сигналам которого нужно постоянно адаптироваться, одновременно выстраивая собственные механизмы защиты от американских решений, принимаемых далеко за пределами Претории, Москвы или Сеула. И именно это, а не только конкретные скандалы, тарифы или назначения, сегодня формирует тон дискуссий о Соединённых Штатах в самых разных уголках мира.

❮ ❯

Как мир видит Америку сегодня: давление ради мира в Украине, новая торговая война и тревоги по поводу...

Вокруг Соединённых Штатов снова закручивается узел ожиданий, страхов и расчетов. В Украине, Южной Корее и Китае США одновременно воспринимаются как незаменимый архитектор безопасности и главный источник нестабильности. На этом перекрёстке сошлись сразу несколько линий напряжения: американское давление по украинскому урегулированию, торгово-тарифная эскалация с мировыми партнёрами, дискуссия о роли Вашингтона в Азии и судьбе американо-китайских отношений. Каждая страна смотрит на Вашингтон через свои травмы и интересы, но во всех трёх прослеживаются общие мотивы: усталость от американской однополярности, страх перед внезапными разворотами Белого дома и попытка выжать максимальную выгоду из американской силы, не попав под её удары.

Самый эмоциональный и экзистенциальный сюжет – американская роль в поисках мира для Украины. Украинская пресса и эксперты внимательно следят за трёхсторонним форматом переговоров Украина–США–Россия, от Абу-Даби и Женевы до планируемого нового раунда «в районе 27 февраля» 2026 года, о котором недавно говорил глава Офиса президента Кирилл Буданов. Украинские источники описывают это как шанс, но одновременно и как источник жёсткого давления: в интервью AFP президент Владимир Зеленский прямо признал, что из Вашингтона звучит требование пойти на территориальные уступки. «И американцы, и русские говорят, что если вы хотите, чтобы война закончилась завтра, убирайтесь из Донбасса», – цитировало его французское AFP, на что ссылались и украинские, и российские медиа. В Киеве это воспринимается как болезненное столкновение двух реальностей: без США не удаётся ни воевать, ни договариваться, но именно США, по оценкам части украинского общества, подталкивают к миру за счёт отказа от части территории.

На этом фоне украинские комментаторы делятся на два лагеря. Одни говорят о «неизбежном компромиссе под давлением союзников» и подчёркивают, что американская администрация Трампа, судя по утечкам и заявлениям, всё жёстче увязывает дальнейшую помощь с готовностью Киева «сделать болезненный шаг» ради прекращения огня. Другие напоминают, что общественное мнение в Украине остаётся крайне чувствительным к любым идеям «отказа от Донбасса», и предупреждают: если мир будет выглядеть как диктат извне, это подорвет легитимность не только власти, но и самой модели проамериканской ориентации. В этой дискуссии США одновременно фигурируют как гарант возможного послевоенного устройства (включая обещанную роль в мониторинге прекращения огня) и как сила, готовая торговаться украинскими территориями ради быстрого результата.

С другой стороны границы, в российской и шире евразийской информационной среде США по-прежнему выступают главным режиссёром происходящего вокруг Украины, но тон меняется: все чаще звучит мысль, что Вашингтон сам зашёл в стратегический тупик. Показательно, что резонанс в русскоязычных медиа получил текст обозревателя американского журнала The American Conservative Теда Снайдера, который призвал Запад смириться с тем, что «Украина не станет членом НАТО» и что путь к миру лежит не через максималистское давление, а через «дипломатию и компромиссы». Российские ресурсы вроде «РИА Новости» и «ИноСМИ» с готовностью подхватили эти тезисы, подчеркивая, что подобные голоса звучат уже внутри самих США, а не только в Москве. В популярной интерпретации это выглядит так: даже в Америке начинают понимать, что навязать России поражение руками Украины не удалось, и Вашингтон теперь сам ищет «выход с минимальными потерями имиджа».

Эта линия подпитывается сообщениями о том, что на закрытых встречах американские представители озвучивают удивительно амбициозные сроки мирного соглашения – вплоть до «марта 2026 года», по данным Reuters, цитируемым целым рядом СМИ. Для украинской аудитории такие временные рамки звучат как недостижимый идеал или опасная иллюзия, для российской – как подтверждение того, что США «спешат во что бы то ни стало закрыть украинский фронт», чтобы сосредоточиться на противостоянии с Китаем. В обоих случаях Америка предстает ключевым, но не всемогущим игроком, чьи внутренние ограничения – выборы, экономические проблемы, суды – тесно переплетены с вопросом войны и мира на востоке Европы.

В азиатской перспективе Россия и Украина отходят на второй план, уступая место другой оси – американо-китайскому соперничеству и его влиянию на региональную безопасность. В Пекине события последних недель – от выступления главы МИД КНР Ван И на Мюнхенской конференции по безопасности до новых торговых решений Белого дома – поднимают старую дилемму: делать ставку на долгую, пусть и конфликтную, коэволюцию с США или готовиться к затяжной конфронтации. На вопрос о перспективах двусторонних отношений Ван И вновь повторил тезисы, которые китайская дипломатия культивирует уже несколько лет: «Китай всегда рассматривает и выстраивает отношения с США с высоты ответственности перед историей, народом и миром», – напомнив о формуле Си Цзиньпина «взаимное уважение, мирное сосуществование и взаимная выгода». В своей речи он провёл резкую линию между двумя сценариями: один – если Вашингтон «объективно и рационально» воспримет возросшую мощь Китая и пойдёт на «прагматичную политику» без попыток «сдерживания и очернения», тогда «будущее – сотрудничество»; другой – если США продолжат линию на «разрыв цепочек, создание антикитайских блоков и подталкивание Тайваня к независимости», тогда «две страны скатятся к конфронтации». При этом Ван И, что особенно важно для китайской аудитории, подчеркнул: «Перспектива светлая», потому что иной устойчивой архитектуры мира, кроме как на основе этих принципов, просто нет, и «вопрос лишь в том, какой выбор сделает Америка». В китайских комментариях к его выступлению доминирует осторожный оптимизм, смешанный с недоверием: многие отмечают, что Пекин демонстративно оставляет дверь открытой для «перезапуска» при Трампе, но настраивает общество на то, что США по-прежнему видят в Китае системного соперника.

Одновременно китайские экономические и деловые СМИ с тревогой анализируют новые торговые решения Вашингтона, прежде всего резкое объявление Дональда Трампа о повышении глобального базового тарифа с 10 до 15 процентов и подготовке пакета дополнительных «юридически безупречных» пошлин. Китайские обозреватели отмечают, что это прямой ответ на недавнее решение Верховного суда США, который признал часть прежних тарифных мер выходящими за рамки президентских полномочий, и что Трамп теперь пытается «переписать правила заново», не отказываясь от своей «тарифной идентичности». Китайский финансовый сегмент видит в этом очередной виток американской политики « America First», где суды и Конгресс становятся не противовесом, а инструментом перенастройки курса. Для Пекина это сигнал: торговое давление – не временная аномалия, а структурная часть американской стратегии сдерживания.

Эти шаги Вашингтона с тревогой воспринимаются не только в Китае, но и в Южной Корее, где зависимость экспортно ориентированной экономики от американского рынка и долларовой системы делает любую эскалацию тарифов болезненной. Южнокорейские обзоры отмечают двойственность: с одной стороны, Сеул объективно выиграл от прошлых раундов «декоуплинга» США и Китая, привлекая часть производственных цепочек и инвестиции; с другой – новая волна глобальных тарифов и возможная эскалация с Канадой и Мексикой, уже переросшая в полномасштабную торговую войну, подрывает прогнозируемость всей системы, на которой основано «корейское экономическое чудо». В корейском публичном дискурсе США всё чаще описываются как «союзник в безопасности и источник риска в экономике»: гарант ядерного зонтика перед Северной Кореей и одновременно страна, одним твитом президента способная перевернуть правила игры на мировых рынках.

Именно эта связка безопасности и непредсказуемости особенно заметна в южнокорейских обсуждениях американской политики в регионе. На фоне обострения иранского ядерного досье – американский спецпосланник заявляет, что Тегеран «примерно через неделю» может выйти на промышленные возможности по созданию бомбы – и продолжающегося кризиса в Украине, в Сеуле усиливаются страхи перед «распылением внимания Вашингтона». Комментаторы спорят, хватит ли у США политической и военной воли одновременно держать жёсткую линию против Ирана, сдерживать Россию и в то же время пресекать возможные провокации со стороны Северной Кореи и Китая. В корейской прессе всё чаще звучит мысль, что американская стратегия в Индо-Тихоокеанском регионе нуждается в «реальной, а не декларативной переоценке» и что Сеулу придётся больше вкладываться в собственный потенциал, даже не разрывая союза с Вашингтоном.

В самом же американском образе власти, который транслируется в эти страны, сейчас доминирует фигура Трампа второго срока – одновременно сильного и ослабленного. Китайские и корейские порталы подробно пересказывают данные опросов, показывающих падение рейтинга президента до района 39 процентов, высокую степень поляризации и недоверия к его «честности и умственной ясности», а также масштабное неприятие его тарифной и миграционной политики значительной частью общества. В одном из китайскоязычных обзоров, опубликованном на основе материала французского радио RFI, говорится, что предстоящие дни станут для Трампа «экзаменом» перед промежуточными выборами 2026 года: после того как Верховный суд заблокировал его «фирменные» тарифы, а демократы готовят бойкот послания «о положении страны», речь в Конгрессе превращается в арену борьбы за легитимность курса. В этих пересказах Америка меньше похожа на монолитную сверхдержаву и больше – на страну, расколотую по линии отношения к собственному президенту, что в Киеве, Сеуле и Пекине воспринимают и как риск, и как окно возможностей.

Интересно, что во всех трёх странах внимание приковано не только к внешнеполитическим заявлениям, но и к тому, как американская внутренняя динамика подтачивает её внешнюю мощь. В Китае и Южной Корее подчёркивают, что даже ключевые внешние решения – введение тарифов, остановка работы правительства и затем скорое принятие временной бюджетной сделки в Конгрессе для окончания шатдауна – выглядят как заложники внутренних партийных столкновений. В Украине и вокруг неё многие задаются вопросом, насколько надёжны гарантии Белого дома, если через два года ситуация в Вашингтоне может кардинально измениться в результате очередного электорального цикла. Эта усталость от американской «цикличной непредсказуемости» – мотива, который раз в несколько лет меняет курс, но требует от союзников стратегической верности, – редкий общий знаменатель для столь разных стран.

И всё же, несмотря на критику и усталость, альтернативы американскому участию почти никто всерьёз не предлагает. Украинские чиновники одновременно возмущаются давлением по Донбассу и подчеркивают, что считают роль США в мониторинге возможного прекращения огня «очень важным результатом» переговоров. Китайский министр иностранных дел говорит, что, как бы ни развивалась конфронтация, «перспектива американо-китайских отношений в конечном счёте светла», потому что только «взаимное уважение и сотрудничество» двух держав может обеспечивать глобальную стабильность. Южнокорейские авторы предупреждают о тарифных и военных рисках, но не ставят под сомнение фундаментальную ценность альянса, особенно на фоне непредсказуемости КНДР.

В этом и заключается парадокс современного восприятия США: они одновременно слишком сильны, чтобы мир мог их игнорировать, и слишком нестабильны, чтобы на них можно было полностью опереться. Для Украины это означает необходимость постоянно балансировать между благодарностью за поддержку и сопротивлением давлению идти на уступки. Для Китая – тонкую игру между демонстрацией открытости к «кооперации» и подготовкой к худшему сценарию конфронтации. Для Южной Кореи – жизнь в мире, где гарант безопасности всё чаще становится главным источником экономической неопределённости. Во всех этих странах наблюдают за Америкой не как за далёкой сверхдержавой, а как за фактором, ежедневно влияющим на цену хлеба, курс валюты, вероятность войны и шанс на мир. Именно поэтому любой жест Вашингтона, от новых тарифов до полушёпотом озвученных сроков мира в Украине, становится предметом пристального анализа – и надежд, и страхов одновременно.

❮ ❯

Тень Венесуэлы и усталость от Америки: как Германия, Россия и Турция сегодня смотрят на США

В феврале 2026‑го образ США за рубежом формируется не одной темой, а целым узлом событий: военным вмешательством в Венесуэле, жёстким поворотом внешней политики Вашингтона, замедлением американской экономики и тем, как новая администрация говорит с миром — особенно с Европой и глобальным Югом. Германия, Россия и Турция реагируют на эти процессы по‑разному, но их дискуссии неожиданно сходятся в нескольких ключевых точках: тревога по поводу односторонних силовых акций США, растущее недоверие к «американскому лидерству» и прагматичный интерес к доллару и американской экономике, от которой они по‑прежнему зависят.

Первый и самый острый нерв — январская интервенция США в Венесуэле. Немецкое, российское и турецкое медиапространство обсуждает её не как локальный эпизод в Латинской Америке, а как симптом более широкой американской готовности обходить международное право. В Германии эта тема накладывается на болезненное охлаждение трансатлантических отношений; в России — на давнюю линию о «гегемонии США»; в Турции — на прагматичный, почти циничный вопрос: что это значит для мировой турбулентности, цен на нефть и курса доллара.

Вокруг Венесуэлы в Германии развернулась нетипично жёсткая дискуссия. Реакции партий в Бундестаге оказались расколоты: представитель ХДС/ХСС по внешней политике представил свержение Мадуро как «обнадёживающий сигнал» для Венесуэлы, тогда как руководители фракций СДПГ и «Зелёных» назвали действия США «серьёзным нарушением международного права» и потребовали, чтобы правительство ФРГ зафиксировало именно такую юридическую оценку. Лидер Левой партии пошёл ещё дальше, обвинив Дональда Трампа в «государственном терроризме», тогда как депутат от АдГ подчеркнул принцип невмешательства и призвал «выслушать американское обоснование удара» прежде, чем делать окончательные выводы, о чём сообщал обзор реакций немецких политиков на интервенцию, опубликованный Deutschlandfunk и систематизированный в статье «International reactions to the 2026 United States intervention in Venezuela» на Википедии. Это редкий случай, когда даже традиционные трансатлантисты в Берлине вынуждены лавировать между прошлой верностью США и юридическими рамками ООН. (en.wikipedia.org)

На этом фоне старый германо‑американский конфликт о ценностях и стиле политики США только обострился. Британская Financial Times в недавнем материале о «болезненном отчуждении» Германии от Соединённых Штатов цитирует фигуры старой западногерманской элиты — таких как бывший руководитель Мюнхенской конференции по безопасности Вольфганг Ишингер, — говорящих уже не о «кризисе», а о «предательстве» со стороны Вашингтона. Согласно этому анализу, Германия переживает глубинный ценностный разрыв с Америкой: от разочарования в Трампе до недоверия к новому правоконсервативному курсу и к манере, в которой американское руководство разговаривает с Европой через призму миграции, «цивилизационной» борьбы и христианского национализма. (ft.com)

Эмоциональный фон усилился после выступлений высших представителей нынешней американской администрации на Мюнхенской конференции по безопасности. Колонка в The Guardian, разбирая речъ госсекретаря Марко Рубио в Мюнхене, отмечает, что она была встречена европейцами как более мягкий вариант прошлогодней жёсткой риторики Дж.Д. Вэнса, но по содержанию несла всё тот же набор MAGA‑идей: скепсис к международным институтам, акцент на «белой христианской цивилизации», неприятие глобализма и миграции. Европейские лидеры, в том числе канцлер Фридрих Мерц и президент Франции Эмманюэль Макрон, в ответ публично дистанцировались от такого мировоззрения и вновь заговорили о необходимости «стратегической автономии Европы», вплоть до обсуждения независимого ядерного сдерживания. (theguardian.com) Для германской дискуссии это важно: критика США здесь всё меньше звучит как позиция «левых пацифистов» и всё больше — как позиция мейнстримного центра, обеспокоенного тем, что Америка толкает Европу в мир, в котором ей придётся опираться на собственные силы.

Немецкое общественное мнение подтверждает эту эволюцию. Опрос YouGov, о котором недавно писала The Guardian, показал резкое падение доли позитивно настроенных к США во всём западноевропейском поясе после серии провокационных шагов Вашингтона, включая громкий эпизод с попыткой «купить» Гренландию: в Дании 84% респондентов высказались о США неблагожелательно, во Франции — 62%, в Германии, Италии, Испании и Великобритании антипатия к Америке достигла худших показателей за последнее десятилетие. Из этого следует характерный для немецкой дискуссии вывод: военную и экономическую силу США не отрицают, но всё больше говорят, что Европа должна строить автономную политику, не полагаясь автоматически на Вашингтон. (theguardian.com)

В России обсуждение США традиционно окрашено антигегемонистской риторикой, но интервенция в Венесуэле и нынешняя линия Вашингтона дают этой риторике свежий материал. Официальные лица в Москве подчёркивают, что действия США в Каракасе укладываются в «длинный ряд незаконных смен режимов» — от Ирака до Ливии, — и пытаются использовать их для мобилизации глобального Юга против западных санкций и военной поддержки Украины. Факт, что в Германии и других странах ЕС теперь гораздо громче звучат слова о «нарушении международного права» со стороны США, российские комментаторы подают как подтверждение собственного нарратива: Запад, дескать, больше не может претендовать на моральную монополию.

Внутри самой России, где государственные медиа давно строят образ США как основного соперника, венесуэльская тема используется для того, чтобы показать: «им можно, а нам нельзя». На ток‑шоу и в колонках проводится параллель между американской операцией в Венесуэле и действиями России в Украине, с посылом о «двойных стандартах» и «праве сильного». При этом, в отличие от немецкой прессы, почти не звучит вопрос о юридических тонкостях или внутриполитических дебатах в самих США: для российского медиаполя важен символический жест — ещё одно доказательство «агрессивной натуры» Вашингтона.

Турецкая дискуссия о США — самая приземлённая и прагматичная. Важнейший угол зрения — экономический: Соединённые Штаты одновременно источник нестабильности и ключевой игрок, от которого зависят и доллар, и мировой спрос, и решения ФРС. Турецкие финансовые издания подробно разбирают свежие данные по американскому ВВП: так, «Dünya» в материале «ABD ekonomisinde sert yavaşlama» подчёркивает, что в четвёртом квартале 2025 года экономика США выросла всего на 1,4% в годовом выражении при ожиданиях 2,8%, а годовой рост составил 2,2% — заметно ниже, чем в 2024‑м. Авторы связывают это с 43‑дневным закрытием федерального правительства и сокращением госрасходов. (dunya.com)

В левонационалистическом издании «Aydınlık» британский экономист Майкл Робертс пишет о том, что хвалёный «экономический бум» команды Трампа выглядит куда менее впечатляюще на фоне реальных цифр: без бурного роста инвестиций в оборудование и программное обеспечение, связанного с волной вложений в искусственный интеллект, рост ВВП в 2025‑м оказался бы ниже 2%. Робертс отмечает, что при всех этих проблемах экономика США всё ещё растёт быстрее, чем большинство стран G7, но делает вывод: для Турции и других развивающихся рынков это означает сочетание продолжительной зависимости от американского спроса и растущей уязвимости к волатильности долларовой политики. (aydinlik.com.tr)

Одновременно турецкие аналитики внимательно читают протоколы заседаний ФРС. Журнал «Ekonomist» в заметке о последних «Fed tutanakları» фиксирует, что часть членов FOMC готова поддержать снижение ставок при дальнейшем замедлении инфляции, тогда как другая часть настаивает на сохранении текущего диапазона 3,50–3,75% дольше из‑за неопределённости вокруг роста и рынка труда. Для Анкары это не академический вопрос: от того, насколько долго доллар останется дорогим и доходности американских облигаций — высокими, зависит давление на лиру и необходимость удерживать собственные ставки на жёстком уровне, что сдерживает кредитование и рост в Турции. (ekonomist.com.tr)

Турецкие рынки одновременно живут в логике геополитики. Комментарии брокеров и инвестбанков, например в обзоре GCM Yatırım по USD/TRY, прямо связывают волатильность курса с накапливающимися геополитическими рисками по линии США–Иран и в целом на Ближнем Востоке: «ABD–İran hattındaki jeopolitik risklerin ekonomik göstergelerin önüne geçtiği bir haftayı geride bırakıyoruz», — констатирует один из таких бюллетеней, отмечая, что индекс доллара DXY держится в верхней части среднесрочного диапазона 95–100. (gcmyatirim.com.tr) В переводе с профессионального жаргона это означает: как бы ни хотелось сосредоточиться на внутренней инфляции и бюджете, Турция вынуждена постоянно оглядываться на Вашингтон — его санкционные решения, военные ходы и риторику.

На пересечении этих трёх дискуссий — немецкой, российской и турецкой — вырисовываются общие мотивы, которые часто ускользают от читателя, ориентирующегося только на американские СМИ. Во‑первых, интервенция в Венесуэле стала своего рода лакмусовой бумагой: в Германии она ещё сильнее подрывает моральный авторитет США как «хранителя международного порядка», в России служит удобным кейсом для антизападной пропаганды, в Турции — маркером того, что Вашингтон по‑прежнему готов к силовым односторонним действиям, способным обрушить цены на нефть и усилить турбулентность на рынках.

Во‑вторых, почти во всех трёх странах растёт желание большей автономии — но по‑разному понимаемой. Для Германии это стратегическая автономия Европы: дискуссия о собственной ядерной опции, реформе НАТО, усилении оборонной промышленности ЕС под лозунгами Zeitenwende, о которой так много писала немецкая и англоязычная пресса. (ft.com) Для России «автономия» — это фактическое противопоставление себя американскому миру, ставка на альтернативные блоки и расчёты в нацвалютах. Для Турции — искусство балансировать между США, Россией и региональными игроками так, чтобы максимизировать выгоду и минимизировать риски для собственной экономики.

В‑третьих, везде слышен мотив усталости от американской исключительности. В Германии это проявляется в опросах общественного мнения и эмоциональных словах бывших послов и дипломатов, которые ещё десять лет назад были убеждёнными атлантистами. (theguardian.com) В России — в привычном уже скепсисе к любым «демократическим» аргументам, исходящим из Вашингтона. В Турции — в раздражении по поводу того, что любые изменения курса ФРС и любые новые санкции США по отношению к третьим странам моментально бьют по лире, инфляции и социальному самочувствию турецких граждан.

И всё же у всех трёх стран нет иллюзий: Соединённые Штаты остаются центральным звеном мировой экономики и безопасности. Немецкие заводы зависят от американского рынка и технологий, немецкая безопасность — от американского ядерного зонтика и инфраструктуры НАТО. Российские элиты, сколько бы ни говорили о дедолларизации, прекрасно понимают вес США в мировых финансовых потоках и санкционной системе. Турция, находящаяся на линии фронта многих конфликтов, исходит из того, что ни один серьёзный региональный баланс без учёта Вашингтона невозможен.

Поэтому сегодняшнее отношение к США в Берлине, Москве и Анкаре нельзя свести ни к простому антиамериканизму, ни к прошлому восхищению американской мощью. Оно всё сложнее: смесь зависимости и сопротивления, прагматизма и эмоционального разочарования. И чем чаще Вашингтон демонстрирует готовность идти на односторонние силовые шаги, как в Венесуэле, и чем жёстче говорит с союзниками в Мюнхене, тем больше в этих странах укрепляется мысль, что мир вступил в эпоху, где с США нужно не только сотрудничать, но и уметь жить, всё меньше на них полагаясь.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Израиль, ЮАР и Саудовская Аравия о новой роли США

В конце февраля 2026 года Соединённые Штаты вновь оказываются в центре бурных международных дискуссий, но ракурс этих споров сильно различается в зависимости от того, из какой точки глобального Юга на них смотреть. В Иерусалиме внимательно читают каждый сигнал из Вашингтона по поводу войны в Газе, будущей аннексии Западного берега и долгосрочных гарантий безопасности Израиля. В Эр-Рияде обсуждают, как использовать американскую вовлечённость в ближневосточные процессы, не попадая при этом в зависимость от капризов вашингтонской политики. В Южной Африке многие по‑прежнему видят в США не только конкурирующую сверхдержаву, но и символ западного лицемерия, когда речь заходит о правах человека, войнах и режиме санкций.

На поверхности кажется, что все обсуждают одно и то же — американскую политику на Ближнем Востоке и её последствия. Но, если вслушаться в местные голоса, картина оказывается сложнее: Израиль спорит с США о том, насколько «безусловной» должна быть американская поддержка; Саудовская Аравия — о том, как совместить партнёрство с Вашингтоном и стратегическую автономию; ЮАР — о том, возможен ли вообще «справедливый» мировой порядок под эгидой страны, которая, по мнению многих южноафриканских комментаторов, сама нарушает принципы, которые проповедует. При этом новые шаги Вашингтона — от «Совета мира» по Газе до усиления военного союза с Израилем и риторики вокруг Ирана и Венесуэлы — подливают масла в огонь в каждой из этих дискуссий. (apnews.com)

Одной из главных тем, вызывающих сегодня перекрёстные реакции, остаётся роль США в послевоенном устройстве Газы и более широко — в ближневосточной архитектуре безопасности. В Вашингтоне администрация Трампа подаёт запуск Совета по миру (Board of Peace) и многосторонней миссии в Газе как переломный момент: на первом заседании в столице США президент объявил о многомиллиардных обещаниях на восстановление Газы и о создании многонациональных сил стабилизации, куда войдут контингенты из мусульманских стран, таких как Индонезия, Марокко и Казахстан. (apnews.com) Формально это должно выглядеть как уход от логики односторонних американских интервенций эпохи Ирака к модели «коллективного управления конфликтами». Однако для разных регионов мира эти шаги читаются по‑разному.

Израильские аналитики замечают в новом формате прежде всего попытку Вашингтона институционализировать своё доминирование. В израильских СМИ «Совет мира» сравнивают с «альтернативным ООН», который, по словам одного из обозревателей, «позволяет США выбирать, какие конфликты достойны внимания, а какие нет, и с кем сидеть за столом, а кого оставить за дверью». Подчёркивается и то, что американское участие сопровождается беспрецедентными пакетами военной помощи Израилю: только в конце 2025 года Пентагон заключил контракт на поставку десятков новейших F‑15IA на сумму до 8,6 млрд долларов, а параллельно стартовали переговоры о новом десятилетнем соглашении по безопасности, которое должно сменить уходящее в 2028 году меморандум о военной помощи. (en.wikipedia.org) На этом фоне часть израильских комментаторов видит в Совете по миру инструмент закрепления тесной стратегической связки «США–Израиль» на десятилетия вперёд.

Но даже в Израиле в отношении американской инициативы нет единства. Правые публицисты подчёркивают, что участие мусульманских стран в многонациональных силах в Газе — «двойной щит» для Израиля: с одной стороны, переложение части ответственности за безопасность на других, с другой — политическое покрытие для Вашингтона перед исламским миром. Левые же и центристские комментаторы задаются вопросом, не приведёт ли это к тому, что США в очередной раз «заморозят» конфликт, не решив ключевой проблемы — статуса палестинской государственности. Они напоминают, что одновременно с запуском Совета по миру израильское правительство двигается к де‑факто аннексии значительной части Западного берега через массовое оформление земель как «государственной собственности», причём ряд юристов открыто называет это подготовкой к формальному распространению суверенитета. (en.wikipedia.org) Нежелание Вашингтона жёстко критиковать эти шаги интерпретируется как согласие с фактическим отказом от решения «два государства».

В Эр-Рияде взгляд на те же шаги США иной. Саудовские обозреватели в лояльной прессе отмечают, что вовлечение США в послевоенное устройство Газы и укрепление их союза с Израилем объективно расширяют пространство для саудовского манёвра: Вашингтон вынужден считаться с ролью королевства как ключевого игрока в арабском и исламском мирах. На фоне недавнего опыта — от жёстких перепалок из‑за сокращения добычи нефти в ОПЕК+ до американских попыток ограничить военное сотрудничество с Эр-Риядом, вызвавших резкую критику в саудийских медиа, — многие авторы подчёркивают, что королевство готово сотрудничать с США, но не намерено играть роль «младшего партнёра». В одной из статей, посвящённой прежним спорам вокруг нефтяной политики, американские обвинения в «политизации нефти» называли «популистскими речами», не учитывающими, что «у королевства есть собственные долгосрочные интересы и альтернативные варианты». (alamatonline.com)

Отсюда и неоднозначная реакция на идею «Совета по миру»: с одной стороны, саудийские дипломаты заинтересованы быть внутри ключевого формата, где решается будущее Газы и более широкого ближневосточного урегулирования; с другой — в саудийских аналитических текстах заметна настороженность к любой инициативе, где Вашингтон выступает «режиссёром» и распределяет роли. В отличие от Израиля, в Эр-Рияде чаще подчеркивают, что новые структуры не должны подменять ООН и существующие международные нормы — это важный маркер стремления не дать США монополизировать «легитимность» силовых и политических решений на Ближнем Востоке.

Южная Африка же смотрит на американский проект «Совета по миру» через призму собственных споров с Вашингтоном о двойных стандартах. ЮАР в последние годы активно позиционировала себя как голос глобального Юга, выступающий против «избирательного» применения международного права — от Палестины до Украины. В редакционных колонках южноафриканских изданий, посвящённых американской внешней политике, часто поднимается вопрос: почему Вашингтон готов создавать параллельные форматы, когда речь идёт о конфликтах, где задействованы его союзники, но настаивает на строгом следовании процедурам ООН в ситуациях, где это выгодно для сдерживания соперников. Такой подход ставит под сомнение для южноафриканских комментаторов саму идею «мирового арбитра» в лице США.

Вторая линия дискуссий, пересекающаяся во всех трёх странах, касается того, насколько последовательны США в вопросах суверенитета и интервенций. Здесь ключевым примером для многих стала военная операция США в Венесуэле в 2026 году, сопровождавшаяся ударами по наркокартелям и арестом президента Николаса Мадуро. Официальный дискурс Вашингтона строился вокруг борьбы с «наркогосударством» и защиты демократии, но в Венесуэле и шире в Латинской Америке это было воспринято как попытка «захвата ресурсов», прежде всего нефти; вице-президент Дельси Родригес прямо заявила, что страна «никогда больше не станет ничьей колонией — ни старых империй, ни новых, ни империй в упадке». (en.wikipedia.org)

В Израиле венесуэльский эпизод комментируют куда реже, но в экспертных кругах проводят параллели: если США готовы столь решительно действовать в Латинской Америке, где у них нет союзников масштаба Израиля, то насколько надёжны их гарантии невмешательства во внутренние дела партнёров при возможной смене политических ветров в Вашингтоне? Консервативные обозреватели делают вывод, что Израиль должен ещё сильнее опираться на собственную «самодостаточную мощь», даже получая беспрецедентные пакеты оружия от США. Либеральные же авторы, напротив, видят в венесуэльской операции подтверждение: американская элита в целом не отказалась от логики «смены режимов», а значит, Израилю нельзя бесконечно игнорировать международные нормы, рассчитывая на автоматическое американское прикрытие.

В Саудовской Аравии обсуждение венесуэльского кейса накладывается на давний страх перед тем, что любая радикальная внутренняя трансформация в королевстве может стать поводом для внешнего давления под лозунгами прав человека или борьбы с терроризмом. Саудийские аналитики вспоминают иракский и ливийский сценарии, противопоставляя им нынешний курс на внутриэлитные реформы без допуска хаоса. В таком контексте американская интервенция в Латинской Америке воспринимается как напоминание: Вашингтон по‑прежнему готов действовать силой, если сочтёт, что его интересы — энергетические или геополитические — под угрозой, а риторика о демократии лишь подбирается под конкретную ситуацию. Для саудийских публицистов это аргумент в пользу укрепления связей с Китаем и другими альтернативными центрами силы — не для замены США, а для балансировки.

Южноафриканские медиа и эксперты, как правило, рассматривают венесуэльскую операцию через историческую оптику антиколониальной борьбы. В комментариях нередко звучит мысль, что в Латинской Америке, как и когда‑то в Африке, «сменились только формы зависимости». Для южноафриканской аудитории, где до сих пор сильна память о поддержке борьбы против апартеида со стороны стран «третьего мира», аргументы о «конце империй» и «новых империях в упадке» находят эмоциональный отклик. Они укрепляют скепсис в отношении любых односторонних действий США и подталкивают к поддержке многосторонних площадок вроде БРИКС как альтернативы американскому лидерству.

Третья крупная тема, объединяющая дискуссии в Израиле, Саудовской Аравии и ЮАР, — это внутренний американский политический спор об Израиле и его проекция на остальной мир. Недавнее интервью посла США в Израиле Майка Хакаби, в котором он апеллировал к библейским границам «от Нила до Евфрата» и фактически говорил, что «было бы нормально, если бы Израиль взял всё», вызвало бурю критики в арабском и мусульманском мире. Египет, Саудовская Аравия и другие страны Исламской конференции осудили эти слова как «подстрекательские» и противоречащие международному праву, потребовав ясных разъяснений позиции госдепартамента. (apnews.com)

Для израильской правой аудитории высказывания Хакаби — подтверждение, что в американской элите по‑прежнему сильны христианско-сионистские течения, готовые оправдывать почти любые территориальные притязания Израиля религиозными аргументами. Но даже в Израиле многие комментаторы увидели в этих словах двоякий сигнал: с одной стороны, это демонстрация «безусловной любви», с другой — ещё одно свидетельство, что судьбу региона в Вашингтоне по‑прежнему склонны рассматривать через идеологические и богословские линзы, а не через призму реальных соотношений сил и прав палестинцев. Левые и центристские обозреватели опасаются, что такого рода заявления лишь усиливают международную изоляцию Израиля, подтверждая нарратив о том, что его поддержка опирается не на универсальные принципы, а на специфическую религиозно-политическую связку внутри США.

В саудийской и шире арабской прессе реакция была гораздо жёстче. Хакаби там воспринимают не как эксцентричного политика, а как официального представителя страны, чьё слово имеет вес в Совете Безопасности ООН и в военных коалициях. На страницах саудийских газет его слова описывали как «опасный реваншистский дискурс», который может подстегнуть радикальные настроения по обе стороны конфликта. В то же время саудийские авторы отмечают и внутренний американский контекст: интервью стало частью более широкого спора внутри Республиканской партии, где такие фигуры, как такер-карлсоновские националисты, всё чаще задаются вопросом, почему Израиль занимает столь привилегированное место в американской политике, когда внутри страны нарастают социальные и экономические проблемы. (theguardian.com)

Для ЮАР эти споры внутри американского правого лагеря — ещё одно подтверждение того, что поддержка Израиля в США не монолитна, а значит, давление со стороны глобального Юга и международного права может со временем изменить баланс. Южноафриканские юристы и активисты, добивающиеся привлечения Израиля к ответственности за действия на оккупированных территориях, внимательно следят за такими сигналами, видя в них возможность «расколоть» западный консенсус.

Наконец, во всех трёх странах продолжается обсуждение более «мягкого» измерения американского влияния — от культурной и образовательной политики до диаспорной динамики. В Израиле активно пишут о сдвиге позиции части американского еврейства, особенно молодёжи, которая всё чаще участвует в антиизраильских демонстрациях в кампусах и создаёт прогрессивные еврейские организации, критикующие израильскую политику в Газе и на Западном берегу. В одном из израильских материалов эти группы описывали как «опасное явление», способное расколоть американскую еврейскую общину и ослабить традиционный произраильский лобби в Вашингтоне. (ynet.co.il)

Саудовская Аравия, в свою очередь, наблюдает за тем, как США обращаются с иностранными студентами и научным обменом. Скандалы вокруг аннулирования виз и выдворения иностранных преподавателей за участие в протестах — тема, поднимаемая в англоязычных дипломатических изданиях, где бывшие послы и высокопоставленные чиновники предупреждают: кампания против «нежелательной речи» среди иностранцев подрывает образ США как центра свободной мысли и ограничивает их «мягкую силу». (afsa.org) Для Эр-Рияда, вкладывающего огромные ресурсы в международное образование и отправку студентов за рубеж, это тревожный сигнал: если доступ к американским университетам будет политизироваться, возрастут стимулы ориентироваться на альтернативные образовательные центры в Европе и Азии.

В Южной Африке все эти сюжеты — от кампусной политики в США до реформ глобального здравоохранения под лозунгом «America First» — вписываются в большую дискуссию о том, являются ли Соединённые Штаты по‑прежнему привлекательной моделью для подражания. Многих южноафриканских комментаторов беспокоит, что, сокращая помощь и одновременно усиливая контроль над тем, кто и что может говорить на американской территории, Вашингтон посылает миру сигнал: ценности уступают место транзакционным расчётам.

Если свести эти разнородные реакции воедино, вырисовывается противоречивая, но показательная картина. Для Израиля США остаются незаменимым стратегическим покровителем, но чем ощутимее эта поддержка, тем больше опасений, что она может «ослепить» страну, подтолкнув к шагам, ещё более осложняющим её международное положение. Для Саудовской Аравии Америка — необходимый, но не единственный партнёр: в Эр-Рияде стремятся использовать американскую мощь для стабилизации региона, не позволяя ей диктовать внутреннюю и энергетическую политику королевства. Для Южной Африки США — важный, но далеко не безупречный актор, чьи интервенции и риторика о правах человека неизбежно рассматриваются через призму колониального прошлого и борьбы за реальную, а не декларативную, равноправность государств.

В этом смысле сегодняшняя дискуссия об Америке в Израиле, Саудовской Аравии и ЮАР — это не просто набор локальных реакций на те или иные заявления или операции. Это часть более широкой переоценки роли США в мире, где всё меньше стран готовы воспринимать Вашингтон как единственный центр легитимности и безопасности, но многие по‑прежнему считают его слишком могущественным, чтобы просто игнорировать. Именно между этими полюсами — необходимостью и настороженностью — и будет, судя по всему, разворачиваться отношение к США в ближайшие годы.

❮ ❯

Америка под огнём комментариев: как Китай, Бразилия и Германия спорят с США о Венесуэле, пошлинах и роли...

В конце февраля 2026 года тема США снова стала одним из главных сюжетов мировой повестки — но не в формате абстрактного «антиамериканизма», а через несколько очень конкретных кризисов. Во‑первых, молниеносная операция США в Венесуэле с захватом Николаса Мадуро и последующим намерением судить его на американской территории спровоцировала взрыв комментариев от Латинской Америки до Европы. Во‑вторых, решение Верховного суда США признать значительную часть «трамповских» глобальных пошлин незаконными встряхнуло торговых партнёров и рынки, при этом сам Дональд Трамп ответил новой волной тарифов. Наконец, в Китае и Германии на растущую внутреннюю неопределённость в США смотрят как на симптом сдвига: система, которая десятилетиями задавала правила, всё чаще демонстрирует одновременно силу и непредсказуемость.

Обсуждение Вашингтона в Пекине, Бразилиа и Берлине сейчас не сводится к единой линии. Но во всех трёх обществах заметны общие темы: раздражение односторонностью американских действий, попытка понять, насколько далеко зайдёт нынешняя администрация Трампа во втором сроке, и прагматичный расчёт, как приспособиться к этому «новому старому» США.

Центральным нервом споров стала венесуэльская операция США 3 января 2026 года, приведшая к свержению Мадуро и его доставке в американскую юрисдикцию. В Бразилии это событие сразу же прочитали как вопрос не только о демократии, но и о суверенитете. В интервью индийскому каналу India Today, широко цитируемому в бразильской прессе, президент Луис Инасиу Лула да Силва заявил, что если бывший венесуэльский лидер и должен отвечать в суде, то это должно происходить в самой Венесуэле, а не за океаном, и назвал недопустимым, что один государственный лидер арестовывается другим государством. Испаноязычная версия его слов подробно разбирается в материале El País, где подчёркивается, что Лула видит в действиях США опасный прецедент и считает, что Вашингтон больше озабочен контролем над нефтью, чем реальными демократическими выборами в Каракасе, — он говорит о том, что американцы «поставили под контроль» переходный процесс и используют его для перераспределения влияния над ресурсами страны. (elpais.com)

На этом фоне в самой Бразилии отдельной точкой раздражения стало презрительное отношение официального Вашингтона к международной критике. В интервью, которое госсекретарь Марко Рубио дал в Словакии, и которое подробно разбирает издание Poder360, он признал, что «многим странам не понравилось то, что мы сделали в Венесуэле», но тут же добавил: «E daí?» — «Ну и что?». Рубио подчёркивает, что операция была проведена «в интересах национальной безопасности США» и что недовольство союзников не помешает дальнейшему сотрудничеству, если это выгодно Вашингтону. (poder360.com.br) Для латиноамериканских комментаторов этот короткий оборот стал идеальной квинтэссенцией того, как они видят современную американскую внешнюю политику: рациональной, но циничной, готовой выслушать претензии, не меняя курса ни на градус.

Китайские аналитические центры смотрят на венесуэльский эпизод сквозь иную оптику. Пекинский дискурс, публикуемый в университетских и партийных изданиях, увязывает его с более широкой линией США на силовое закрепление своего статуса в Западном полушарии. В типичном для китайской экспертизы стиле это подаётся как пример «инструментализации международного права»: формальное обоснование через борьбу с наркотрафиком и коррупцией сочетается с фактическим подрывом принципа невмешательства и суверенного равенства. При этом китайские авторы осторожны в тоне: речь не о прямой поддержке Мадуро, а о предупреждении, что «прецедент Каракаса» может применяться к любому режиму, который в Вашингтоне сочтут неудобным.

В Германии же венесуэльская тема менее эмоциональна, но вписывается в более широкий скепсис относительно курса США. В обзорах немецких и бельгийских газет, обобщённых, например, в пресс‑дайджесте BRF, подчёркивается, что Вашингтон всё чаще действует «по праву сильного», а европейцам приходится постфактум искать способы минимизировать риски. В глазах многих немецких обозревателей операция в Венесуэле — сигнал того, что США при Дональде Трампе окончательно перестали воспринимать европейские консультации как обязательный предварительный этап. (brf.be)

Если венесуэльский кризис стал эмоциональным, то торговый — по‑настоящему материальным. Решение Верховного суда США, который на прошлой неделе признал незаконными значительную часть пошлин, введённых Трампом в 2025 году на основе закона о национальном чрезвычайном положении 1977 года, вызвало почти физическое облегчение на европейских рынках. Немецкий телеканал n‑tv описывает, как после публикации вердикта индекс DAX резко рванул вверх: инвесторы восприняли его как сигнал, что «трамповская тарифная дубинка» может потерять силу. Судьи большинством постановили, что упомянутый закон «не уполномочивает президента вводить тарифы», и тем самым очертили границы исполнительной власти в торговой сфере. (n-tv.de)

Но облегчение продлилось недолго. Уже через несколько часов, как пишет бельгийская Gazet van Antwerpen в материале, процитированном в обзоре BRF, «кислый Трамп» ответил на поражение новой 10‑процентной пошлиной «против всего мира», опираясь на другую норму торгового законодательства. (brf.be) В немецкой прессе это читают как подтверждение давней догадки: ужесточение судейского контроля не меняет фундаментального курса Вашингтона, а лишь меняет юридические инструменты.

В Бразилии реакция на этот американский «тарифный маятник» куда менее академична: местные издания сразу фокусируются на прямых рисках для собственной экономики. Левоцентристский портал Brasil247 отмечает, что, несмотря на решение Верховного суда, программа расследований против Бразилии и Китая продолжается: администрация Трампа сохранила в силе расследование по статье 301 Закона о торговле 1974 года, начатое в июле 2025‑го, и использует обвинения в «недобросовестной конкуренции» как повод для давления. (brasil247.com) Для бразильских комментаторов это подтверждение старого латинского подозрения: юридические баталии в Вашингтоне важны, но в конечном счёте американская политика будет искать лазейки, чтобы сохранить рычаги влияния.

На этом фоне экономический анализ США в бразильской прессе приобретает оттенок скрытой тревоги. Портал O Brasilianista, обобщающий данные Департамента торговли США, подчёркивает, что рост американского ВВП в 2025 году замедлился до 2,2 % против 2,8 % годом ранее, при этом в четвёртом квартале экономика прибавила лишь 1,4 % в годовом выражении. Индекс цен на внутренние покупки и индекс цен PCE выросли на 2,6 %, как и в 2024‑м, то есть инфляция вроде бы под контролем, но не исчезла. (obrasilianista.com.br) В бразильском дискурсе это порождает двойственное чувство: с одной стороны, «американский пациент» выглядит устойчивым, с другой — замедление и сохраняющийся ценовой прессинг подталкивают Белый дом к более агрессивной торговой и промышленной политике, что чревато новыми ударами по экспорту развивающихся стран.

В Китае на эти же цифры смотрят как на фактор внутренней нестабильности США в преддверии промежуточных выборов 2026 года. В аналитических обзорах китайских финансовых СМИ и think tank’ов на первом месте не столько сами макроэкономические показатели, сколько то, как они отражаются на настроениях американских избирателей. Подробный разбор на Sina Finance, подготовленный исследовательской командой «Китайской Галактической макроэкономики», фиксирует, что, по данным YouGov, американцев больше всего волнуют инфляция, экономика и занятость, гражданские права, здравоохранение и миграция; инфляцию и экономику называют ключевыми темами 23 % и 15 % респондентов соответственно, а среди молодёжи до 30 лет эти доли ещё выше. (finance.sina.cn)

Китайский вывод здесь сугубо прагматичен: чем сильнее давление стоимости жизни внутри США, тем выше вероятность, что администрация Трампа продолжит использовать внешнеторговые инструменты — от пошлин до санкций — как способ продемонстрировать «жёсткость» и перевести фокус недовольства на внешнего врага. В этом смысле и для Пекина, и для Берлина американская внутренняя повестка становится не менее важной, чем формальные декларации Вашингтона о приверженности свободной торговле.

Если смотреть ещё шире, то и в Германии, и в Китае, и в Бразилии обсуждение Америки сегодня проходит через призму восприятия её как всё менее надёжного партнёра и всё более эгоцентричного игрока. На Мюнхенской конференции по безопасности 2026 года, по оценке немецких медиа, стало окончательно ясно: даже дружественные заявления делегации США под руководством Марко Рубио не скрывают того факта, что Вашингтон готов к сотрудничеству только на собственных условиях и с приоритетом своих миграционных и оборонных интересов. Обзор ключевых уроков конференции в издании Die Welt выделяет пять пунктов: трансатлантические отношения напряжены, но не разорваны; Европа стремится к большей автономии; путь к этой автономии крайне труден; украинский вопрос заметно ушёл на задний план; а администрация Трампа открыта для «нового миропорядка», но не на основе прежних правил, а в формате «иерархической» системы с доминированием США. (welt.de)

Именно поэтому в немецком дискурсе сегодня всё чаще звучит тема европейской стратегической самостоятельности — от идей общеевропейского ядерного сдерживания до углубления кооперации в рамках воздушного боевого комплекса FCAS. Но каждый такой проект сопровождается длинным перечнем технических, финансовых и политических препятствий. В комментариях под статьями о Мюнхене легко заметить скепсис: многие немцы понимают, что Европа пока не готова жить в мире, где американская «зонтичная» защита исчезнет, но одновременно всё менее уверены, что этот зонтик раскроется автоматически в случае кризиса.

В Бразилии тема «независимости от США» имеет давно укоренившийся антиколониальный оттенок. Лула, говоря о Венесуэле и о планах встретиться с Трампом в Вашингтоне для обсуждения тарифов, пытается выдержать тонкость: демонстрировать уважение к суверенитету соседей и одновременно выстраивать канал диалога с реальным экономическим гигантом континента. В интервью, цитируемом европейской прессой, он продвигает идею расчётов в национальных валютах между Индией и Бразилией и дистанцируется от идеи единой валюты БРИКС, чтобы подчеркнуть, что многополярность для него — это, прежде всего, диверсификация связей, а не просто смена одного гегемона на другой. (elpais.com)

Китайские комментаторы в свою очередь используют эти дебаты в Бразилии и Европе как подтверждение своей давней тезы о «структурном кризисе западного лидерства». Американская система, в их глазах, по‑прежнему колоссально могущественна — финансово, военной силой, технологически, — но политически всё чаще производит хаотичные сигналы: от радикальной смены курсов при каждой смене администрации до односторонних акций вроде венесуэльской операции или глобальных пошлин. Для Пекина это одновременно риск и окно возможностей: с одной стороны, зависимость китайского экспорта и финансов от поведения Вашингтона остаётся огромной; с другой — именно на фоне усталости третьих стран от «американских качелей» китайская дипломатия надеется продвинуться как более предсказуемая альтернатива.

Наконец, в Китае с особым вниманием следят за политическим циклом в самих США. Статья приглашённого эксперта Сунь Хуна, опубликованная на площадке Пекинского университета, рассматривает промежуточные выборы 3 ноября 2026 года как потенциальный переломный момент для второго срока Трампа. Автор подробно анализирует историю американских midterms с 1986 по 2022 годы и напоминает, что в 20 из 22 случаев партия действующего президента теряла места в Палате представителей; в 2018‑м Трамп уже пережил такое поражение. Сейчас, при рейтинге одобрения около 44 % и высокой чувствительности электората к экономике и инфляции, исход выборов может вновь радикально изменить баланс сил в Конгрессе и, следовательно, диапазон внешнеполитических манёвров Белого дома. (igcu.pku.edu.cn)

Для китайских читателей это не просто академический интерес. Чем меньше пространство для манёвра внутри, тем больше соблазн компенсировать это внешней конфронтацией. Отсюда внимание к каждому шагу США в отношении Тайваня, Южно‑Китайского моря или технологий — и к тому, как эти шаги соотносятся с требованиями американской внутренней кампании «быть жёстче к Китаю».

В сумме все эти сюжеты — Венесуэла, пошлины, Мюнхен, американская экономика и выборы — складываются в многослойный, но достаточно цельный международный портрет США образца начала 2026 года. В Бразилии и шире в Латинской Америке Вашингтон воспринимают как неизбежного, но всё более проблемного соседа, чья готовность силой переписать правила игры в регионе вызывает одновременно возмущение и прагматичный расчёт. В Германии и Европе — как союзника, с которым необходимо сохранять связь, но которого уже нельзя считать гарантом привычного порядка «по умолчанию». В Китае — как главный внешний фактор риска и одновременно главный ориентир, по отношению к которому выстраивается собственная стратегия подъёма.

Общее звено между всеми этими точками зрения — понимание, что США остаются центральным узлом мировой системы, но сама идея одностороннего американского лидерства всё чаще встречает не только сопротивление, но и сложные, неоднозначные попытки адаптации. И в этом смысле нынешняя волна критики Вашингтона за Венесуэлу, тарифы и односторонность — не столько отвержение Америки, сколько требование к ней определиться: хочет ли она быть предсказуемым архитектором мировой архитектуры или останется державой, действующей по принципу «E daí?» — «ну и что?», даже когда речь идёт о судьбах целых регионов.

❮ ❯

«Мир по‑американски»: как в Израиле, Украине и ЮАР спорят о новой роли США

Сразу несколько линий американоцентричной повестки одновременно вспыхнули в разных частях мира — от Женевы и Донбасса до Иерусалима и Претории. В центре внимания: попытка администрации Дональда Трампа дожать «большую сделку» по Украине к лету 2026 года, растущий конфликт ожиданий между Киевом и Вашингтоном, нервный треугольник США–Израиль–Иран и торговые войны США с ЮАР, которые южноафриканские авторы уже описывают как подрыв самого фундамента правового мирового торгового порядка. В каждой из трёх стран — Израиле, Украине и Южной Африке — на США смотрят из собственной, очень конкретной реальности, и именно это сегодня формирует картину «Америки», которая в самой Америке почти не видна.

Главная тема, создающая сквозной нерв в Киеве, Иерусалиме и Претории, — это ощущение, что США становятся всё более транзакционным, жёстко эгоистичным игроком. В Украине это выражается в давлении на территориальные уступки ради быстрой «победы» Трампа, в Израиле — в жёстких торгах вокруг Ирана и в растущем страхе, что традиционный консенсус в США в поддержку Израиля размывается, а в ЮАР — в виде тарифного удара по ключевым секторам экономики и угрозы превратить торговлю в инструмент политического принуждения.

Самый громкий сюжет последних дней — новая фаза трёхсторонних переговоров Украина–Россия–США. Женевский раунд, продолжавшийся всего пару часов, породил аккуратный оптимизм по военному треку и гораздо более тяжёлое чувство по политическому. Владимир Зеленский после встречи подчеркнул, что по военной части достигнут «прогресс», и особо выделил договорённость о роли США в мониторинге возможного прекращения огня: по его словам, американская сторона возьмёт участие в механизмах контроля, что в Киеве подают как важный «конструктивный сигнал» и гарантию от очередной фиктивной «пауты»(ru.euronews.com). Но уже следующее интервью Зеленского международным СМИ стало холодным душем: украинский президент публично признал, что и Москва, и Вашингтон требуют от Киева вывести войска из Донбасса, если Украина хочет немедленного окончания войны. «И американцы, и русские говорят: если вы хотите, чтобы война закончилась завтра, убирайтесь из Донбасса», — приводит его слова французское AFP, на которое ссылаются Lenta.ru и другие издания(lenta.ru).

В украинском дискурсе это требование стало символом нового типа американской политики. Популярные украинские медиа, такие как TSN, обсуждают «дедлайн США» по окончанию войны к лету 2026 года — срок, который привязан не столько к военной логике, сколько к внутренней политике Трампа и его желанию предъявить избирателям «сделку века»(tsn.ua). Параллельно на украинских новостных ресурсах цитируют заявление Зеленского о том, что позиции Киева и Вашингтона «не совпадают по некоторым вопросам мирного соглашения», хотя обе стороны формально стремятся к скорейшему завершению войны(donpress.com). За сухой формулировкой — мощная волна дискуссий внутри Украины: где проходит граница допустимых уступок, если главный союзник «подталкивает» к отказу от территорий ради фиксации перемирия, которое многие эксперты называют риском «коварного перемирия»?

На этом фоне усиливается и европейский скепсис в отношении способности США добиться устойчивого мира. В немецкоязычной и русскоязычной европейской прессе цитируют руководителей пяти европейских разведслужб, которые в утечке Reuters заявили, что не верят в окончание конфликта в 2026‑м: по их оценке, Москва использует переговоры с участием США как инструмент смягчения санкций и заключения выгодных сделок, а не как честную дорожную карту к миру(amp.dw.com). Один из собеседников Reuters называет текущую дипломатическую архитектуру прямо «переговорным театром» — и это выражение мгновенно подхватывают в Украине, где недавний опыт минских соглашений всё ещё жив.

Внутри самой Украины параллельно идёт дискуссия о том, что американская роль в войне эволюционирует от безусловной поддержки к попытке «управляемой деэскалации». Доклад в Конгресс США, на который ссылаются постсоветские СМИ, фиксирует резкое сокращение объёмов американской помощи Киеву после пика первых лет войны: всего с начала полномасштабного вторжения было согласовано около 188 млрд долларов, но в последние месяцы поток заметно иссяк(sputnik.by). На этом фоне слова влиятельного американского реалиста Джона Миршаймера о том, что Украина «может не пережить 2026 год», широко цитируются в украинской и российской прессе уже не как маргинальная точка зрения, а как симптом усталости Запада и предвестие «жёсткого торга» за украинский суверенитет(gazeta.ru).

Для многих украинских комментаторов нынешняя линия Вашингтона — это одновременно и шанс остановить кровопролитие, и опасность закрепления «серых зон» и фактического вознаграждения агрессии. Отсюда и специфическое отношение к США: без них не было бы ни военного сопротивления, ни нынешнего переговорного формата, но именно американское стремление к быстрой сделке сегодня воспринимается как главный источник давления на Киев.

В Израиле США по‑прежнему главная опора безопасности, но дискуссия о Вашингтоне стала гораздо более тревожной и амбивалентной. На поверхности — привычные сюжеты: американско‑израильские консультации по Ирану, дедлайны Трампа по ядерной сделке и обмен жёсткими заявлениями с Тегераном. Израильские СМИ, включая русскоязычные, подробно пересказывают сообщения местного 12‑го канала о том, что кабинет Биньямина Нетаньяху на закрытых встречах выдвинул спецпосланнику Трампа Стивену Уиткоффу целый пакет требований к предстоящим американо‑иранским переговорам: от жёстких ограничений по обогащению урана до чётких «красных линий» по присутствию проиранских сил у израильских границ(icma.az). Параллельно в иранских заявлениях прямо говорится, что в случае агрессии Израиля или США объекты обеих стран на Ближнем Востоке станут «законной целью» Тегерана(fedpress.ru), и эта риторика усиливает ощущение в Израиле, что именно американский трек по Ирану может либо обезопасить страну, либо подтолкнуть регион к большой войне.

Но под слоем текущих новостей зреет более глубокий, стратегический спор о самом характере американо‑израильских отношений. В аналитических докладах таких центров, как Институт исследований национальной безопасности (INSS), прямо говорится о «беспрецедентном кризисе статуса Израиля в США»: традиционная поддержка, по их данным, резко снижается среди демократов и заметно падает даже в части республиканцев, особенно у молодёжи(inss.org.il). Авторы доклада связывают это не только с гуманитарной катастрофой в Газе и жёсткой военной линией Нетаньяху, но и с тем, что правый лагерь в Израиле всё активнее заимствует американскую «трампистскую» модель — от недоверия к судам до подозрений к либеральным элитам. На страницах Ynet и в академических изданиях обсуждается «американизация израильского правого», где США одновременно источник вдохновения и зеркало, в котором Израиль видит свои собственные внутренние конфликты(ynet.co.il).

Здесь появляется парадоксальная двойственность восприятия Америки. С одной стороны, Израиль зависит от США в военном и дипломатическом измерении сильнее, чем когда‑либо: Вашингтон остаётся ключевым поставщиком высокотехнологичного вооружения, гарантом на международных форумах и главным адресатом израильской публичной дипломатии. С другой — чем более непредсказуемой и поляризованной выглядит американская политика, тем более хрупким воспринимается этот фундамент. То, что ещё десять лет назад казалось неизменным «двупартийным консенсусом» в пользу Израиля, сегодня в израильских аналитических текстах описывают как ресурс, который может быть утрачен в течение одного‑двух электоральных циклов, если Иерусалим не пересмотрит свою линию в секторе Газа и на палестинском направлении в целом(inss.org.il).

На этом фоне возвращение в Белый дом Дональда Трампа переживают в Израиле с заметно меньшим восторгом, чем в его первый срок. Если тогда Трампа воспринимали как безусловного союзника, который «делает за Израиль неприятную работу» — от признания Иерусалима столицей до выхода из ядерной сделки с Ираном, — то сегодня в экспертных кругах куда больше осторожности. Дело не только в том, что нынешний Трамп подаёт США как «автократического ревизионистского гегемона», по выражению одной из свежих аналитических работ на иврите(debugliesintel.com), а в том, что его команда выстраивает архитектуру «иерархических альянсов», где даже близкие партнёры получают гарантии безопасности в обмен на чёткие экономические и политические уступки. Для Израиля, привыкшего к почти безусловной военной помощи, это тревожный сигнал: в Иерусалиме всё чаще задаются вопросом, что именно Вашингтон может потребовать «в обмен» на сохранение нынешнего уровня поддержки.

Южная Африка смотрит на Америку сквозь совсем иную, но не менее конфликтную призму — призму тарифов, санкций и судьбы преференциального торгового режима AGOA. Именно здесь эволюция США от архитекторов «правил‑ориентированного» мирового порядка к великой державе, действующей по принципу силы, стала наиболее осязаемой.

В августе 2025 года администрация Трампа ввела 30‑процентные тарифы на большинство южноафриканских товаров, что, по оценкам правительства ЮАР, поставило под угрозу до 30 тысяч рабочих мест, прежде всего в автомобильной промышленности и сельском хозяйстве(apnews.com). Южноафриканские авторы в Mail & Guardian и других изданиях назвали эти меры прямым нарушением базовых положений ВТО и принципа недискриминации: в публицистических колонках подчёркивается, что США — один из архитекторов нынешнего торгового режима — теперь сами разрушают его, вводя «реципрокные» тарифы, не согласованные с партнёрами(mg.co.za).

Ещё сильнее в ЮАР воспринимается связка экономики и политики. Тарифный удар и приостановка большей части американской помощи в 2025‑м, о которых писали западные и южноафриканские медиа, объясняются в Вашингтоне «борьбой с расовой дискриминацией против белых африканеров» и недовольством земельной реформой, а также позицией Претории по Израилю и её активностью в рамках БРИКС(ft.com). Южноафриканские комментаторы видят в этом попытку экспортировать во внутренний дискурс ЮАР специфически американский взгляд на расу и собственность, а также наказать страну за слишком самостоятельную внешнюю политику — от дела против Израиля в международных судах до отказа чётко встроиться в антикитайскую ось.

Символом двусмысленности отношений стала история с продлением AGOA. С одной стороны, южноафриканская пресса фиксирует: закон о продлении AGOA в Палате представителей США — важный шаг, который формально продлевает режим беспошлинного доступа для африканских товаров и подтверждает, что Вашингтон всё ещё заинтересован в экономическом присутствии на континенте(businessday.co.za). С другой — аналитики вроде Саула Левина указывают, что это продление не отменяет односторонних тарифов Трампа и в любой момент может быть «перекрыто» новым исполукказом, что делает режим фактически дискреционным, а не правовым(businessday.co.za). В ответ южноафриканские бизнес‑объединения и экономисты всё настойчивее говорят о необходимости ускоренного разворота в сторону Европы, Китая и других рынков Глобального Юга — не как «замены» Америки, а как хеджирования от американской непредсказуемости(g20.mg.co.za).

Тем не менее в официальной риторике Претории слышен и другой мотив — мотив вынужденной взаимозависимости. Министр торговли Паркс Тау в недавнем заявлении подчёркивал, что южноафриканская сторона не намерена отвечать зеркальными тарифами и не стремится к «декуплингу» от США: по его словам, обе страны остаются важными партнёрами и лучший инструмент решения споров — переговоры(thedtic.gov.za). Аналогичную линию проводит и парламентский комитет по торговле, чей председатель Соня Бошофф в 2024 году говорила о «нерушимости» торговых связей с США, несмотря на резкие твиты Трампа в адрес БРИКС(parliament.gov.za). Внутри южноафриканского общества это воспринимается как прагматический реализм: страна слишком интегрирована в американский рынок и долларовую финансовую систему, чтобы позволить себе демонстративный разрыв, но слишком обожглась на новых тарифах, чтобы по‑прежнему верить в Соединённые Штаты как в «якорь предсказуемости» мировой экономики.

Показательно, что даже позитивные новости из США воспринимаются в ЮАР через призму недоверия. Решение Верховного суда США, которое, по оценке ряда аналитиков, открывает новые возможности для оспаривания протекционистских мер и может облегчить доступ африканских стран на американский рынок, комментаторы описывают как «важный юридический сигнал», но тут же напоминают, что ЮАР уже столкнулась с тарифами, стоившими 0,4 процента роста ВВП и десятков тысяч рабочих мест(fatshimetrie.org). Вывод южноафриканских авторов прост: даже сильные юридические инструменты мало что гарантируют, если за океаном ключевые решения принимаются в логике внутриполитической борьбы и медийных эффектов.

Объединяющая линия этих различных, иногда противоречивых реакций — восприятие США как державы, для которой внешняя политика всё теснее сплетена с внутренними электоральными циклами, культурными войнами и экономическим популизмом. В Украине это проявляется в страхе, что «дедлайны Трампа» по миру станут важнее реальной безопасности страны; в Израиле — в тревоге, что поляризация в США разрушит когда‑то монолитную поддержку еврейского государства и превратит его в объект очередного внутреннего спора демократов и республиканцев; в Южной Африке — в убеждении, что торговая и санкционная политика Вашингтона всё больше отражает идеологию конкретной администрации, а не долгосрочные правила игры.

И всё же во всех трёх случаях реакция на США остаётся глубоко амбивалентной. Киев понимает, что без американской военной и финансовой поддержки не было бы ни нынешних рубежей обороны, ни самой возможности вести переговоры на более‑менее равных. Израиль признаёт, что даже в условиях «кризиса образа» в США остаётся единственная страна, способная реально гарантировать его военное превосходство и дать политическое прикрытие в случае эскалации с Ираном. ЮАР, несмотря на жёсткую критику тарифов и санкций, не считает возможным или желательным разрыв с США, а скорее стремится встроить их в более широкий, многополярный набор партнёрств.

Из этой совокупности локальных дискуссий вырастает куда более сложная, чем в американской самооценке, картина. Для Украины, Израиля и Южной Африки США — уже не «гегемон‑гарант порядка» и не просто «один из полюсов», а мощный, но непредсказуемый актор, чьи решения нужно одновременно привлекать, ограничивать и страховать. И именно эта тройственность — зависимость, недоверие и необходимость — и задаёт сегодня тон разговорам об Америке вне самой Америки.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Иранский кризис, «армия ИИ» и усталость от американского...

В середине февраля 2026 года Соединённые Штаты вновь оказались в центре мирового внимания — но не как уверенный «мировой шериф», а как источник напряжения, надежд и растущего скепсиса одновременно. В Австралии, Германии и Израиле обсуждают, по сути, одни и те же вещи: новую конфронтацию США с Ираном и возможный удар по Тегерану, роль Вашингтона в архитектуре безопасности Ближнего Востока и Европы, а также то, как Америка перестраивает свою военную машину под эпоху искусственного интеллекта. На этом фоне всё громче звучит вопрос: можно ли по‑прежнему опираться на американское лидерство — и стоит ли вообще.

Центральная ось почти всех нынешних дискуссий — обострение кризиса США–Иран. В Израиле тон задают не абстрактные аналитики, а люди, непосредственно вовлечённые в возможный конфликт. Израильские медиа подробно цитируют сенатора-республиканца Линдси Грэма, который во время визита в Иерусалим фактически подтвердил, что Вашингтон и Тель‑Авив прорабатывают совместный удар по иранскому режиму. Грэм пояснил, что американские корабли в регионе находятся там «не из-за погоды», давая понять: нынешнее наращивание сил в Персидском заливе — часть согласованного плана, а не просто демонстрация флага, как пишет портал Walla! в материале о его заявлениях. В израильском дискурсе тема подаётся не как одна из многих, а как вопрос выживания: обсуждают варианты комбинированной атаки Корпуса стражей исламской революции по нескольким фронтам и то, насколько далеко готов зайти Вашингтон ради «смены режима» в Тегеране. В новостных сводках вроде «дневника выборов» на The Times of Israel подчёркивается, что Дональд Трамп, взвешивая «ограниченные удары», ищет способ заставить Иран подписать сделку, не спровоцировав полномасштабный ответ.

В Германии те же события рассматривают через совершенно иную призму — как опасную игру с огнём, которая может выйти из‑под контроля. Немецкая пресс‑панорама Deutschlandfunk, обобщая комментарии ведущих газет, описывает ситуацию как «покер» между Трампом и аятоллой Хаменеи, где один неверный шаг или «случайно выпущенный снаряд» способен привести к катастрофе. «Stuttgarter Zeitung» подчёркивает, что, стянув к Ирану крупную американскую группировку, Вашингтон не только усилил давление на Тегеран, но и загнал самого себя в угол — слишком трудно отступить, не потеряв лица. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» признаёт, что Иран не так уязвим, как Венесуэла, но напоминает: длительные военные кампании никогда не были сильной стороной Трампа, значит его реальные опции ограничены, и с помощью «нескольких коммандос и крылатых ракет» устранить иранскую угрозу для Израиля и региона невозможно. Такой скепсис усиливается на фоне параллельных новостей Deutschlandfunk о том, что в Женеве проходят лишь косвенные переговоры США и Ирана при посредничестве Омана, и что вторая их серия вновь закончилась без прорыва, а «угрожающие декорации» — усиление военного присутствия и взаимные заявления — лишь наращиваются, как описывает материал Deutsche Welle о завершении очередного раунда в Женеве.

Особенно показательно, что дискуссия в Германии не ограничивается плоскостью «война или мир». Речь идёт о фундаментальном вопросе: насколько вообще Европа может опираться на американские гарантии. В новостной ленте Deutschlandfunk звучит позиция влиятельного социал-демократического политика Рольфа Мютцениха, который прямо говорит: «никогда не было абсолютной гарантии США по ядерной защите европейских городов». Эти слова подхватываются комментаторами как симптом более общего сдвига — после многолетних колебаний Вашингтона между «Америка прежде всего» и заявлениями о защите союзников Берлин всё менее уверен, что в критический момент американский ядерный зонтик действительно раскроется. В результате обсуждение иранского кризиса быстро перетекает в более широкий разговор о необходимости собственной европейской ядерной опоры и альтернатив американскому лидерству.

На этом фоне германские экономические и финансовые издания, включая аналитические записки банков вроде Lombard Odier, разбирают уже не только геополитику, но и рыночные последствия. Отмечается, что напряжённость с Ираном подняла цену на нефть Brent до четырёхмесячного максимума — около 69 долларов за баррель — но общий фон пока остаётся умеренно дисинфляционным, благодаря запасам ОПЕК+ и общему избытку предложения. Экономисты осторожно успокаивают инвесторов: сам по себе нынешний виток кризиса США–Иран ещё не сломал мировой энергетический баланс. Однако они предупреждают, что дальнейшая эскалация или удар по иранской инфраструктуре может сдвинуть рынок в сторону резкого скачка цен — и тогда европейские домохозяйства очень быстро почувствуют на себе цену американской стратегии по смене режима в Тегеране.

В Австралии интерес к иранскому направлению менее эмоционален, чем в Израиле, и менее тревожен, чем в Германии, но и там обозреватели пристально следят за передвижениями американских авианосных группировок и судьбой переговоров в Женеве. Для Канберры кризис — это прежде всего тест на предсказуемость Вашингтона. Бывший высокопоставленный чиновник Пентагона Эли Ратнер на площадке австралийского Института Лоуи настойчиво призывает Австралию не «наказывать Америку» поворотом к Китаю из‑за раздражения непоследовательной политикой Трампа, подчёркивая, что, как бы ни развивался кризис вокруг Ирана, такие альянсные проекты, как AUKUS и соглашения о размещении сил США в Австралии, слишком хрупки и трудновосполнимы, чтобы ими рисковать ради тактического недовольства. Об этом пишет, в частности, «The Australian» в материале о его выступлении. Тема Ирана в австралийской прессе поэтому нередко соседствует с вопросом: если Вашингтон готов к резким разворотам на Ближнем Востоке, может ли он столь же внезапно изменить курс и в Индо‑Тихоокеанском регионе?

Другой крупный кластер обсуждений связан с тем, как США переосмысливают свою военную мощь в эпоху искусственного интеллекта — и как это воспринимается за рубежом. В Израиле, где военные технологии и тема ИИ традиционно находятся в фокусе общественного внимания, большой резонанс вызвал анализ стратегического документа Пентагона о подготовке к войне в эпоху искусственного интеллекта. В статье футуролога Роя Цезаны для издания «הידען – Hayadan» детально разбирается новый манифест «министра войны США», который требует перевести армию на режим «военного времени» в мирное время и с беспрецедентной скоростью внедрять агентный ИИ и автономные системы в критические функции на поле боя. Автор признаётся, что, прочитав множество американских военных доктрин, впервые оказался «шокирован» масштабом радикальности: документ, по его словам, фактически призывает «воспроизвести игру “Эндера” в реальности», передав ключевые решения системам, чья логика остаётся непрозрачной для людей.

Этот израильский взгляд важен именно своей амбивалентностью. С одной стороны, в Израиле, где традиционно высоко ценят технологическое превосходство США, новую доктрину видят как возможность укрепить стратегическое партнёрство: совместные разработки ИИ‑систем ПВО, обмен данными и алгоритмами, интеграция израильских стартапов в американский ВПК. С другой — звучит и серьёзная тревога: если Пентагон начнёт реально перекладывать часть решений о применении силы на автономные платформы, кто будет нести политическую и моральную ответственность за ошибку ИИ, особенно в перенаселённых районах Ближнего Востока? Цезана напрямую предупреждает, что такая автоматизация способна радикально снизить для Вашингтона «стоимость» вмешательства, и потому сделать применение силы более частым и менее сдержанным, чем в классическую эпоху.

В Германии аналогичные вопросы обсуждаются более абстрактно, но не менее остро — в рамках широкой европейской дискуссии о «секьюритизации» искусственного интеллекта. Академические работы, подобные исследованию Ruiyi Guo и Bodong Zhang на arXiv о том, как США, ЕС и Китай по‑разному конструируют сам объект регулирования ИИ, активно цитируются в немецких медиа и экспертных блогах. Идея о том, что Вашингтон воспринимает ИИ прежде всего как «оптимизируемую систему», подчинённую логике рынка и эффективности, контрастирует с европейским видением ИИ как продукта, подлежащего сертификации и жёсткому правовому контролю. В этой оптике новая американская военная стратегия, стремящаяся внедрить ИИ максимально быстро и без длительных юридических препон, вызывает у многих немецких комментаторов опасение: Европа снова оказывается в положении, когда надо либо подстраиваться под американские стандарты безопасности и этики, либо строить собственные, но тогда нарастает риск технологического разрыва с союзником по НАТО.

Австралийская дискуссия о США и ИИ ещё сильнее завязана на национальную безопасность и экономику. В аналитике по AUKUS и оборонным закупкам регулярно звучит мысль, что если Вашингтон переводит ИИ‑вооружения в категорию «решающих технологий» и всё теснее связывает их с системой альянсов, Австралия вынуждена ускорять собственные инвестиции в военный ИИ, иначе её роль в партнёрстве рискует сузиться до поставщика баз и площадки для испытаний. Одновременно эксперты по кибербезопасности и гражданским правам предупреждают: импорт «американского» стиля милитаризации ИИ, без встроенных европейских или австралийских правовых предохранителей, способен подорвать доверие общества к правительству, особенно если речь пойдёт о внутреннем применении алгоритмов наблюдения и предиктивного анализа.

Третий важный сюжет, который объединяет Австралию, Германию и Израиль, — усталость от непредсказуемости американского руководства и попытки адаптироваться к нему, не разрывая союзов. В Австралии этот мотив звучит особенно открыто. Данные опросов, публикуемые ABC News на основе проекта Vote Compass, ещё в 2025 году фиксировали падение доверия к США как ответственной державе до 36 процентов после возвращения Трампа в Белый дом. Большинство опрошенных выступали за то, чтобы Австралия была «менее близка» с Вашингтоном, хотя поддержка увеличения военных расходов оставалась высокой. Это двойственное отношение — «мы усиливаем армию, но не уверены в союзнике» — стало фоном для нынешних обсуждений новой вспышки торговых войн и возможного повторения тарифной эскалации, которая уже била по австралийскому экспорту при прошлом сроке Трампа, о чём напоминают и деловые медиа вроде IG Australia, анализируя риски протекционистской повестки «Америка прежде всего» для сырьевой экономики континента.

Отсюда — интерес к американскому опыту включения продовольственной безопасности в повестку национальной обороны. В влиятельной газете «The Australian» публикуются статьи с прямыми параллелями: если США через совместные инициативы министерств обороны и сельского хозяйства рассматривают продовольствие как стратегический ресурс и элемент национальной безопасности, то Австралии, по мнению эксперта по аграрной политике Эндрю Хендерсона, необходимо выстроить подобную же связку оборонного ведомства и агросектора. Он предупреждает, что зависимость от глобальных цепочек поставок топлива, удобрений и агрохимии делает страну уязвимой в случае крупных конфликтов или блокирования морских путей — тех же Ормузского или Малаккского проливов, которые сегодня фигурируют в новостях об американо‑иранском противостоянии. Австралийские аналитики тем самым признают: судьба далёкого кризиса, где Вашингтон и Тегеран меряются силами, имеет прямое отношение к тому, сможет ли страна в случае шока прокормить себя без внешних поставок по контролируемым США морским маршрутам.

В Германии подобная «усталость от Америки» принимает более политизированные формы. На полях Мюнхенской конференции по безопасности прошли массовые демонстрации в поддержку свободы в Иране, где рядом с сыном свергнутого шаха Резой Пехлеви выступал тот же американский сенатор Линдси Грэм. Немецкая пресса, включая Tageblatt.lu и агентство dpa, отмечает символизм: сотни тысяч людей выходят за права иранцев, но в самих речах западных политиков постоянно фигурируют и расчёты по сдерживанию России, и вопросы энергетической безопасности Европы. В комментариях некоторые обозреватели указывают на «многослойность» американской повестки: под лозунгами демократии и прав человека США одновременно ведут сложную игру за сохранение своего влияния на энергорынках и вынуждают Европу всё глубже увязывать свои судьбы с решениями Вашингтона — от санкционных режимов до маршрутов поставок СПГ.

Израильский разговор о надёжности США окрашен в гораздо более прагматичные тона. С одной стороны, никто не сомневается, что при президенте Трампе Вашингтон остаётся главным военным, политическим и дипломатическим союзником Израиля. Американские авианосцы у берегов Ирана, совместное планирование возможного удара по Тегерану, новый формат «Совета мира по Газе», который Трамп презентовал на форуме в Давосе и в рамках которого в ближайшие дни в США должен прибыть генеральный секретарь Компартии Вьетнама То Лам, — всё это в Израиле видят как свидетельство того, что Белый дом хочет закрепить за собой роль центрального арбитра на Ближнем Востоке. Израильские аналитики обращают внимание, что Трамп, расширяя этот совет из инструмента мониторинга перемирия в Газе до глобальной площадки по урегулированию конфликтов, пытается предложить альтернативу ООН и тем самым ещё теснее привязать к себе государства региона, от арабских монархий до Вьетнама, который в израильских публикациях фигурирует как пример страны, балансирующей между США и Китаем.

С другой стороны, израильские комментаторы не закрывают глаза на риск, что такая персонализированная дипломатия — когда судьба переговоров по Ирану, Газе или Украине зависит от настроения одного американского лидера и узкого круга доверенных людей вроде Джареда Кушнера или бизнесмена Стива Уиткоффа, участвующих в переговорах в Женеве, — делает саму систему более хрупкой. В отличие от Европы, где дебаты об альтернативе американскому лидерству носят преимущественно нормативный характер, в Израиле звучит более приземлённый вопрос: что будет, если Белый дом в разгар кризиса по тем или иным причинам сменит курс? Поэтому даже самые твёрдые сторонники максимального сближения с Вашингтоном параллельно обсуждают необходимость наращивания автономных возможностей — от ПРО до киберобороны и инноваций в сфере ИИ, способных компенсировать любые будущие колебания союзника.

Во всех трёх странах просматриваются и оригинальные, подчас неожиданные ракурсы на Америку. В Австралии это, например, перенос американской логики «национальной безопасности через продовольствие» на континент с избытком еды, но зависимый от импортируемых ресурсов. В Германии — использование американо‑иранского кризиса как аргумента в споре о европейском ядерном вооружении: раз уж нет «абсолютной» гарантии США, нужно ли строить собственный «ядерный щит» или же наоборот усиливать дипломатические инструменты, где Вашингтон выступает всего лишь одним из посредников, а не единственным гарантом. В Израиле — парадоксальное сочетание энтузиазма по поводу американских технологических прорывов в области ИИ и крайне настороженного отношения к идее реальной «игры Эндера», когда боевые решения принимает не генерал в бункере, а алгоритм в дата‑центре.

Если попытаться свести всё это многообразие реакций к нескольким ключевым линиям, то получится следующая картина. Во‑первых, нынешний американский курс по отношению к Ирану воспринимается как симптом более общего стиля — резкого, персонализированного, опирающегося на военную мощь и при этом постоянно балансирующего на грани между демонстрацией силы и реальной войной. Во‑вторых, ускоренное внедрение искусственного интеллекта в армию США вызывает одновременно восхищение и страх: союзники хотят разделить плоды технологического преимущества, но опасаются оказаться заложниками решений, принятых в логике «сначала эффективность, потом регулирование». И, наконец, в‑третьих, идея о США как о безусловном и предсказуемом лидере свободного мира уходит в прошлое. Австралия, Германия и Израиль по‑разному, но все трое учатся жить в мире, где с Америкой надо не только считаться, но и закладывать в расчёт возможность того, что завтра её курс вновь изменится — будь то в Ормузском проливе, в Женевских переговорных залах или в серверных Пентагона, где обучаются новые «цифровые генералы» эпохи ИИ.

❮ ❯

Как Америка снова стала центром мировых споров: что говорят в России, Южной Африке и Бразилии

Сегодняшние разговоры об Америке за пределами Запада удивительно разнородны, но связывает их одно: США везде рассматривают не как абстрактную «глобальную демократию», а как очень конкретного, часто грубого игрока, чьи решения напрямую бьют по безопасности, кошельку и политике других стран. Сквозными темами в российских, южноафриканских и бразильских дискуссиях стали три сюжета: новая американская интервенция в Венесуэлу и вопрос о праве США на силовые «операции» в регионе; экономическая и долговая политика Вашингтона, от которой зависят валюты и бюджеты полмира; а также более широкое ощущение – особенно в Бразилии и России, – что наступает эпоха вынужденного «перепримирения» с Америкой: с ней конфликтуют, торгуются, но и рассчитывать на ее исчезновение никто не может.

Самый громкий и эмоциональный сюжет последних недель – американская операция в Венесуэле 3 января 2026 года, завершившаяся захватом Николаса Мадуро. В бразильской прессе эта тема подаётся прежде всего как вызов региональному суверенитету и тест на реальную автономию Южной Америки от Вашингтона. Издание Poder360 подчёркивает, что госсекретарь США Марко Рубио публично отмахнулся от международной критики: отвечая на вопрос о негативной реакции многих столиц, он заявил, что «muitos países não gostaram do que fizemos na Venezuela… e daí?» – «многим не понравилось то, что мы сделали в Венесуэле… и что с того?», настаивая, что операция была проведена в «национальных интересах» США и не помешает сотрудничеству с союзниками. Эта позиция, описанная в материале Poder360, воспринимается в Бразилии как демонстративное пренебрежение к региональному мнению: Вашингтон даже не пытается вписать свои действия в рамки коллективных решений Организации американских государств или ООН, просто ставит перед фактом соседей Венесуэлы. В бразильских комментариях сквозит знакомый мотив: американская риторика о правах человека и демократии снова сочетается с односторонним силовым вмешательством – и немалое число обозревателей видит в этом возвращение к логике «Монро доктрины» XXI века, где Южная Америка – не субъект, а зона операций.

Интересно, что часть бразильского истеблишмента на это реагирует не только возмущением, но и прагматизмом: «мы осуждаем метод, но вынуждены учитывать, что американская военная и финансовая мощь по‑прежнему определяет условия игры». На фоне предстоящего визита Луиса Инасиу Лулы да Силвы в Вашингтон в марте, о котором писали, например, на портале 180graus, бразильские аналитики строят прогнозы, насколько жёстко Бразилия рискнёт обозначить несогласие с венесуэльской операцией. Официальная поездка в Белый дом подаётся в местной прессе как часть «перепрошивки» отношений после тяжёлого тарифного кризиса 2025 года, когда администрация США ввела до 50% пошлин на все бразильские товары под предлогом защиты своей промышленности и политических претензий к «охоте на ведьм» против Болсонару, а Бразилия ответила контрмерами и жалобой в ВТО; ход этой эскалации систематизирован, например, в обзоре о «Crise diplomática entre Brasil e Estados Unidos em 2025». На этом фоне нынешний диалог Лулы с Вашингтоном видят как попытку превратить конфликт в сделку: смягчение торговых ударов, обсуждение стратегических минералов и «зелёной» промышленной политики в обмен на более предсказуемую линию Бразилии в вопросах региональной безопасности и санкций.

Тема американской силы, проявляющейся одновременно и как военное, и как финансовое оружие, выходит и на второй крупный мотив обсуждений – состояние экономики США и её глобальные последствия. Бразильская деловая пресса внимательно следит за тем, как меняется американская фискальная и монетарная линия. Reuters на португальской версии Investing.com сообщает, что МВФ 25 февраля опубликует первую при администрации Трампа ежегодную «статью IV» – развёрнутый разбор экономической политики США, с оценкой дефицитов и курса доллара. В бразильских комментариях вокруг этой новости прослеживается двойственное отношение: с одной стороны, доминирует признание, что доллар, несмотря на эпизоды ослабления, остаётся «якорем» мировой финансовой системы, через который идёт большая часть торговли, резервов и кредитов; с другой – растёт раздражение тем, что любое изменение в Вашингтоне мгновенно отражается на курах, ставках и бюджетных рисках в Сан-Паулу или Йоханнесбурге, в то время как сами США позволяют себе долговые уровни свыше 100% ВВП, о которых, например, напоминает политический материал 180graus, сопоставляя американскую долговую нагрузку с гораздо более сдержанными показателями Бразилии.

Для бразильских инвесторов экономическая Америка – это сразу и угроза, и ориентир. Утренние обзоры рынка, вроде колонки в Forbes Brasil о «Pré-mercado» с акцентом на американские данные по безработице и отчёты Walmart, подчеркивают, насколько локальные курсы и индексы зависят от ожиданий по ставке ФРС и устойчивости американского потребителя. В том же тексте соседствуют цифры по бразильскому индексу экономической активности и ожидания по индексу Филадельфийского ФРС, а вывод прост: если в США сохраняется «солидное расширение» с устойчивым рынком труда, Бразилии придётся учитывать это при калибровке собственной политики – от курса реала до манёвров в ставке Selic. Таким образом, Америка одновременно осуждается за интервенцию в Каракасе и внимательно изучается как главный макроэкономический маяк.

В России же разговор об Америке идёт в ином регистре, но тоже через призму силы и вынужденного взаимного признания. В аналитических текстах, публикуемых прорежимными изданиями вроде газеты «Взгляд», появляется мотив: «США принуждены вновь уважать Россию». В одноимённой колонке Геворга Мирзаяна говорится, что в 2025 году США – как якобы «ядро коллективного Запада» – были вынуждены скорректировать курс и перейти к более прагматичному, «уважительному» отношению к Москве, отчасти даже отдалившись от собственных европейских союзников. По логике автора, Вашингтон после долгих попыток давления через санкции и «изоляцию» признаёт, что без диалога с Россией невозможно регулировать ни энергетические рынки, ни войны на периферии, ни архитектуру безопасности. Этот нарратив рассчитан на внутреннюю аудиторию, но его смысл важен: в российском публичном пространстве образ Америки постепенно смещается от однозначного «врага», которого нужно победить, к более сложной фигуре «неизбежного оппонента», чьё признание власти в Москве пытаются представить как главную дипломатическую победу.

Вокруг американской экономики в русскоязычной аналитике тоже немало сюжетов, но они часто завязаны на глобальные сырьевые цепочки и промышленную политику. Портал Polpred, агрегирующий экономические новости, в блоке про металлургию описывает, как американская Nucor впервые в 2026 году подняла спотовые цены на горячекатаный лист, и это сразу же интерпретируется как сигнал возможного разворота ценового цикла в США. Подобные новости встраиваются в broader российский дискурс о деглобализации и перетасовке промышленных цепочек: закупки нефти Индией у США и стран Персидского залива, европейские антидемпинговые расследования против азиатской стали, сделки американских фондов в европейской металлургии – всё это в российской прессе подаётся как подтверждение тезиса, что Америка, меняя правила игры в свою пользу, вынуждает остальных постоянно перестраиваться.

Если смотреть из Южной Африки, где обсуждение США менее громкое, но всё же заметное, ключевыми остаются две линии: восприятие Вашингтона как политического и торгового партнёра, от которого нельзя отмахнуться, и недоверие к его претензии на моральное лидерство. В англоязычной южноафриканской прессе, особенно в деловых изданиях, продолжают внимательно следить за возможной пересмотром торговых преференций по AGOA и за тем, как американская денежно‑кредитная политика влияет на курс ранда и стоимость заимствований. На фоне каждого намёка ФРС на долгий период высоких ставок возникают споры о том, не слишком ли глубоко экономика ЮАР завязана на доллары и не пора ли усиливать разворот к БРИКС – то есть, опять же, к миру, где США остаются главным оппонентом, но не единственным источником капитала и технологий.

Во внешнеполитических колонках южноафриканские авторы часто проводят параллели между американскими интервенциями в Латинской Америке и операциями на Ближнем Востоке и собственным колониальным опытом региона. Для части левых комментаторов операция США в Венесуэле – хоть и далёкая географически – становится удобным примером для критики «лицемерия» западной риторики о суверенитете и правах человека. Они напоминают, что Вашингтон был одним из активных критиков израильской политики на словах, но на деле продолжал военную помощь, в то время как к «нежелательным» режимам вроде мадуровского применяет язык «нarcoterrorism» и спецопераций. Эта риторика во многом перекликается с тем, что пишут в Бразилии, но окрашена опытом борьбы с апартеидом и ролью США в той истории: в южноафриканской памяти Америка – не просто сверхдержава, но страна, долгое время колебавшаяся, поддерживать ли жёсткие санкции против режима апартеида.

Все три страны – Россия, Бразилия и Южная Африка – таким образом видят в Америке одновременно центр силы и источник нестабильности. В российском нарративе важнее всего признание Москвой и Вашингтоном друг друга как «вынужденных партнёров» в глобальной игре, где США перестают быть абсолютным арбитром. В бразильском – доминирует тема асимметрии: Америка может позволить себе и тарифный шок против крупнейшей экономики Латинской Америки, и одностороннюю военную операцию в соседней стране, и всё равно оставаться желанным переговорным партнёром, к которому Лула летит в Белый дом, рассчитывая выторговать послабления в торговле и инвестициях. В южноафриканском – на первый план выходит зависимость финансовая и политическая: каждая фраза ФРС и каждый шаг Госдепа воспринимается сквозь призму того, как они усилят или ослабят и без того хрупкую экономику ЮАР и её амбиции в БРИКС.

На этом фоне особенно примечательна риторика американских официальных лиц вроде Марко Рубио, который в цитируемом выступлении, переданном Poder360, фактически говорит миру: «Наши интересы важнее вашего недовольства, и это не помешает вам продолжать с нами сотрудничать». Для многих за пределами Запада это не новость – но открытая откровенность такого подхода придаёт старым сюжетам новый цинизм. И если в Вашингтоне это читают как демонстрацию силы, то в Москве, Бразилиа и Претории – как аргумент в пользу ускорения поиска альтернатив: более тесной координации в БРИКС, диверсификации резервов, укрепления региональных блоков. Америка по‑прежнему в центре всех переговоров, но всё чаще – как объект борьбы за пространство манёвра, а не как безальтернативный лидер.

❮ ❯

Мир под «тарифным зонтиком» и над Газой: как Бразилия, ЮАР и Австралия спорят с Америкой Трампа

В начале 2026 года обсуждение США в других странах почти всегда сводится к одному и тому же имени — Дональд Трамп. Но тон этих разговоров в Бразилии, Южной Африке и Австралии заметно отличается. Для кого‑то Вашингтон — агрессивный торговый партнёр, для кого‑то ненадёжный климатический донор и архитектор несправедливого миропорядка, а для кого‑то — тяжёлый, но всё ещё незаменимый столп глобальной безопасности и рынка. Повестка складывается вокруг трёх крупных узлов: тарифной войны и её последствий, резкого разворота США в климатической политике и амбициозно‑скандального плана Трампа по Газе.

Первый слой — торговые войны. В Бразилии и ЮАР на США смотрят через призму того, как «Америка прежде всего» бьёт по рабочим местам и валютным счетам. Бразильская пресса фиксирует уже шестой подряд месячный спад экспорта в США: по данным Amcham Brasil, в январе 2026 года поставки в американский рынок упали на 25,5% год к году, при этом дефицит Бразилии в двусторонней торговле утроился до 700 млн долларов. В интервью для «O Estado de S. Paulo» глава Амчам Абрао Нето призывает к «диалогу econômico de alto nível» с Вашингтоном, чтобы снизить тарифы и вернуть предсказуемость торговли, прямо связывая нынешние перекосы с жёсткой протекционистской политикой США. Как отмечает бразильская бизнес‑ассоциация в том же материале, комбинация падения бразильского экспорта и сохранения высоких американских пошлин «aprofundou o desequilíbrio» в торговле между странами, подталкивая часть элит к разговору о диверсификации направлений вывоза товаров, прежде всего в Азию и Европу. В этом же клиппинге бразильские экономисты сопоставляют слабость внешнего спроса из США с данными о рынке труда в самих Соединённых Штатах, где при росте рабочих мест в начале года резко пересмотрены вниз показатели за 2025‑й.

Политический контур этого конфликта в Бразилии ещё более обострён: эскалация тарифов до 50% и увязка их с делом против Жаира Болсонару уже привели к формальной дипломатической «crise» в 2025 году, подробно разобранной в статье о кризисе между двумя странами в португалоязычной «Википедии», где зафиксированы и бразильские ответные меры через ВТО и закон о взаимности тарифов. Буквально на днях портал Infobae на испанском, широко цитируемый в Бразилии, сообщал о новой ноте Трампа, в которой он требует от Лулы прекратить «атаки» на Болсонару, угрожая очередными пошлинами, — пример того, как торговые инструменты в регионе воспринимаются не как экономический, а как политический нажим. Как отмечают латиноамериканские аналитики в этом материале, подобная «персонализация» внешней политики США усиливает националистический, а местами и антиамериканский настрой среди избирателей Лулы. Именно на это указывал в эфире UOL эксперт Eurasia Group Кристофер Гарман, объясняя, что тарифы Трампа подпитывают волну «sentimento anti-EUA» и краткосрочно играют на руку левому лагерю, но могут обернуться против него, если экономический урон для Бразилии станет слишком ощутимым к 2026 году. Как подчёркивает Гарман в своей оценке для UOL, националистический подъём «имеет срок годности», и чем дольше длится тарифное противостояние, тем выше риск, что ответственность избиратели переложат уже на отечественную власть.

Южная Африка смотрит на ту же тарифную политику как на подрыв давно выстраиваемой архитектуры привилегированного доступа к американскому рынку. Официальный сайт президента Сирила Рамафосы опубликовал его резкое заявление по поводу «одностороннего» 30‑процентного тарифа, введённого США с 1 августа 2025 года. Рамафоса подчёркивает, что расчёт Вашингтона базируется на «оспариваемой» интерпретации торгового баланса, и напоминает, что 77% американских товаров заходят в Южную Африку по ставке 0%, что делает 30‑процентную пошлину на южноафриканский экспорт явно непропорциональной. В этом же обращении он призывает южноафриканские компании ускорить диверсификацию рынков, чтобы «повысить устойчивость» экономики к внешним шокам, фактически готовя общество к тому, что эпоха особого режима AGOA и мягких условий в США закончилась. В аналитике Южноафриканского исследовательского центра ERSA подчёркивается, что переход к 30‑процентному уровню практически сводит к нулю выгоды от прежних льгот: расчёты показывают скачок средневзвешенной ставки на южноафриканский экспорт в США с 0,4% до 16,8%, при этом более 80% товарных позиций попадают под полный удар, а потенциальное ненапродление AGOA лишь усугубит ситуацию. В докладе ERSA прямо говорится, что при таком раскладе тарифы США могут срезать рост ВВП ЮАР на несколько десятых процента к 2025–2026 годам, угрожая экспортно ориентированным отраслям, от автомобилей до цитрусовых.

Ещё жёстче звучит правовая критика: колонка южноафриканского юриста Ммисело Кумы в Mail & Guardian под заголовком «Trump’s tariffs are illegal under international trade law» утверждает, что эта политика выходит за рамки ВТО и нарушает базовые принципы режима наибольшего благоприятствования и «связанных» тарифных обязательств. Автор указывает, что, вводя «reciprocal tariffs» без переговоров и компенсаций, США фактически отказываются от того режима, который сами же выстраивали, и подрывают принцип особого и дифференцированного режима для развивающихся стран. По мысли Кумы, Африке следует громче говорить об этом нарушении, иначе разрушение правовых норм станет необратимым. Эта связка экономических аргументов с правовыми и моральными — заметный мотив в южноафриканской дискуссии: речь идёт не просто о деньгах, а о разрушении «rule‑based order», к которому ЮАР пыталась интегрироваться с конца апартеида.

Австралия на этом фоне звучит более прагматично и нервно‑иронично. Здесь США остаются ключевым союзником в безопасности, а прямое воздействие тарифов ограничено: федеральное казначейство, на которое ссылается канал Nine News, моделирует лишь «умеренное» снижение ВВП на 0,2% к концу 2026 года и лёгкий рост инфляции примерно на 0,2 процентного пункта. Министр финансов Джим Чалмерс в комментарии для Nine News подчёркивает, что «мы ожидаем большого удара по росту США и Китая и гораздо более управляемый — по Австралии», но одновременно предупреждает, что эскалация мировой тарифной войны повредит и Канберре. В то же время национальная продуктивностная комиссия в своём ежегодном обзоре, о котором писала ABC News, делает провокационный вывод: при условии, что Австралия не будет отвечать зеркальными тарифами и снизит собственные «nuisance tariffs», она даже может слегка выиграть — по их модели, до +0,37% к выпуску в долгосрочном периоде благодаря переориентации глобального капитала из США. Зампред комиссии Алекс Робсон в интервью ABC прямо говорит, что рост в Австралии может ускориться на фоне «capital outflow from the United States», если страна сохранит открытость. Этот холодно‑экономический взгляд вызывает дискуссию: оппоненты настаивают, что игнорировать политические риски такой асимметрии нельзя, но в целом в Австралии США по‑прежнему воспринимаются больше как фактор внешней неопределённости, чем как источник прямой угрозы.

Вторая крупная тема — климатическая политика и отступление США от международных обязательств. Для Южной Африки это вопрос не только идеологии, но и очень конкретных денег. Именно Претория первой подписала с группой развитых стран так называемое соглашение о «справедливом энергетическом переходе» (JETP), где Соединённые Штаты были одним из ключевых доноров. Поэтому заявление южноафриканского МИДа в марте 2025 года о том, что Вашингтон вышел из этой схемы, вызвало бурную реакцию. Euronews Green и Associated Press в своих материалах подробно цитируют официального представителя южноафриканского МИДа Криспина Фири, который говорит о потере более 1 млрд долларов обещанных инвестиций в энергопереход. При этом администрация Трампа почти синхронно вышла и из нового международного фонда «loss and damage», созданного для помощи странам, уже страдающим от климатических катастроф, о чём писал Washington Post, отмечая, что это вписывается в более широкий отказ Белого дома от участия в глобальном климатическом финансировании. Южноафриканские комментаторы видят в этом подтверждение давнего подозрения: США пользуются риторикой климатической справедливости, пока это дёшево, но как только речь идёт о реальных деньгах и перераспределении ресурсов, включается логика «America First».

Бразильская публичная сфера идёт ещё дальше, изображая американский разворот почти как «ураган отрицания». В материале Jornal da USP под характерным заголовком «Furacão negacionista» подробно разбирается, как администрация Трампа начала зачищать само понятие «климатического кризиса» из официальной риторики: Министерству энергетики и другим агентствам рекомендовано избегать выражений «crise climática», «energia limpa», «poluição», а в Агентстве по защите окружающей среды (EPA) заявлена «maior desregulamentação ambiental da história». Автор текста в USP предупреждает, что это не просто смена словаря: ликвидируются структуры сбора данных и институциональная память, без которых и будущие администрации будут менее способны адекватно реагировать на угрозы. Похожую линию проводит климатический портал ClimaInfo, анализируя ультраконсервативный «Projeto 2025», на который опирается команда Трампа. Там подчёркивается, что документ сознательно отвергает идею «climate emergency» и предлагает сделать рост использования ископаемого топлива и ослабление экологических норм мотором американской экономики, даже ценой подрыва глобальных усилий по декарбонизации.

В Бразилии это накладывается на подготовку к COP30 в Белене: в материале испаноязычной El País о кампании «Trump no nos representa», ориентированной на международную аудиторию, говорится о том, как американские климатические активисты собираются ехать в Бразилию, чтобы показать, что «США — не монолит», и что внутри американского общества существует мощное климатическое движение. Для бразильских комментаторов, особенно в академической среде, это важный нюанс: критика официальной политики США всё чаще сопровождается попыткой отделить «государство Трампа» от американского гражданского общества, чтобы не разрушать горизонталь научных и активистских контактов. Профессор Глауко Арбикс в своей колонке для Rádio USP даже рисует двойной сценарий: с одной стороны, «опыт высокого риска» с Трампом, ведущий к deregulação и усилению олигополий в сфере ИИ и технологий, а с другой — надежду на международную координацию ради создания «agência global de regulação» для ИИ и климата.

Австралийская дискуссия о климате выглядит более сдержанной, но сквозная нота та же — США становятся менее надёжным партнёром в зелёной трансформации. В аналитическом докладе United States Studies Centre о перспективах экономической безопасности Австралии в 2026 году констатируется, что разворот климатической политики и тарифная война Трампа усиливают глобальную поляризацию, но одновременно подчёркивается парадокс: если США, с одной стороны, дестабилизируют глобальную торговлю и климатическое финансирование, то с другой — сохраняют технологическое лидерство в областях ИИ и квантовых технологий, от которых зависит будущее производительности. Авторы документа делают вывод, что Канберре придётся ещё глубже диверсифицировать экономические связи, не разрывая при этом стратегический альянс с Вашингтоном, и что дальнейшее игнорирование климатической роли США опасно не только для экологии, но и для самой архитектуры альянсов в Индо‑Тихоокеанском регионе.

Самая эмоционально заряженная область обсуждений — ближневосточная политика США и план Трампа по Газе. Его февральское заявление 2025 года о том, что США должны «взять под контроль» сектор, превратить его в «Ривьеру Ближнего Востока» и переселить два миллиона палестинцев в «красивое место» за пределами Газы, подробно разбиралось в португалоязычном разделе «Википедии» и вызвало лавину критики. Немецкая Deutsche Welle в португалоязычной версии собрала первые реакции: ХАМАС назвал план «расистским» и «рецептом создания хаоса», отказавшись допустить массовое выселение; президент Палестинской администрации Махмуд Аббас подчеркнул, что не позволит нарушать «права нашего народа, за которые мы боролись десятилетиями»; Германия, Саудовская Аравия и Китай публично отвергли идею американской оккупации Газы. В последующем аналитическом материале DW под заголовком «Países árabes podem impedir planos de Trump para Gaza?» бразильскому читателю объясняют, что лежащий в основе плана документ американского экономиста Джозефа Пельцмана предполагал фактическое «полное опустошение» территории, с давлением на Египет принять переселенцев под предлогом долговых обязательств, и что это вступает в прямое противоречие с планами арабских стран, готовящих свой проект с сохранением населения на месте и технократической администрацией под эгидой Лиги арабских государств. Этот контраст воспринимается как символ более широкой проблемы: США, даже под лозунгом «планы мира», действуют преимущественно в логике стратегического контроля и игнорируют право на самоопределение.

Южноафриканская перспектива на Газу ещё более острая, хотя и звучит в первую очередь через призму международного права, а не двусторонних отношений с США. На фоне иска ЮАР против Израиля в Международном суде и выхода США из климатического соглашения с Преторией, американская инициатива по Газе воспринимается здесь как продолжение паттерна: Вашингтон как «архитектор» послевоенного миропорядка сам подрывает нормы, которые когда‑то продвигал. Южноафриканские юристы и академики, выступая в местной прессе и в формате аналитики для глобальных изданий, проводят параллели между «односторонними тарифами» и «односторонними решениями по оккупации», утверждая, что и там, и там США игнорируют многосторонние механизмы. Когда позже США выдвинули в Совбез ООН резолюцию о развертывании международной стабилизационной силы в Газе с транзитной администрацией под фактическим руководством Вашингтона, о чём писала Le Monde, в южноафриканской экспертной среде появилась двойственность: с одной стороны, признание нужды в прекращении огня, с другой — опасение, что план закрепит неравноправный статус палестинцев и вытеснит идею двух государств.

Австралийские комментарии по Газе обычно привязаны к внутреннему спору о пределах поддержки США и Израиля. Прямых жёстких заявлений против американского плана здесь меньше, чем в глобальном Юге, но растёт дискомфорт: в экспертных центрах подчёркивают, что Канберре сложно балансировать между союзническими обязательствами и растущей чувствительностью общества к гуманитарным кризисам. На фоне обсуждений в Мюнхенской конференции по безопасности, где конгрессвумен Александрия Окасио‑Кортес обвинила безусловную военную помощь США Израилю в том, что она «обеспечила геноцид в Газе», австралийские комментаторы всё чаще пишут о том, что американский политический спектр сам трещит по швам в оценке этой войны, а значит, и союзникам можно позволить себе более самостоятельную позицию.

Объединяющая линия для Бразилии, Южной Африки и Австралии — растущее недоверие к предсказуемости США. Бразильский профессор международного права Педро Даллари в своей радиоколонке для Jornal da USP, рассуждая о выборах 2026 года в США и Бразилии, подчёркивает, что решения Вашингтона всё чаще оказываются не следствием последовательной стратегии, а продуктом внутренних политических сдвигов, от выбора электоральных коалиций до влияния ультраконсервативных think tank’ов. Для Бразилии это означает, что любую ставку на тесное выравнивание с США нужно делать с оглядкой на риск резкой смены курса. В ЮАР это проявляется в одновременном желании сохранить торговый и инвестиционный диалог с Америкой и углубить связи с другими центрами силы, от ЕС до Китая, чтобы не зависеть от «капризов Белого дома». В Австралии, где военный союз с США остаётся краеугольным камнем стратегии, на первый план выходит идея «страховки» через более плотную работу с региональными партнёрами и через укрепление собственной экономической устойчивости к внешним шокам, что явно просматривается в рекомендациях Productivity Commission и аналитиков USSC.

Но у этого скепсиса есть и неожиданный конструктивный эффект. Критика американских тарифов заставляет и Бразилию, и ЮАР, и Австралию пересматривать свои торговые режимы и индустриальные политики, подталкивает к дебатам о национальной промышленной стратегии, защите рабочих мест, роли государства в энергетическом переходе. Возмущение по поводу разворота США от климатических соглашений в то же время поднимает вопрос о собственной ответственности развивающихся стран и средних держав: могут ли они строить региональные климатические фонды и соглашения, которые не зависят от воли Вашингтона? А план по Газе, как ни парадоксально, усиливает дискуссию о реформе Совбеза ООН, роль которой активно продвигают и Бразилия, и ЮАР, — с тем аргументом, что пока глобальный Запад монополизирует право на «миротворчество», подобные односторонние инициативы будут повторяться.

В этом смысле сегодняшние реакции на США — не только набор жалоб и тревог, но и лаборатория новой многополярной политики. Бразильские, южноафриканские и австралийские авторы, каждый в своём контексте, сходятся в одном: мир, в котором Вашингтон может безнаказанно играть тарифами, климатическими фондами и судьбами целых народов, подходит к концу. Либо Соединённые Штаты найдут способ встроиться в более предсказуемую и справедливую архитектуру, либо остальной мир будет всё активнее искать жизнь «после Америки» — пусть пока и в форме частичных, противоречивых, но всё более смелых шагов.

❮ ❯

Как мир Юга смотрит на Америку: торговля, геополитика и доверие к США в индийском, южноафриканском и...

Сегодня образ США в Индии, Южной Африке и Турции формируется не одним громким скандалом, а пересечением сразу нескольких сюжетов: жесткая торговая повестка администрации Трампа, давление по линии энергетики и России, выборочная риторика о «правах человека», а также продолжающиеся войны — от Газы до Украины. Во всех трех странах Америка одновременно остается ключевым партнером и главным источником раздражения, а обсуждение США в местных медиа превращается в разговор о более широком вопросе: какую цену платит Глобальный Юг за «дружбу» с Вашингтоном, и где проходит граница допустимого давления.

В Индии в центр дискуссии вышло промежуточное торговое соглашение с США. Его критики — от крестьянских объединений до оппозиции — называют соглашение «экономической колонизацией», утверждая, что снижение тарифов на американскую сельхозпродукцию подрывает продовольственный суверенитет страны и оставляет индийского фермера один на один с субсидируемым агробизнесом США. В материале Times of India о мобилизации Самьюкт Кисан Морча (SKM) прямым текстом говорится о страхе, что импорт из США, пользуясь снижением пошлин с индийской стороны при сохранении американских тарифов на уровне 18%, обрушит доходы 146 миллионов фермерских хозяйств; SKM называет это «экономической колонизацией» и требует отставки министра торговли Пиюша Гояла, увязывая соглашение с более широкой проблемой перераспределения полномочий и налогов от штатов к центру. В этом контексте США фигурируют как символ «империализма» и диктовки условий, тогда как сам спор внутри Индии идет о том, насколько правительство Моди уступает этим требованиям.

Оппозиционный лидер Рахул Ганди, встречаясь с лидерами фермерских союзов, называет американо‑индийскую торговую рамку «нападением на суверенитет и продовольственную безопасность», а Компартия Индии (марксистская) в цитируемом Business Standard заявляет, что речь идет о «покорном подчинении диктату Трампа», которое грозит уничтожить яблочные хозяйства в Гималаях и вогнать хлопководов в еще более глубокий кризис, поскольку им придется конкурировать с «обильными субсидиями американских фермеров». В Indian Express фермерские организации требуют раскрыть «мелкий шрифт» сделки, подозревая, что Дели согласился на тарифные уступки по целому спектру аграрных товаров, а активист Йогендра Ядав в своем выступлении, пересказанном порталом OpIndia, говорит о первой попытке «включить индийское сельское хозяйство в международное торговое соглашение», где часть товаров заходит «через парадный вход» с нулевой пошлиной, а кукуруза и соя «пролезают через черный ход» — через корма и переработанные продукты.

При этом провластные политики выстраивают контрнарратив, в котором США — необходимый экономический партнер, а критика сделки — «пропаганда». Министр сельского хозяйства Шиврадж Сингх Чоухан в комментариях для Times of India уверяет, что никаких угроз фермерам нет и что импорт будет ограничен «нишевыми сегментами», где Индия не самодостаточна; обвинения оппозиции он называет демагогией «политиков по совместительству». Главный министр Махараштры Девендра Фаднавис идет еще дальше, заявляя в другом материале, что сама идея о массовом доступе американской агропродукции — «ложная пропаганда», спровоцировавшая, по его словам, падение внутренних цен на сою; он подчеркивает, что «сельское хозяйство сознательно исключено из соглашения».

На этом фоне международные аналитики видят в американо‑индийской торговой конфигурации продолжение энергетического давления Вашингтона. Moody’s в свежем комментарии к промежуточному соглашению замечает, что оно снимает часть тарифного давления на индийский экспорт, но оставляет открытым ключевой вопрос: насколько далеко Индия готова пойти в сокращении импорта российской нефти и в каких объемах обязуется покупать энергоносители и другие товары у США. Такой акцент фактически подтверждает восприятие, которое доминирует в индийских и зарубежных комментариях: Вашингтон использует доступ к своему рынку и тарифы как рычаг, чтобы перенастроить энергетические потоки в свою пользу и ослабить связи Дели с Москвой.

При этом в индийской аналитике прослеживается скепсис относительно того, насколько глубоко страна действительно готова выполнять американские требования. В материале РБК, опирающемся на оценки международных аналитиков, утверждается, что Индия «вряд ли откажется от российской нефти ради американской», но, скорее всего, ограничится диверсификацией поставок; генеральный директор Форума стратегического партнерства США и Индии Мукеш Аги говорит, что обязательство Индии — именно сократить, а не прекратить закупки российской нефти, и что сроки этого сокращения не определены. Такой тон показывает, что в индийской и шире — в евразийской дискуссии США воспринимаются как партнер, предлагающий экономические стимулы и одновременно требующий геополитической лояльности, в то время как Дели стремится превратить эти требования в гибкий торг, не разрушая свои отношения с Москвой и не жертвуя слишком многим в сельском хозяйстве.

Другой индийский сюжет, связанный с США и активно обсуждаемый в местной прессе, — судебное дело Нихила Гупты в Нью‑Йорке по обвинению в заговоре с целью убийства сикхского активиста Гурпатванта Сингха Панну. Репортажи The Guardian и индийских изданий описывают его признание по трем пунктам — от «наемного убийства» до отмывания денег — как шаг, который избавляет от громкого публичного процесса, но не снимает вопросов к Дели. Еще в ноябре 2023 года официальный представитель МИД Индии Ариндам Багчи, комментируя американский обвинительный акт, подчеркивал, что подобные действия «противоречат политике правительства» и являются «поводом для озабоченности», а также говорил о создании индийской комиссионной проверки транснациональных связей организованной преступности и экстремизма. Сегодня, когда Гупта признал вину, в индийской дискуссии снова всплывает вопрос: где заканчиваются действия «отдельных лиц» и начинается ответственность государства, и как США используют подобные дела для давления в более широких переговорах по безопасности и разведсотрудничеству.

В Южной Африке образ США проходит через совсем другой фильтр — через конфликт вокруг статуса страны в «клубе великих» и риторику Белого дома о положении белого меньшинства. В конце ноября 2025 года президент Дональд Трамп, по данным Guardian, заявил, что Южная Африка «не получит приглашения» на саммит G20 в Майами в 2026 году, обвинив правительство Сирила Рамафосы в «убийствах белых людей» и «конфискации их ферм» и одновременно объявив о прекращении «всех платежей и субсидий» Претории. Южноафриканская пресса и эксперты встретили это как пример «карательной дипломатии» Вашингтона. В эфире радиостанции 702, анализируемом порталом EWN, обозреватель Daily Maverick Питер Фабрисиус отмечает, что Трамп, по сути, предлагает другим членам G20 «выбрать между США и Южной Африкой», и называет это рискованной попыткой использовать экономическое влияние для политической изоляции целой страны. При этом он подчеркивает, что у G20 нет четких процедур исключения членов и что для подобного шага нужна консенсусная поддержка, которой у Вашингтона может и не быть.

Параллельно в экономической аналитике, такой как обзор европейского агентства Scope Ratings, США выступают не только как политический оппонент, но и как второй по значимости торговый партнер, способный одним решением усилить или ослабить давний кризис занятости. Scope напоминает, что уже действующие 30‑процентные тарифы США на ряд южноафриканских товаров — наряду с угрозой завершения льготной программы AGOA и заморозкой части официальной помощи — могут ударить по ключевым экспортным секторам вроде автопрома и сельского хозяйства, где занято значительное число работников. В таком дискурсе Америка оказывается одновременно жизненно важным рынком и источником нестабильности: любое твит‑заявление из Вашингтона мгновенно превращается в фактор риска для кредитных рейтингов и перспектив роста.

Особое раздражение вызывает в южноафриканских комментариях новый американский «миграционный гуманизм» — программа приема белых южноафриканцев как «беженцев», запущенная в 2025 году. В англоязычных и африкаанс‑медиа обсуждается, как Вашингтон, объявляя о «геноциде» африканеров и предлагая им убежище, усиливает крайне правые нарративы о «белом геноциде», давно разоблаченные независимыми исследованиями. Официальная позиция Претории, зафиксированная в ряде заявлений Рамафосы, состоит в том, что белое меньшинство не подвергается систематическому преследованию, достаточному для статуса беженцев, и что американская программа искажает сложную картину постапартеидной земельной реформы. В итоге в южноафриканской дискуссии США воспринимаются как страна, которая с одной стороны наказывает Преторию за самостоятельную внешнюю политику (от дела в Международном суде по Газе до отношений с Россией и Китаем), а с другой — вмешивается во внутренние вопросы расовых отношений под лозунгами прав человека, опираясь при этом на недостоверные данные.

Интересно, что одновременно с этим же Вашингтон продолжает быть экономически незаменимым партнером. В свежем бизнес‑обзоре Algoa FM рассказывается о продлении Трампом на год закона AGOA, предоставляющего преференциальный доступ на американский рынок ряду африканских стран, включая Южную Африку, хотя 30‑процентные тарифы, введенные годом ранее, сохраняются. Комментаторы подчеркивают контраст: США одновременно пролонгируют режим «особого партнерства» и ужесточают карательные пошлины, тем самым демонстрируя, что доступ к американскому рынку — не право, а инструмент дисциплинирования.

В Турции же обсуждение США в последние месяцы окрашено через призму затянувшихся войн и образа Вашингтона как главного дирижера «однополярного» порядка. В колонке Мехмета Али Гюллера в газете Cumhuriyet, озаглавленной «Цена “дружбы” с США», автор описывает эпизод, когда лидеров ХАМАС пригласили в Доху на переговоры по предложению Трампа о прекращении огня, после чего израильские удары по Катару, по версии Гюллера, были облегчены американским вмешательством в систему ПВО. Он называет это «ловушкой США‑Израиля» и иллюстрацией того, что Вашингтон использует дипломатию не ради мира, а как тактический инструмент для военных операций союзников.

Подобный взгляд широко разделяется в турецком медиапространстве и переносится на другие конфликты — от Венесуэлы до Украины. В аналитических бюллетенях, вроде обзора Gedik Yatırım, США фигурируют как источник «геополитической неопределенности»: от угроз новых тарифов против европейских стран, не поддержавших «план по Гренландии», до неустойчивых санкционных режимов, влияющих на цены на энергоносители и валютные курсы. Экономисты подчеркивают, что любая новая торговая инициатива Белого дома мгновенно транслируется в стоимость заимствований Турции и цену импорта, от энергоносителей до продовольствия, делая Анкару уязвимой к колебаниям в Вашингтоне, даже если турецкое руководство декларирует курс на «стратегическую автономию».

Наряду с этим турецкая левая и националистическая пресса использует примеры из Индии и Южной Африки, чтобы показать, что «американское давление» — не уникальный турецкий опыт, а элемент более широкой стратегии по переформатированию Глобального Юга под интересы США. В комментариях к индийско‑американской торговой сделке турецкие авторы указывают на попытку Вашингтона «привязать» Дели к себе энергетическими соглашениями и тарифными уступками, тогда как в случае Южной Африки акцент делают на «наказании» за политическое неповиновение и попытки мобилизовать тему прав белого меньшинства. В совокупности это подпитывает популярный в Турции тезис о том, что США не признают реального суверенитета партнеров и предлагают, по сути, «протекторат в обмен на доступ к рынку и безопасности».

Общая линия, проходящая через индийскую, южноафриканскую и турецкую дискуссии о США, состоит в том, что Америка одновременно нужна и опасна. В Индии Вашингтон — ключ к доступу к крупнейшему платёжеспособному рынку и важнейший технологический партнер, но также источник страха перед «аграрным неоколониализмом» и энергетическим диктатом, который может разорвать связи с Россией. В Южной Африке США — второй по значимости торговый партнер и важный инвестор, но также страна, которая, по мнению местных аналитиков, готова манипулировать темами прав человека и беженцев, чтобы наказать правительство за неугодные внешнеполитические позиции и даже попытаться выдавить её из G20. В Турции Америка — союзник по НАТО и важный участник региональной архитектуры безопасности, но при этом воспринимается как главный архитектор односторонних санкций, нестабильности и конфликтов, из которых Анкаре приходится выбираться самостоятельно.

При всём различии конкретных сюжетов — от индийских забастовок против «колониального» торгового соглашения до южноафриканского возмущения угрозой исключения из G20 — в трех странах вырисовывается схожий вывод: США по‑прежнему остаются центральной силой в мировой экономике и политике, но их методы — тарифы, санкции, выборочное давление под лозунгами прав человека — всё чаще рассматриваются как фактор риска для суверенитета и внутренней стабильности государств Глобального Юга. Именно поэтому в Нью‑Дели, Претории и Анкаре растет стремление не столько «разорвать» отношения с Вашингтоном, сколько выстроить с ним более асимметричную игру, в которой каждая уступка США по рынкам и безопасности должна компенсироваться реальными гарантиями уважения к местным интересам и многосторонним правилам.

❮ ❯

Трамп, тарифы и Ближний Восток: как в Сеуле, Пекине и Анкаре читают новую Америку

В Азии и на Ближнем Востоке сейчас о США говорят не как об абстрактном «гегемоне», а как о вполне конкретной реальности — второй администрации Дональда Трампа, агрессивной тарифной политике и резкой, но при этом противоречивой линии на Ближнем Востоке. В Корее, Китае и Турции повестка о США складывается вокруг нескольких пересекающихся сюжетов: торговые войны и их влияние на региональные экономики, изменение американского стиля глобального лидерства, переигровка отношений с Китаем и Ираном, а также новая архитектура безопасности от Европы до Сирии. Каждый из этих сюжетов читается по‑своему, но в сумме они дают любопытный срез того, как три очень разные страны одновременно приспосабливаются к «Америке Трампа 2.0» и спорят с ней.

Один из главных нервов дискуссии во всех трёх странах — это тарифная и санкционная политика Вашингтона. Китайские экономические и политические аналитики разбирают её почти как инженерный чертёж. В китайской деловой прессе и исследовательских центрах детально отслеживают эскалацию 2025–2026 годов: от решения Белого дома ввести 25‑процентные тарифы на весь импорт из Мексики и Канады (с частичными исключениями для канадской нефти) и дополнительное 10‑процентное повышение пошлин на китайские товары сверх уже действующих ставок до 25 % — до общего перехода к тому, что в Пекине описывают как «постоянно оружейнизированную торговлю». Эти меры в КНР рассматривают не как разовый всплеск, а как институционализацию тарифов как инструмента внешней политики, что укладывается в более широкий китайский анализ «политики меча» — курса, при котором Вашингтон использует тарифы и экспортный контроль для управления глобальными цепочками стоимости и давления на конкурентов и партнёров одновременно. Об этом, в частности, рассуждает китайский экономист Вэнь Бинь в интервью, опубликованном на аналитической площадке при финансовых институтах КНР, где он описывает курс Трампа как траекторию «выборы как ось, корректировка тарифов, упор на бытовую экономику и мягко‑мягкую денежно‑бюджетную политику» и прямо называет тарифы «двуострым мечом», создающим выгодную конъюнктуру для части американских акторов и одновременно расшатывающим доверие к долларовым активам в мире. Такой взгляд подчёркивает китайскую озабоченность тем, что тарифы становятся не временным рычагом, а постоянной структурной угрозой для экспортно‑ориентированных экономик региона.

Эта обеспокоенность усиливается внутренними китайскими дискуссиями о последствиях американо‑китайской напряжённости в науке и технологической сфере. Недавнее исследование группы китайских и китайско‑американских учёных о том, как геополитический раскол с США меняет поведение самих американских исследователей, фиксирует: напряжённость резко сокращает возможности финансирования для проектов с китайскими партнёрами, а многие американские учёные «пивотируют» — переориентируют свои исследования на менее чувствительные темы или на других партнёров. Это в Китае читают как сигнал: научно‑техническая «декуплизация» уже не риторика, а новая норма, причём асимметрично бьющая по людям китайского происхождения и по тем областям, где сотрудничество было самым плотным. Внутри китайской экспертной среды это становится аргументом в пользу ускоренной технологической автономии и создания собственных научных экосистем, не зависящих от американских грантов и журналов, но также и предостережением: разрыв с США меняет саму структуру глобальной науки, а не только потоки чипов и оборудования.

В Турции тот же тарифно‑санкционный инструментарий США воспринимается иначе: не как угроза самому существованию экспортной модели, а как часть большего вопроса о реальном характере американского лидерства. Турецкие обозреватели, особенно на левоцентристских и кемалистских площадках, подчёркивают, что тарифы и финансовые рычаги Вашингтон использует параллельно с военным и дипломатическим давлением в регионах, критически важных для Анкары — от Восточного Средиземноморья до Кавказа. В одном из программных текстов в турецкой газете Cumhuriyet политический комментатор Мехмет Али Гюллер описывает американскую политику как «строительство иранского фронта» и рассматривает тарифы и экономические меры как вспомогательный элемент более широкой стратегии: конструирование блока против Тегерана, опирающегося на нормализацию между Турцией и Израилем, перестройку конфигурации в Сирии и оформление так называемого «коридора Трампа» через Кавказ. По его логике, экономические и торговые меры Вашингтона работают в тандеме с дипломатическими инициативами, подталкивая страны региона к тому, чтобы они принимали участие в архитектуре, где США остаются центральным координатором, а интересы местных обществ и палестинская тема отодвигаются на периферию.

Это напрямую связывается турецкими авторами с дискуссией о роли Америки как «мирового жандарма». В подробном анализе внешнеполитического «табеля» Трампа за 2025 год, опубликованном в турецкой службе Anadolu Ajansı, автор Хакан Чопур подчёркивает, что Белый дом одновременно уходит от классического либерального интервенционизма и сохраняет очень высокий уровень вмешательства, но уже в формате «селективного лидерства»: США якобы больше не поддерживают мировой порядок как целое, зато активно используют тарифы, ограничение инвестиций и выборочные военные операции для продвижения узких национальных интересов, прикрытых лозунгом «America First». В этом чтении тарифы — не просто экономический конфликт, а средство переразметки глобальной иерархии, когда Вашингтон заставляет союзников в Европе и Азии брать на себя больше расходов по безопасности, но не отказывается от права финального решения.

Сирия и вообще Ближний Восток в турецкой прессе выступают как наглядный пример этого «нового лидерства». Недавняя публикация в деловой газете Dünya передала слова госсекретаря США Марко Рубио в Братиславе: Вашингтон «доволен развитием событий» в Сирии и считает необходимым продолжать текущую линию. Турецкие комментаторы, пересказывая этот месседж, обращают внимание на два момента. Во‑первых, Рубио подчёркивает, что США «не выходят из НАТО» и лишь «перемещают несколько тысяч военных из одной страны в другую», представляя это как рутину. Во‑вторых, параллельно он заявляет, что американская сторона готова «попробовать» договориться с Ираном, но характеризует иранское руководство как людей, принимающих решения «на основе чистой теологии», то есть по сути отрицает рациональность партнёра. В турецком восприятии это выглядит как типичный приём: Вашингтон якобы поддерживает управляемую нестабильность в Сирии, гарантируя себе присутствие и влияние, и одновременно выстраивает негативный образ Ирана, чтобы добиться внутрисоюзнического консенсуса по жёсткой линии.

Эта двойственность особенно раздражает тех турецких комментаторов, которые видят, как американские инициативы на Ближнем Востоке структурируются вокруг интересов Израиля, а Турции отводится роль регионального субподрядчика. Гюллер в той же статье о «мире Трампа» по Газе подчёркивает, что 20‑пунктный план Белого дома и последующее совместное заявление с Турцией, Египтом и Катаром не содержат ключевого условия реального мира — признания палестинского государства в границах 1967 года, — и потому являются для палестинцев не «миром», а навязанным диктатом. В этой оптике США не просто «меняют роль», а превращают миротворчество в инструмент, который цементирует выгодный им статус‑кво и вынуждает Анкару либо подыгрывать, либо идти на сложный конфликт и с Вашингтоном, и с собственными экономическими интересами.

Китайская аналитика тем временем концентрируется не столько на ближневосточных сюжетах, сколько на более абстрактной, но для Пекина жизненно важной теме: куда движется американская внутренняя экономика и финансовая система при Трампе‑2 и чем это грозит миру. В одном из недавних обзоров глобальной макроэкономической политики, опубликованном на китайском экономическом портале, авторы предлагают образ «меча, копья и щита» для описания американской экономики: «меч» — агрессивная политическая воля администрации, «копьё» — финансовые рынки и доллар, «щит» — внутренний потребительский спрос и социальные программы, позволяющие гасить недовольство. В этом контексте подробно анализируется и то, как Трамп, по данным китайских авторов, выстраивает «двухэтапную» тарифную стратегию: сначала «завышенные требования» и максимальное повышение пошлин против Китая, Канады, Мексики и отдельных отраслей, затем — постепенное смягчение через двусторонние сделки, при этом угроза возврата к высоким тарифам остаётся висеть над всеми как постоянный фактор неопределённости. Такой подход в Пекине критикуют как «финансиализированный популизм»: он, по их мнению, создаёт бум на американском фондовом рынке и краткосрочно поддерживает доллар, но накапливает системные риски — от возможного обвала перегретых акций и криптоактивов до усложнения управления и без того тяжёлым долгом США.

Отдельное беспокойство в китайской экспертной среде вызывает связь между личными финансовыми интересами американского президентского семейства и макрополитикой. В аналитической статье в журнале «Народный форум» напоминается, как во время второго срока Трампа его семья быстро сколотила состояние в криптовалютном секторе, а сам президент, обладая контролем над Минфином и регуляторами, теоретически может склонять государство к тому, чтобы «подставить плечо» цифровым активам в случае кризиса. Авторы предупреждают: если пузырь лопнет, а государство действительно вмешается, чтобы защитить рынок, это переложит риски с частных инвесторов на американского налогоплательщика и усиливает угрозу глобального финансового шока. Для Пекина, который уже выстраивает альтернативные платёжные системы и призывает к дедолларизации, подобные сценарии — дополнительный аргумент в пользу ускорения перехода к «многовалютному миру».

В Турции же сейчас особое раздражение вызвал совсем иной аспект «нового лидерства» США — демонстративная готовность применять силу против суверенных правительств в Латинской Америке. Колумнист Алев Чошкун в той же Cumhuriyet, подводя итоги 2025 года, подробно обсуждает операцию в Венесуэле, когда, по его описанию, американские силы, действуя по приказу Трампа, провели спецоперацию на территории независимого государства и вывезли в США президента Николаса Мадуро с супругой. Для турецкой аудитории это звучит особенно болезненно: Чошкун напрямую проводит параллели между таким поведением Вашингтона и ролью, которую в Турции часто приписывают американским посольствам и спецслужбам в местной политике. На этом фоне фигура нового посла США в Анкаре, бизнесмена Тома Баррака, описывается им как «наместник», который не просто представляет свою страну, но фактически вмешивается во внутренние дела Турции, навязывая модели управления и даже восхваляя османскую «миллет‑систему» как якобы подходящий шаблон для современных реалий. Для части турецкого истеблишмента это доказательство того, что Америка Трампа продолжает традицию патернализма по отношению к союзникам, лишь усилив её настойчивость и цинизм.

Китайские официальные медиа, напротив, в публичном дискурсе стараются не сгущать краски вокруг США сверх необходимого. На регулярных пресс‑брифингах МИД КНР говорящие головы вроде официального представителя Линь Цзянь предпочитают сохранять формулу о «стремлении к стабильности» в отношениях с Вашингтоном, подчёркивая, что с китайской стороны важны предсказуемость и уважение к «законным правам и интересам» китайских компаний за рубежом. Вопросы о конкретных американских инициативах Китай часто обводит общими формулировками, переводя разговор к необходимости «взаимовыгодного сотрудничества» и недопустимости «политизации торговли». Однако в аналитических материалах при университетах и партийных журналах тон заметно жёстче: там Вашингтон критикуют за то, что он, по сути, разрушает послевоенную экономическую архитектуру, заложенную самим же США, и при этом требует от Европы и Азии большей лояльности и вклада в коллективную оборону.

В Южной Корее текущие споры о США, в отличие от турецких и китайских, завязаны прежде всего на вопросах безопасности и на северокорейском факторе, но и там всё чаще звучит тревога по поводу того, насколько предсказуемым остаётся Вашингтон. Крупные сеульские издания в своих аналитических текстах подчёркивают, что американская политика при Трампе‑2 всё ещё гарантирует военное присутствие и расширяет радары и ПРО, но параллельно опирается на риторику, где союзники воспринимаются скорее как «клиенты», которые должны платить больше и без лишних вопросов. Это особенно ярко проявляется в обсуждениях, связанных с возможностью «перераспределения» американских войск между европейским и азиатским театрами — на фоне заявлений Вашингтона о том, что передислокация «нескольких тысяч солдат» якобы не затрагивает стратегическую суть союзнических обязательств. В Сеуле такие сигналы усиливают голоса тех, кто призывает к большей автономии в обороне и даже к дискуссии о собственном ядерном потенциале, при этом, однако, большинство южнокорейских аналитиков по‑прежнему приходят к выводу, что без США страна останется один на один с ядерным Севером и растущим Китаем.

Вопрос о Китае, соответственно, превращается для корейских комментаторов в ещё одну призму, через которую они оценивают американскую политику тарифов и санкций. Часть экспертов видит в американско‑китайской торговой войне окно возможностей: перераспределение производственных цепочек, перевод заказов из КНР в Корею, рост спроса на корейские чипы и оборудование, если на Китай сохраняются ограничения. Другая часть, напротив, предупреждает, что чрезмерное следование в фарватере Вашингтона, включая возможное присоединение к дополнительным экспортным ограничениям против Китая, может ударить по корейскому экспорту и спровоцировать ответные меры Пекина, причём не только по линии торговли, но и в сфере культуры, туризма, K‑pop и кино, как это уже происходило раньше в спорах вокруг системы ПРО THAAD. Для них Америка Трампа — это партнёр, всё более склонный к односторонним решениям, от которых Сеулу сложно защититься, поскольку рычаги асимметричны.

В Китае, Турции и Южной Корее есть и общий, менее очевидный мотив в разговоре об Америке — растущее внимание к внутренним социальным и институциональным издержкам американской политики. Китайские авторы, анализируя взрывной рост американских фондовых индексов и криптовалют на фоне мягкой денежной политики Трампа, предупреждают: за фасадом «рынков, бьющих рекорды» скрывается углубляющееся неравенство между бенефициарами AI‑революции и широкими слоями населения, страдающими от «кризиса доступности» жилья и базовых услуг. Турецкие комментаторы видят в таких сюжетах подтверждение своего давнего тезиса о том, что американская демократия постепенно теряет «нормативную привлекательность», превращаясь в сочетание плутократии, судебных войн между элитами и растущего политического насилия. В Южной Корее, где американская культура и политика традиционно внимательно изучаются, усиливается скепсис молодого поколения: в университетских дискуссиях всё чаще задают вопрос, насколько устойчивы институты США и насколько разумно строить национальную стратегию безопасности на предположении, что Америка навсегда останется такой, какой она была при «золотом периоде» трансатлантического единства.

Своеобразным символом этих сомнений становятся сравнения разных «эпох» американской внешней политики, которые делают китайские и турецкие аналитики, сопоставляя Трампа не только с Байденом или Обамой, но и с Рузвельтом и Гувером. В одном китайском обзоре, анализирующем практику президентских указов, Трамп‑2 описывается как лидер, действующий в «режиме блицкрига» по отношению к наследию предшественников: всего за первые месяцы второго срока он, по данным китайских авторов, подписал свыше двухсот указов, из которых значительная часть прямо отменяет решения Байдена, а некоторые — ещё и перепрошивают саму логику регулирования в области технологий, инвестиций и безопасности. Такой темп и масштаб ревизии воспринимаются как признак институциональной турбулентности: если каждые четыре или восемь лет одна администрация стирает следы предыдущей, это радикально снижает предсказуемость американской политики для внешних партнёров.

В результате в Сеуле, Пекине и Анкаре сходятся в одном: с США нужно и дальше иметь дело как с крупнейшей военной и финансовой державой, но больше нельзя воспринимать Вашингтон как стабилизирующий центр мировой системы по умолчанию. Южная Корея пытается расширять своё пространство манёвра между американским ядерным зонтиком и китайским рынком; Турция лавирует между ролью союзника в НАТО и стремлением к региональной автономии, постоянно проверяя, где проходит красная линия терпения Вашингтона; Китай же строит долгую игру по созданию альтернативных экономических и технологических центров тяготения, одновременно стараясь избежать прямого столкновения с Соединёнными Штатами, пока те сами ещё разбираются со своими внутренними перекосами.

Во всех трёх странах растёт запрос не просто на «антиамериканизм», а на трезвое, прагматичное понимание того, как жить в мире, где США остаются необходимым, но всё более сложным партнёром и конкурентом. И это, пожалуй, главное отличие нынешней волны дискуссий от прошлых: Америка уже не воспринимается как монолит ни в Пекине, ни в Сеуле, ни в Анкаре. Вместо этого местные аналитики разбирают её как систему, чьи внутренние противоречия, тарифные войны, ближневосточные эксперимент и финансовые пузыри будут ещё долго определять не только судьбу Вашингтона, но и траектории развития их собственных стран.

❮ ❯

«Мюнхен, тарифы и недоверие: как Индия, Франция и Германия сегодня спорят с Америкой»

В последние дни обсуждение США в Индии, Франции и Германии крутится вокруг одной общей темы: мир входит в «постамериканскую» эпоху, но от Вашингтона по‑прежнему зависят безопасность, торговля и финансовая система. На этом фоне почти все дебаты сводятся к трём крупным сюжетам: как жить с США Дональда Трампа, как выстраивать безопасность в условиях всё более ненадёжного американского зонтика и что делать с внутренними проблемами самой Америки, которые бьют по её моральному авторитету.

Первый крупный узел споров — возвращение жёстко транзакционного подхода США к союзникам, особенно в Европе. Французская пресса в последние недели буквально «считает» пошлины Дональда Трампа. В одном из выпусков Le Figaro заголовок «Un monde selon Trump» — «Мир по Трампу» — сопровождается перечнем новых тарифов: 15 %, ещё 10 %, плюс угрозы ввести до 200 % на отдельные товары, что описывается как «наказания», обрушивающиеся на французов и европейцев за то, что они «слишком много выигрывают» от доступа к американскому рынку. Издание прямо пишет о том, что Европа «готовится к разводу с США», поскольку шесть месяцев односторонних тарифов уже подорвали доверие, а Белый дом грозит новой торговой войной. В том же французском досье тревога распространяется и на сферу безопасности: планы и действия США в Гренландии описываются как «офенсив амэрикен», наступление, которое трещиной идёт по сплочённости НАТО и подталкивает Париж к мысли, что европейская оборона должна быть построена так, чтобы выдержать давление союзника, а не только угрозы противников. (kiosque.lefigaro.fr)

Германия обсуждает ту же проблему, но с другой оптикой: если Франция говорит о разводе, то Берлин — о «новом брачном договоре» с США и о том, какой должна быть роль самой Германии в «постамериканской» Европе. На Мюнхенской конференции по безопасности канцлер Фридрих Мерц призвал к «Neustart» — перезапуску трансатлантических отношений, но на новых основаниях: с «сильным и во многом самостоятельным европейским столпом в НАТО», вплоть до обсуждения европейского участия в ядерном сдерживании. Как он сформулировал, партнёрство с США должно быть «рукопожатием равных», а не отношением покровителя и клиента. При этом Мерц подчёркивает юридическое табу на собственное немецкое ядерное оружие, предлагая опираться на потенциал Франции и общее рамочное сдерживание в НАТО. (welt.de)

Немецкие аналитики в свою очередь говорят не только о Вашингтоне, но и о том, что место США автоматически займёт усиливающееся Берлин. В одной из влиятельных публикаций звучит парадоксальная формула: на фоне «внешнеполитической ненадёжности США при Трампе» Германия начинает играть более активную роль, в том числе через размещение войск в Литве, и одновременно возвращает старые страхи — особенно во Франции и Польше — перед возможной немецкой доминацией. Авторы напоминают, что послевоенная архитектура безопасности строилась вокруг американского гаранта и немецкой сдержанности; если «зонтик» США ненадёжен, возникают соблазны национального усиления, которых Европу десятилетиями учили избегать. Чтобы не превратиться в нового гегемона вместо ослабевшей Америки, Берлин, подчёркивается в этих текстах, должен как можно жёстче «встроить» свою военную и внешнюю политику в общеевропейские механизмы и открыто объяснять партнёрам, что речь идёт о защите Европы, а не о возвращении к национальным «гегемониальным фантазиям». (welt.de)

Второй сюжет, объединяющий европейские дискуссии, — это новая конфигурация безопасности и сама манера поведения американской администрации в международных институтах. Немецкий Deutschlandfunk в свежей обзорной программе прессы акцентирует внимание на выступлении госсекретаря Марко Рубио в Мюнхене: его слова о приверженности «сильной Европе» и «трансантлантическому партнёрству» вызвали у публики бурный аплодисмент — но именно потому, что сегодня даже такие рутинные формулы воспринимаются как долгожданное подтверждение: Америка ещё здесь. При этом в немецких и европейских обзорах сквозит скепсис: предыдущие годы уже показали, что дружелюбная риторика не отменяет готовности Вашингтона навязывать свои условия по миграции, безопасности и экономике и быстро переходить к односторонним шагам. (deutschlandfunk.de)

Из этой же логики вырастает очень практичный немецкий страх: как меняется повседневное взаимодействие граждан и бизнесов с Америкой. На недавнем брифинге правительства ФРГ журналисты спрашивали официальный Берлин о готовящихся в США ужесточениях правил въезда для туристов. Представитель МИД признал, что проект изменений внимательно изучается, а Германия будет оперативно корректировать свои рекомендации по поездкам. При этом ключевой месседж звучит осторожно: США «суверенно» определяют визовую и миграционную политику, но Берлин «внимательно наблюдает», так как изменения уже вызывают тревогу, вплоть до срывов школьных обменов. Эта реплика характерна: с одной стороны, уважение суверенитету, с другой — недовольство непрозрачностью и односторонностью решений, которые мгновенно отражаются на европейском обществе. (bundesregierung.de)

Французская аналитика при этом смотрит шире Атлантики: новая американская Национальная стратегия безопасности, опубликованная в конце 2025 года, рассматривается парижскими экспертами как документ, который не только фиксирует жёсткое противостояние с Китаем, но и переопределяет место союзников. В редакционном тексте Fondation France-Asie подчёркивается, что Вашингтон усиливает военное присутствие и продажу оружия в зоне Тайваньского пролива, а это, в свою очередь, вынуждает страны Юго‑Восточной Азии и Индо‑Тихоокеанского региона выстраивать гораздо более сложные стратегии: наращивать сотрудничество с США в сфере безопасности и высоких технологий, но при этом диверсифицировать связи с Китаем, Японией и Индией, чтобы не оказаться в положении, когда одна перемена курса в Вашингтоне обнулит сделанные ставки. (fondationfranceasie.org)

Здесь к общей картине подключается Индия, и её разговор о США звучит заметно иначе. В индийском внешнеполитическом дискурсе ключевым понятием остаётся «стратегическая автономия». Когда в 2024–2025 годах американские официальные лица критиковали визит Нарендры Моди в Россию и энергетическое сотрудничество Дели с Москвой, индийский МИД жёстко ответил: как подчеркнул официальный представитель Рандхир Джайсвал, Индия, «как и многие другие страны, придаёт большое значение своей стратегической автономии», а все претензии партнёров должны восприниматься сквозь призму того, что индийские интересы не сводятся к интересам одного блока. (indianewsnetwork.com)

В этом же ряду — индийская реакция на обвинения Трампа в том, что Индия якобы «покупает массовые объёмы российской нефти и перепродаёт её на свободном рынке ради сверхприбыли» и потому заслуживает резкого повышения американских тарифов. Бывший индийский дипломат Ашок Малик в комментарии для Euronews описывает такой подход как подрыв «усилий, которые две столицы предпринимали 25 лет» для выстраивания доверительного партнёрства. Он напоминает, что Дели предлагал США «самое амбициозное торговое соглашение в своей истории», включая болезненный для Моди вопрос об открытии аграрного рынка американской продукции, и предупреждает: если Вашингтон будет относиться к Индии как к очередному нарушителю, а не ключевому стратегическому партнёру, в Дели неизбежно возрастёт интерес к альтернативам — от углубления связей с Европой до сближения с Россией и азиатскими державами. (fr.euronews.com)

При этом индийская дискуссия о США идёт не только на уровне элит. Исследования индийско‑американской диаспоры показывают сложное отношение к обеим сторонам: многие из проживающих в США выходцев из Индии позитивно оценивают нынешнюю траекторию двусторонних отношений и считают, что администрация демократов лучше защищала интересы их исторической родины, чем команда Трампа, но одновременно выражают тревогу по поводу роста «хинду‑мажоритаризма» в самом индийском обществе и не готовы автоматически поддерживать жёсткую линию Дели в спорах с Вашингтоном. В одном из опросов, освещённых деловой прессой, лишь около половины респондентов сочли допустимым, чтобы какая‑либо страна (будь то Индия или США) проводила операции по целенаправленным убийствам подозреваемых сепаратистов на территории другого государства; «тонкое большинство» выступило против подобных практик, что показывает: даже в диаспоре, настроенной прагматично и благожелательно к стратегическому партнёрству, внимание к правовым и этическим рамкам поведения великих держав очень высоко. (business-standard.com)

Третий крупный блок международных обсуждений касается внутреннего состояния самой Америки и того, как оно подрывает её способность говорить от имени «либерального порядка». Во французских правозащитных отчётах, например в свежем отчёте Human Rights Watch о США, подробно фиксируется: страна по‑прежнему остаётся одним из мировых лидеров по уровню тюремного населения, близко к двум миллионам заключённых, причём значительная доля — люди в предварительном заключении просто потому, что они не могут внести залог. Там же подчёркиваются две вещи, вызывающие в Европе особое недоумение: распространённость смертной казни (47 исполнений только в 2025 году) и практика осуждения несовершеннолетних на пожизненные сроки без права освобождения — уникальная для США среди развитых стран. Отмечается и рост усилий властей по криминализации бездомности и принудительного помещения людей с психическими расстройствами, а также тот факт, что полиция за год убила более 1300 человек. Все эти данные используются европейскими правозащитниками и политиками как аргумент: Америка, столь активно указывающая другим на нарушения прав человека, сама демонстрирует «структурные проблемы» с равенством перед законом и обращением с уязвимыми группами. (hrw.org)

Во французской и немецкой интеллектуальной среде параллельно обсуждается и социально‑экономическое измерение американских проблем: растущее неравенство, концентрация богатства, нестабильность поддержки президентов. Один из франкоязычных аналитических текстов о наследии Джо Байдена описывает его президентство как «парадоксальное»: с одной стороны, заявленный курс на «обуздание олигархии» и защиту среднего класса, с другой — данные ОЭСР о том, что за две прошедшие десятилетия неравенство доходов в США лишь усиливалось, а рейтинг поддержки Белого дома метался от 36 до 56 процентов, отражая не столько успехи политики, сколько углубляющуюся поляризацию общества. Такой анализ служит в Европе своеобразным зеркалом: если главный защитник западной модели сам утрачивает социальную устойчивость, ставка исключительно на американский «пример» становится рискованной. (fatshimetrie.org)

Индийские комментаторы в этой части дебатов звучат менее морализаторски, но не менее прагматично. В аналитике о трениях между Вашингтоном и Нью‑Дели нередко подчёркивается: Америка остаётся незаменимым партнёром в технологиях и обороне, но индийское общество внимательно следит за тем, как США обращаются с собственными меньшинствами, мигрантами и диаспорами — в том числе индийской. Каждое ужесточение визового режима, каждый скандал вокруг дискриминации или полицейского насилия в США тут же оказывается на первых полосах индийских медиа не только как сюжет «о них», но и как предупреждение о возможных рисках для индийцев за рубежом. Поэтому, когда индийский МИД говорит о праве на «несогласие» с партнёром, это несогласие опирается не только на государственные интересы, но и на чувствительность к тому, что происходит внутри самого союзника. (indianewsnetwork.com)

Есть ещё одна важная, но менее очевидная общая нить в трёх странах: все они в разной форме обсуждают необходимость выстраивания мира, в котором США больше не являются единственным центром притяжения. В Германии об этом говорят прямо: Мерц подчёркивает, что Европа должна стать экономически, военным образом и политически сильнее, чтобы конкурировать в мире с несколькими великими державами и не быть заложником «капризов» заокеанского партнёра. В тех же немецких статьях подчёркивается, что Берлин должен строить не только «новый атлантизм», но и новые глобальные партнёрства — в том числе с Индией, Бразилией, ЮАР — даже если эти страны не разделяют все западные ценности. (welt.de)

Во французской аналитике фокус смещён к Азии: обсуждая американскую стратегию в Индо‑Тихоокеанском регионе, эксперты приходят к выводу, что именно она, парадоксальным образом, ускоряет формирование более самостоятельной Азии. Страны АСЕАН, Япония, Южная Корея, Индия одновременно усиливают сотрудничество с Вашингтоном и выстраивают параллельные механизмы, чтобы не зависеть от единственного гаранта. В этом смысле США остаются ключевым узлом безопасности, но уже не единственным, вокруг которого вращается регион. (fondationfranceasie.org)

Индийский концепт «стратегической автономии» здесь выглядит не исключением, а предвосхищением глобального тренда. Для Дели это не антиизападный лозунг, а попытка институционализировать право на многовекторность: участвовать в КВАД с США и Японией, покупать вооружение у России, торговать с ЕС, выстраивать азиатские и африканские цепочки поставок — и при этом не подписывать «чек на белый» ни Вашингтону, ни Пекину. То, что ещё десять лет назад казалось в Европе проявлением «азиатского прагматизма», теперь всё чаще обсуждается как возможная модель для самого ЕС, который вынужден одновременно реагировать на американские тарифы и китайскую конкуренцию, не разрывая связи ни с одной из сторон. (fr.euronews.com)

Если объединить все эти голоса, получается любопытный рисунок. Германия и Франция, традиционные столпы трансатлантического сообщества, сегодня смотрят на США через призму тревоги и усталости: они по‑прежнему хотят видеть в Америке гаранта, но всё чаще готовятся к сценарию, в котором этот гарант либо занят собой, либо требует платы, которую Европа не готова вносить. Индия, наоборот, исторически дистанцированная от атлантического мира, за последние десятилетия сблизилась с Вашингтоном, но именно это сближение сделало её особенно чувствительной к американскому произволу: попытки давить через тарифы или критику за отношения с Россией встречают в Дели не покорность, а уверенное напоминание о праве проводить самостоятельную политику.

Во всех трёх странах при этом сохраняется простое, но важное понимание: мир без США в обозримом будущем невозможен, но мир, в котором только США определяют правила игры, уже невозможен тоже. Потому сегодняшние споры с Америкой в Париже, Берлине и Дели — это не столько разговор о разрыве, сколько сложные, нервные переговоры о новом формате совместного существования, в котором Вашингтон остаётся сверхдержавой, но больше не единственным центром силы и не единственным источником легитимности.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сейчас: Венесуэла, Персидский залив и «новый доллар» в зеркале Пекина,...

В феврале 2026 года разговоры об Америке в Пекине, Эр-Рияде и Москве крутятся уже не столько вокруг абстрактного «упадка США», сколько вокруг очень конкретных шагов новой администрации Дональда Трампа: военная операция в Венесуэле, резкое наращивание сил в Персидском заливе на фоне протестов в Иране, поиск новой конфигурации с Европой и одновременно – попытка удержать долларовый центр мировой финансовой системы. В каждой из трёх столиц это видят по‑своему, но сквозные темы легко угадываются: недоверие к американскому лидерству, одновременно – трезвое признание сохраняющейся мощи США и настороженное внимание к тому, как Вашингтон меняет правила игры, не спрашивая никого.

Самым громким эпизодом начала года стала военная операция США в Венесуэле, по поводу которой 5 января прошло экстренное заседание Совбеза ООН. Венесуэла в итоге объявила о своей «дипломатической победе», подчёркивая, что в ООН резко раскритиковали действия Вашингтона, а позиция постоянных членов СБ раскололась: Россия и Китай выступили за Каракас, тогда как Великобритания формально поддержала США, одновременно призывая к деэскалации. Об этом подробно писали российские и китайские наблюдатели, подчёркивая, что это редкий случай, когда Соединённые Штаты оказываются в явной обороне на площадке, традиционно служившей витриной их легитимности.(ru.wikipedia.org)

На этом фоне военное развёртывание США в Персидском заливе выглядело уже не эпизодом, а частью более широкой линии: в январе Белый дом направил в регион ударную авианосную группу во главе с «Авраамом Линкольном», эсминцы, подлодки, ударные и разведывательные самолёты и высотные БПЛА, объясняя это необходимостью «защитить протестующих в Иране» и сдержать эскалацию на фоне уже идущей войны на Ближнем Востоке. В российском и арабском дискурсе именно это усиление воспринимается как ключевой тест: действительно ли США готовы зайти так далеко ради смены баланса сил в регионе, и не повторится ли сценарий Ирака или Ливии под новым предлогом прав человека.(ru.wikipedia.org)

В то же время США пытаются перестроить отношения с Европой. На Мюнхенской конференции по безопасности 13–15 февраля госсекретарь Марко Рубио убеждал европейцев, что Америка не стремится к «концу трансатлантической эпохи», а, напротив, хочет «оживить старый союз» и опереться на «сильную Европу». По европейским и китайским пересказам его речь преподносится как попытка смягчить образ Вашингтона после прошлогодних жёстких выпадов Дж. Д. Ванса и вернуть доверие – но при этом без отказа от курса на более жёсткую сделку с союзниками.(zh.wikipedia.org)

На этом фоне Китай, Саудовская Аравия и Россия смотрят на Америку через призму своих собственных тревог и амбиций: Пекин – через конкуренцию систем и судьбу долларовой гегемонии, Эр‑Рияд – через риски новой большой войны у собственных границ и необходимость маневрировать между Вашингтоном, Москвой и Пекином, а Москва – через украинский фронт, ядерное сдерживание и вопрос, где именно пройдёт красная линия новой сделки с США.

В китайской дискуссии сегодня особенно заметны два сюжета: разворачивание Вашингтоном новой военной и санкционной архитектуры, и одновременно – признаки «усталости» или неэффективности американской экономической политики. В аналитических записках, публикуемых китайскими исследовательскими центрами, США часто описываются как держава, которая, с одной стороны, всё ещё обладает колоссальными военными возможностями и контролем над критической инфраструктурой мировой экономики, но, с другой – всё чаще вынуждена полагаться на силовое давление, тарифы и односторонние меры, подрывающие доверие к доллару.

Характерный пример – анализ одного из исследователей Китайского народного университета, который прямо пишет, что налоги и тарифы администрации Трампа «фактически переносят стоимость долга на потребителей», разгоняют инфляцию и подрывают доверие к доллару как к безрисковому активу. По его наблюдению, попытка «через инфляцию размыть долг», в условиях деиндустриализации и высокой зависимости от импортных цепочек, приводит не к росту производительности, а к стагфляции и росту социальной тревоги, тогда как мировой статус доллара впервые за долгое время подвергается «существенному вызову».(sgl.ruc.edu.cn) В китайском дискурсе это закономерно связывают с тем, что США параллельно пытаются «многообразить» источники критических ресурсов, в особенности полезных ископаемых и высокотехнологичных компонентов, и всё агрессивнее используют санкции, заморозку активов и контроль над платёжной инфраструктурой как оружие. Для Пекина это очередное подтверждение того, что, полагаясь на американскую финансовую архитектуру, Китай ставит под угрозу собственное развитие.

Отсюда и акцент на необходимости подготовки к миру «после доллара» или, как минимум, к миру, где доллар перестаёт быть безальтернативным. В докладах китайских институтов пребывание доллара на вершине мировой системы всё чаще описывается как временная аномалия, подкреплённая не только экономической мощью США, но и институциональной инфраструктурой – от МВФ до SWIFT, – которую Вашингтон теперь открыто использует в качестве рычага давления. При этом же подчёркивается, что альтернативы вроде юаня или региональных расчётных систем пока объективно слабы, а значит, переходный период будет долгим и конфликтным. В этой логике усиленное американское военное присутствие в Персидском заливе и давление на Венесуэлу видятся как часть борьбы за сохранение контроля над ключевыми источниками энергии и логистикой, без которых долларовая система лишится важной опоры.

Саудовская оптика менее теоретична и куда более прагматична. В Эр‑Рияде реакция на усиление США в Персидском заливе и военную операцию в Венесуэле строится вокруг нескольких очевидных для саудовской элиты вопросов: насколько надёжен американский «ядерный и военный зонтик» в долгосрочной перспективе, можно ли доверять США как партнёру по безопасности, и как минимизировать риски для собственной нефтяной стратегии и внутренних реформ.

Опросы общественного мнения ещё несколько лет назад показывали, что среди простых саудитов Соединённые Штаты начали ощутимо проигрывать Китаю и России в качестве «важных» внешних партнёров. Исследование, проведённое вашингтонским аналитическим центром с привлечением региональной полевой компании, фиксировало, что только 41 % респондентов считали хорошие отношения с США важными для королевства, тогда как Китай и Россия набирали 57 % и 53 % соответственно; при этом большинство соглашались с тезисом: «На США сейчас нельзя полагаться, поэтому нам нужно больше смотреть на такие страны, как Китай и Россия, как на партнёров».(washingtoninstitute.org) С тех пор у населения мало что изменилось в лучшую для Вашингтона сторону: обещания США «вернуться» на Ближний Восток после периода «усталости от региона» воспринимаются как тактический эпизод, связанный с иранскими протестами и региональной войной, а не как стратегический разворот.

Однако в самом саудовском истеблишменте тон более сдержанный. Военные и дипломатические источники в королевстве в недавних интервью подчёркивали, что присутствие американского флота в Персидском заливе по‑прежнему выполняет функцию сдерживания, в том числе и для тех, кто хотел бы ударить по инфраструктуре добычи и транспортировки нефти. Но при этом в саудовских изданиях внимательно отслеживают, как США расширяют санкционные механизмы против иранской нефтяной и судоходной отрасли, попутно задевая компании из ОАЭ, Турции, Грузии, Китая и других стран. Комментарии сводятся к тому, что Вашингтон всё активнее использует финансовые и вторичные санкции вместо прямого давления на Тегеран, а побочным эффектом становится рост рисков для добросовестных участников рынка.(anna-news.info)

Для Саудовской Аравии это сигнал: США в любой момент могут перенастроить свои санкционные прицелы, если посчитают, что саудовская политика по нефти, по Китаю или по России выходит за пределы допустимого. Поэтому в местных обсуждениях тема американского военно‑политического присутствия всё чаще соседствует с разговором о необходимости расширять пространство манёвра – от китайских инвестиций в «Видение‑2030» до тактического сближения с Москвой по нефтяному рынку, даже если по Украине и по Сирии позиции расходятся.

В российском восприятии Соединённые Штаты остаются главным «структурным противником», но спектр оценок стал сложнее. Опрос Левада‑центра весной 2025 года, на фоне переговоров между Москвой и Вашингтоном, показал, что отношение россиян к США несколько улучшилось, хотя почти две трети всё равно считали двусторонние отношения плохими. При этом большинство респондентов плохо относились к Джо Байдену, тогда как к Дональду Трампу значительная часть высказывалась скорее позитивно – как к политику, у которого, по крайней мере, «можно договориться» и который открыт к сделкам.(levada.ru)

Но каждый новый раунд реальной политики быстро отрезвляет этих умеренных оптимистов. После предложенного США перемирия на украинском направлении и последовавшего массированного удара России по Киеву и Львову в ночь на 9 января 2026 года, который в Европе квалифицировали как «недопустимую эскалацию» и ответ «ракетами и разрушениями на дипломатию», российские комментаторы резко разделились. Одни видят в американской линии попытку переложить ответственность за дальнейшую эскалацию на Москву и Киев, другие – шаг к фактическому «замораживанию» конфликта на условиях, выгодных США, которые получают паузу для перенастройки своих приоритетов на Ближний Восток и в Азию.(ru.wikipedia.org)

Военные и внешнеполитические обозреватели в Москве, обсуждая операцию США в Венесуэле и усиление присутствия в Персидском заливе, обращают внимание на общий почерк: действия Вашингтона всё реже подкрепляются долгосрочной стратегией и всё чаще выглядят как ответ на внутриамериканские политические импульсы – от необходимости продемонстрировать жёсткость перед электоратом до попытки отвлечь внимание от экономических трудностей. В аналитических журналах проводят параллели между нынешними шагами Вашингтона и эпохой Рейгана, но с оговоркой: если тогда за идеологией «демократического крестоносца» стояла чёткая экономическая модель и вера союзников, то сейчас союзники много чаще сомневаются, а экономика США подтачивается долгами и политической фрагментацией.

Параллельно российские экономические эксперты внимательно наблюдают за долларом. В профессиональных обзорах валютного рынка встречаются оценки о том, что американский доллар периодически укрепляется на ожиданиях более «ястребиного» главы ФРС – например, после обсуждения кандидатуры Кевина Уорша, – но стратегически США сами подрывают доверие к своей валюте, превращая её в инструмент «избирательного наказания» целых стран и отраслей. Именно так в Москве интерпретируют новую волну санкций США против компаний, связанных с Ираном и работающих через ОАЭ, Турцию, Грузию и Китай: эти меры рассматриваются не как технический шаг, а как очередное напоминание, что в нынешней системе любая страна может оказаться мишенью, если будет восприниматься как препятствие американским целям.(anna-news.info)

На пересечении этих трёх оптик складывается более широкая картина. Китай видит в США всё ещё мощного, но уже не всесильного архитектора системы, который пытается зацементировать своё доминирование через силовое давление и контроль над инфраструктурой. Саудовская Аравия наблюдает за тем же самым с куда более прагматической тревогой: как извлечь максимум из присутствия американского флота и технологий, не превращаясь при этом в заложника непредсказуемой санкционной и военной политики. Россия, в свою очередь, воспринимает Вашингтон как противника, с которым всё равно приходится выстраивать «игру длинных сделок» – от контроля над вооружениями до потенциальных договорённостей по Украине и энергетике, – но при этом не питает иллюзий насчёт устойчивости и предсказуемости американского курса.

Любопытный штрих к портрету нынешней Америки глазами этих трёх стран даёт реакция на выступление Марко Рубио в Мюнхене. В китайских обзорах его слова о «едином мире», в котором США и Европа принадлежат к одной цивилизационной общности, трактуются как подтверждение того, что реальная ставка Вашингтона – на консолидацию «коллективного Запада» и формирование жёсткого блока против Китая и России, при этом любые декларации о «перезагрузке» с Пекином воспринимаются как тактические. В российской прессе, напротив, подчёркивают контраст с прошлогодней речью JD Ванса на той же площадке: мол, тон стал мягче, но содержание не изменилось – и речь идёт не о возвращении к классическому трансатлантизму, а о попытке переформатировать его под задачи новой администрации. В Саудовской Аравии же на Мюнхен смотрят в первую очередь как на индикатор того, насколько далеко США готовы зайти в контактах с Европой по вопросам энергетики и Ближнего Востока – и нет ли риска, что за закрытыми дверями Вашингтон и Брюссель сочтут допустимым давить на цены нефти и на роль ОПЕК+ ради собственных внутренних целей.(zh.wikipedia.org)

Во всём этом есть одна общая для Пекина, Эр‑Рияда и Москвы интуиция: Америка остаётся центром силы, без которого не решается ни один крупный кризис – ни иранский, ни венесуэльский, ни украинский. Но одновременно растёт ощущение, что США утратили способность быть «неоспоримым арбитром» мировой системы. Вместо одного глобального центра легитимности – США плюс подконтрольные им институты – всё более явно формируется мозаика региональных и функциональных центров, где Китай, Россия, Саудовская Аравия и другие игроки рассчитывают на бо́льшую автономию.

Поэтому самые дальновидные голоса в этих странах говорят сейчас не столько о том, как «ослабить» Америку, сколько о том, как встроиться в новую конфигурацию так, чтобы привязки к Вашингтону было ровно столько, сколько нужно, и не больше. И именно поэтому каждое новое движение США – от голосования в Совбезе по Венесуэле до переброски авианосца к Ирану – вызывает в Пекине, Эр‑Рияде и Москве столь пристальный интерес: это не просто новости о «чужой» политике, а крошечные фрагменты пазла, из которых складывается карта будущего мира.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Газa, тарифы и «новый» Трамп глазами Саудовской Аравии, Австралии и...

В начале 2026 года Америка снова в центре мирового разговора, но фокус смещён: это уже не абстрактный спор о «лидерстве США», а очень конкретные вопросы — роль Вашингтона в войне в Газе, торговые войны и перемирия, отношения с Китаем и новый цикл турбулентности вокруг возвращения Дональда Трампа в Белый дом. Для Саудовской Аравии, Австралии и Индии это не просто внешняя политика чужой державы, а набор решений, напрямую влияющих на безопасность, торговлю, цены на энергоносители и внутренние дебаты.

Саудийские, австралийские и индийские комментаторы в последние недели обсуждают одни и те же американские шаги, но считывают их по-разному, исходя из собственных тревог и амбиций. Во всех трёх странах просматриваются три сквозные темы: американская роль в войне в Газе и шире на Ближнем Востоке; торгово-санкционный стиль Трампа и его последствия для партнёров; и конкуренция США с Китаем, которая всё чаще проигрывается не в Тихом океане, а на нефти, в Красном море и в таможенных ставках.

На примере этих трёх стран хорошо видно, как меняется сама оптика: мир всё меньше говорит о США как о «гаранте порядка» и всё больше — как о крупном, но непредсказуемом игроке, чьи решения надо не просто принимать к сведению, а заранее страховать — альтернативными партнёрами, собственными инициативами и экономическими подушками безопасности.

Главная нервная нить текущих дискуссий — американская политика в Газе и окружающем регионе. В арабских медиа война стала лакмусовой бумажкой реального курса Вашингтона, и Саудовская Аравия, несмотря на осторожный официальный тон, позволяет своему полуправительственному медиаполю говорить гораздо жёстче, чем два года назад. Анализ «аль-Джазиры» о тактике США в переговорах по Газе подчёркивает, что Вашингтон ставит во главу угла не прекращение страданий палестинцев, а предотвращение региональной эскалации и сохранение израильской военной свободы рук: переговоры, по сути, служат инструментом выигрыша времени, а не поиска устойчивого мира. Авторы этого анализа прямо пишут, что стратегия США «иерархизирует» проблемы так, чтобы Газу и палестинский вопрос в целом отодвинуть на второй план по сравнению с задачей сдержать Иран и его союзников. (studies.aljazeera.net)

В саудийских комментариях к этому добавляется ещё один слой: накопившееся раздражение по поводу того, что американская военная машина в том же горизонте времени ударяла по Йемену и вмешивалась в кризис в Красном море, но делала это, как видят в регионе, не ради защиты жителей Газы, а ради страхования мировых грузопотоков и собственных интересов. Долгая операция по обеспечению судоходства в Красном море и последовавшее затем двустороннее американо‑хуситское прекращение огня, заключённое в мае 2025 года, воспринимаются в саудийской аналитике как знак того, что США действуют всё более точечно и транзакционно: Вашингтон добивается от хуситов прекращения атак на свои корабли и выстраивает отдельную линию с ними, даже если удары по другим судам и общая нестабильность в проливе сохраняются. (en.wikipedia.org)

Это подталкивает саудийских комментаторов к старому, но усиленному в последние годы выводу: Саудовская Аравия больше не может воспринимать США как монопольного гаранта региональной архитектуры. Исследования, проводимые внешними аналитическими центрами, показывают, что в общественном мнении королевства США уже уступают Китаю и России по значимости как партнёры, особенно в экономике, а большинство опрошенных допускает мысль, что опираться в будущем придётся в первую очередь на альтернативные центры силы. (washingtoninstitute.org) Такой сдвиг в восприятии накладывается на острейшую чувствительность к палестинскому вопросу: более жёсткая антиизраильская риторика в саудийских медиа в начале 2026 года, на которую указывают и зарубежные обозреватели, — это одновременно и сигнал Израилю, и, опосредованно, предупреждение Вашингтону, что без серьёзной коррекции курса на Газу любые разговоры о «нормализации» висят в воздухе. (toyourelbared.com)

Австралийский разговор о роли США в регионе идёт через иную призму — призму союзнических обязательств, военно-морской безопасности и баланса с Китаем. Канберра структурно встроена в американскую архитектуру, от AUKUS до совместных операций, и потому австралийские аналитики, говоря о Газе, больше интересуются не гуманитарными, а стратегическими последствиями: не подрывает ли открытая поддержка Израиля моральный авторитет США в Азии и не облегчает ли она Пекину задачу представить себя более «ответственным» глобальным игроком. В колонках, выходящих в ведущих австралийских изданиях, регулярно звучит одна и та же мысль: чем больше Вашингтон ассоциируется в общественном сознании глобального Юга с безусловной военной поддержкой Израиля, тем легче Китаю выстраивать альтернативный дискурс «многосторонности» и «суверенного выбора» — особенно в таких узлах, как Йемен, Красное море и Африканский Рог, где китайские экономические интересы переплетены с безопасностью торговых путей. Аналитики атлантических и ближневосточных центров подробно описывают, как Пекин использует поддержку хуситов и технологические поставки в Йемен как инструмент «недорогой прокси-войны», повышающий для США цену патрулирования Красного моря. (atlanticcouncil.org) Для австралийских комментаторов это — экспериментальный полигон: если США не справляются с относительно ограниченной задачей стабилизации одного критического морского узла, то насколько надёжны их гарантии в Индо‑Тихоокеанском регионе, от которых напрямую зависит безопасность Австралии?

Индийская оптика на Газу ещё более многослойна. С одной стороны, правящая элита явно не хочет ссориться с Вашингтоном из‑за палестинского вопроса, тем более на фоне растущей конфронтации с Китаем. С другой — индийская общественная дискуссия, особенно среди мусульманского меньшинства и части либерального класса, внимательно следит за тем, как американская поддержка Израиля переплетается с санкционной политикой, ударившей по индийским закупкам российской нефти и по экспорту в США. Реплики американских и европейских политиков на крупных форумах, вроде Мюнхенской конференции по безопасности, где конгрессвумен Александра Окасио‑Кортес обвиняет военную помощь США Израилю в «содействии геноциду в Газе» и требует применять законодательство о правах человека с той же строгостью, что и к другим странам, индийские аналитики трактуют как признак растущего внутриамериканского раскола. (theguardian.com) Для Нью‑Дели это сигнал нестабильности: внешняя политика США может оказаться во всё большей степени заложницей внутренних культурных и электоральных войн, а значит, рассчитывать на предсказуемость Вашингтона даже по таким базовым вопросам, как режим санкций и тарифы, становится рискованнее.

Если Газa и Ближний Восток задают эмоциональный фон, то главный практический вопрос для Австралии и Индии — торговый стиль администрации Трампа и его возврат к «дипломатии тарифов». В Индии последние месяцы практически каждый крупный деловой изданий вынужден разъяснять аудитории, чем грозит бизнесу и потребителям затянувшийся тарифный конфликт с США: с августа 2025 года Вашингтон, увязав пошлины с объёмом закупок Индией российской нефти, довёл совокупную ставку на целый ряд индийских товаров до 50 %, превратив Индию в один из наиболее жёстко облагаемых торговых партнёров. (en.wikipedia.org) В экспертных колонках это называют «наказанием за стратегическую автономию», а президент Форума стратегического партнёрства США и Индии Мукеш Агхи в интервью индийской прессе прямо называет вторичные тарифы США «несправедливыми», подчёркивая, что закупки российской нефти осуществлялись в рамках ранее согласованных с Вашингтоном параметров. (indianexpress.com)

На этом фоне февральское соглашение 2026 года о снижении американских тарифов на индийский экспорт до 18 % и обнулении дополнительной 25‑процентной надбавки воспринимается в индийской аналитике как победа, но победа с оговорками. Индийские исследовательские центры и специализирующиеся на госслужбе порталы, анализируя детали договора, подчёркивают его обменный характер: Вашингтон отступает по тарифам, но взамен получает от Индии обещание резко сократить закупки российской нефти, открыть рынок для американской агропродукции и де‑факто ввести «покупай американское» в значимой части государственных закупок и крупных индустриальных проектов. (india-briefing.com) В деловой прессе, от Economic Times до отраслевых обзоров модной индустрии, это описывают как облегчение для экспортеров текстиля и одежды, который благодаря снижению ставок может прибавить миллиарды долларов в год, но одновременно — как серьёзное ограничение энергетического манёвра и промышленных субсидий Индии. (vogue.com)

Политическая оппозиция эксплуатирует эту амбивалентность. Лидер оппозиционного блока INDIA Рахул Ганди, выступая 11 февраля 2026 года, не только раскритиковал достигнутую сделку как «плохо выторгованную», но и использовал образ Трампа как жёсткого, но предсказуемого переговорщика, с которым нынешнее правительство, по его мнению, не сумело вести диалог на равных. Ганди заявил, что при ином руководстве Индия «не позволила бы уравнять себя с Пакистаном» ни в торговых, ни в дипломатических раскладах, явно намекая на то, что администрация Трампа склонна рассматривать Южную Азию через призму паритета Индия–Пакистан, а не как партнёрство двух равных держав. (timesofindia.indiatimes.com) Такая риторика показывает глубину внутриполитического консенсуса: и власть, и оппозиция согласны, что США — ключевой партнёр, но спорят о том, как не стать объектом, а остаться субъектом в жёсткой транзакционной игре Вашингтона.

Австралия, в отличие от Индии, не оказалась под прямым тарифным ударом в 2025–2026 годах, но австралийская аналитика внимательно следит за тем, как «трампономика» ломает архитектуру глобальной торговли. Многим в Канберре кажется, что Индия превратилась в своеобразный «тест-кейс»: если даже стратегический партнёр и противовес Китаю в Азии может стать целью 50‑процентных тарифов и жёстких политически мотивированных условий, то любая страна, включая Австралию, должна исходить из того, что доступ на американский рынок и тарифный режим — не институциональное благо, а инструмент давления, который в любой момент может быть развёрнут. Об этом прямо пишут и европейские, и азиатские обозреватели, обсуждая, как возвращение Трампа подталкивает ЕС к поиску опоры в партнёрстве с Индией, чтобы компенсировать непредсказуемость Соединённых Штатов. (washingtonpost.com)

Саудовская Аравия в этот торговый клубок вовлечена иначе: не через пошлины, а через переплетение энергетики, высоких технологий и геополитики. Саудийская аналитика последних месяцев всё чаще отмечает, что американские оборонные и технокомпании начинают осторожнее входить в совместные проекты с королевством, если в сделке присутствует китайский или российский след, опасаясь последствий со стороны Вашингтона. Провал совместного проекта по производству систем ПВО с участием американской RTX (бывшая Raytheon), который эксперты связывают с китайско‑российскими связями саудийского партнёра, в специализированных обзорах трактуется как симптом новой «красной линии»: США не готовы мириться с распространением развернутых в их войсках технологий через страны, одновременно тесно сотрудничающие с Пекином и Москвой. (washingtoninstitute.org) В то же время авторы тех же докладов напоминают, что Америка сохраняет уникальные козыри — от доминирования в производстве самых передовых чипов до военной инфраструктуры в регионе, — и призывают Вашингтон использовать их более тонко, а не просто как дубинку санкций.

Третья крупная тема, сквозящая во всех трёх странах, — конкуренция США и Китая и постепенное смещение поля этой борьбы на периферию: в Красное море, Йемен, энергетические и транспортные артерии. Здесь оказывается, что даже высокие материи о «многополярном мире» на практике прорастают через очень конкретные сюжеты.

Саудийские авторы, обсуждая растущую роль Китая в экономике королевства и его вовлечённость в ближневосточные конфликты, внимательно читают исследования, выходящие в региональных и международных аналитических центрах. Из публикаций йеменских и международных экспертов, например, становится видно, как Пекин выстроил с хуситами негласное соглашение, при котором суда под китайским флагом не трогаются, а удары концентрируются по «западным» и союзным американским судам. Такого рода «дешёвая прокси-война», развёрнутая против США с помощью технологий двойного назначения и разведданных, поступающих в Йемен через китайские спутниковые компании и иранские каналы, позволяет Китаю одновременно прощупывать пределы американского присутствия и поддерживать имидж формально нейтрального игрока. (atlanticcouncil.org) Саудийские комментаторы с беспокойством замечают, что это ставит их страну в положение сложного баланса: с одной стороны, Пекин — всё более важный экономический партнёр, с другой — укрепление китайского влияния в Йемене и Красном море происходит во многом за счёт эрозии традиционной американской роли гаранта безопасности, что делает регион менее, а не более предсказуемым.

Для Индии китайско‑американское соперничество — это прежде всего вопрос длинного торгового и технологического цикла. В индийской прессе широко цитируют глобальные обзоры, согласно которым многолетнее давление США на Китай в виде тарифов и экспортного контроля оказалось менее разрушительным, чем ожидалось: Пекин сумел не только компенсировать падение двусторонней торговли с США, но и вывести общий внешнеторговый профицит на рекордные уровни. (thediplomat.com) На этом фоне индийские стратеги видят в нынешнем витке американской политики двойную возможность и двойной риск. Возможность — в том, что компании США и Европы ищут «China plus one» в своих цепочках поставок, и Индия, подписывая торговые соглашения с Западом, стремится стать этим «плюс один». Риск — в том, что тот же инструмент — тарифы — легко может быть перенаправлен на Дели, если Вашингтон сочтёт, что тот недостаточно быстро отдаляется от Москвы или слишком активно отстаивает собственные платформы цифрового суверенитета.

Австралийские эксперты на это смотрят ещё под одним углом: если Китай может использовать конфликты в Йемене и Газе как относительно недорогой способ истощать ресурсы США и тестировать их готовность к затяжным кризисам, то насколько устойчивым будет американское присутствие в Южно‑Китайском море и вокруг Тайваня, где ставки в разы выше? Этот вопрос всё чаще появляется в австралийских аналитических обзорах, где авторы сопоставляют готовность США посылать авианосцы к побережью Ирана и одновременно вести борьбу за влияние в Индо‑Тихоокеанском регионе. Внимание к новостям о том, что Трамп рассматривает развёртывание второй авианосной группы вблизи Ирана на фоне очередного витка напряжённости и одновременных переговоров по Газе, в Австралии несопоставимо выше, чем в Европе: для Канберры это прямая иллюстрация вопроса о том, действительно ли американская военная машина способна вести несколько крупных кризисов сразу. (washingtonpost.com)

Любопытно, что сами американские дебаты всё чаще становятся объектом анализа в этих странах как переменная, влияющая на их расчёты. Выступление Окасио‑Кортес в Мюнхене, где она не только критикует военную помощь Израилю, но и обвиняет Трампа и действующего госсекретаря Марко Рубио в «эпохе авторитаризма» во внешней политике, в индийских и австралийских политических колонках трактуется как признак глубокой идеологической поляризации США, которая делает долгосрочное планирование партнёров ещё труднее. (theguardian.com) А обзоры вроде большого материала «аль-Джазиры» о «тяни‑толкай» между Трампом и остальным миром в 2025–2026 годах, где подробно перечисляются и его «экспансионистские» заявления, и практика использования тарифов как почти универсального дипломатического рычага, позволяют ближневосточным, в том числе саудийским, комментаторам говорить о качественном сдвиге в американской внешней политике: от институциональной к персонализированной, от предсказуемой к импровизационной. (aljazeera.net)

В таких условиях Саудовская Аравия, Австралия и Индия приходят к разным практическим выводам, но исходят из схожей посылки: США остаются необходимым партнёром, но больше не являются ни безальтернативным, ни несомненно стабильным. Саудовские аналитики подчёркивают, что многополярность даёт королевству пространство манёвра — от углубления связей с Китаем до ситуативного сближения с Россией, — но одновременно требует от Вашингтона более тонкой работы, если он не хочет окончательно уступить поле влияния. Австралийские комментаторы призывают к «расширению страховки» — углублению европейских, индийских и региональных связей, чтобы смягчить возможные последствия будущих поворотов в Вашингтоне. Индийская дискуссия, наконец, всё чаще сводится к формуле: «Америка — ключевой партнёр, но не якорь»: Дели готов идти на болезненные уступки по нефти и рынку, но при этом демонстративно сохраняет дискурс «стратегической автономии» и отказывается воспринимать тарифные соглашения как навсегда заданные.

Общий вывод этих трёх разных разговоров в том, что образ США как «центра мировой системы» растворяется во множестве региональных нарративов. Для Эр‑Рияда Америка — одновременно незаменимый источник безопасности и все более затратный партнёр, чья позиция по Газе подрывает её моральный капитал в арабском мире. Для Канберры — главный военный щит и одновременно источник стратегической неопределённости, вынуждающий наращивать собственные и региональные связки. Для Нью‑Дели — критический технологический, военный и финансовый партнёр, чья склонность к «тарифной дипломатии» и внутренняя поляризация превращают каждое соглашение в эпизод длинной, идущей на пределе нервов игры.

И во всех трёх случаях одно очевидно: обсуждение США уже не сводится к вопросу «быть ли Америке лидером мира». Гораздо важнее другой: как жить в мире, где Соединённые Штаты — всего лишь один, пусть и очень крупный, полюс, и как сделать так, чтобы их следующая импровизация не оказалась для тебя роковой.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку после удара по Венесуэле и на фоне новых кризисов

В феврале 2026 года США вновь оказались в центре мировых споров — не только как ключевая держава, но и как источник нестабильности. Военная операция против Венесуэлы с захватом Николаса Мадуро, нарастающее давление на Иран, затянувшийся украинский конфликт и неопределённость вокруг самой американской демократии спровоцировали в разных странах новую волну обсуждений: от осторожной тревоги до откровенного возмущения. То, как об этих событиях пишут в Токио, Берлине и Москве, показывает: мир уже не видит в Вашингтоне безусловный «якорь порядка», но и жить без американской мощи по‑прежнему не готов.

Главная новая линия раскола — венесуэльская операция. Формально Вашингтон обосновал её борьбой с наркоторговлей, однако сам характер действий — массированные авиаудары по Каракасу, высадка спецназа и силовой вывоз президента Мадуро в США — воспринимается за рубежом как возрождение логики «смены режимов» в духе начала 2000‑х. Российские и европейские источники напоминают, что операция «Абсолютная решимость» началась 3 января, с атак по объектам в столице и захвата Мадуро и его супруги, доставленных затем на американскую территорию для судебного преследования по обвинениям в наркоторговле, что зафиксировано даже в сдержанной по тону статье русской «Википедии» о событиях в Венесуэле в 2026 году. Сам факт, что это событие уже оформлено как исторический рубеж, подчёркивает его масштаб и символику.

В немецком и более широкой европейской дискуссии о США венесуэльский эпизод накладывается на долгий опыт неудовольствия американской односторонностью, но звучит куда менее эмоционально, чем в России. Европейские аналитики концентрируются на том, как это ударяет по остаткам международно‑правного консенсуса. В репортажах с Мюнхенской конференции по безопасности, где доминировали темы Украины и НАТО, венесуэльская операция упоминается скорее как ещё один аргумент в пользу того, что Евросоюз должен развивать собственную стратегическую автономию, не подставляя плечо каждой инициативе Вашингтона. В этом контексте показательно, что, по сводке русскоязычного портала EADaily, влиятельная «New York Times» сама признаёт тревожный тренд потери доверия ЕС к США, а европейские политики говорят о «шатком фундаменте» трансатлантического доверия. Именно теперь многие в Берлине и Париже вспоминают, как американские интервенции прошлого оборачивались долгими, болезненными последствиями — и задаются вопросом, не повторяется ли этот цикл в Латинской Америке.

Российская реакция на венесуэльскую кампанию куда более жёсткая и идеологизированная. В российском информационном поле США предстают не просто как нарушитель суверенитета, а как последовательный «архитектор хаоса». Уже в хронике «2026 год в Венесуэле» подчёркивается, что на следующий день после начала операции в Европе прошли митинги в поддержку Венесуэлы, а так называемая «группа друзей в защиту Устава ООН» осудила действия США как агрессию. Это вписывается в российский нарратив о необходимости «многополярного мира» и сопротивления американской гегемонии: венесуэльский эпизод демонстрируется как доказательство того, что Вашингтон по‑прежнему считает допустимым силой решать вопросы, когда речь идёт о нелояльных режимах. Многие российские комментаторы проводят параллели между захватом Мадуро и более ранними операциями против лидеров Сербии, Ирака или Панамы, утверждая, что таким образом Америка посылает сигнал всем странам, пытающимся проводить независимую от неё политику.

Японский разговор об Америке устроен сложнее и спокойнее. Токио, в отличие от Москвы, видит в США жизненно важного союзника на фоне усиливающегося Китая и нестабильной Северной Кореи, поэтому открытая антагонистическая риторика там редка. Однако даже в Японии растёт дискомфорт от непредсказуемости Вашингтона эпохи «Трампа 2.0». В аналитическом комментарии Японского института международных отношений подчёркивается, что в мире складывается опасный нарратив: Соединённые Штаты, усиливая односторонние, порой резкие шаги, воспринимаются как источник «неопределённости и хаоса», тогда как Китай пытается выставить себя гарантом стабильности, многополярности и развития. Как подчёркивает японский автор, у такой китайской риторики есть очевидные слабые места — агрессивное поведение Пекина по отношению к соседям и внутренние репрессии, — но именно американские резкие повороты политики и сокращение участия в программах развития, например деятельности USAID и вещания Voice of America, создают для Пекина «окно возможностей» в борьбе за влияние в странах глобального Юга. В этом контексте применение силы США против Венесуэлы и давление на Иран воспринимаются не в моралистском ключе, а как стратегическая ошибка: союзник, на которого Япония опирается в сфере безопасности, ускоренно размывает собственный моральный авторитет.

Эта тревога усиливается и внутренним состоянием американской политики. В японской экспертной среде, в том числе в публикациях Министерства финансов и университетских центров, много размышляют о хрупкости самой американской демократии. Один из авторов, ссылаясь на данные Pew Research Center, обращает внимание, что в феврале 2025 года 59% взрослых американцев поддерживали ужесточение депортаций людей, незаконно проживающих в стране, причём 35% «решительно поддерживали» эту политику. Для японского комментатора это не абстрактная статистика, а симптом: даже если такие настроения — «воля медианного избирателя», они не обязательно совпадают с либерально‑демократическими идеалами, которыми США привыкли оправдывать своё мировое лидерство. Так внутренний дрейф Америки в сторону более жёсткого национализма оказывается проблемой и для внешнего имиджа: союзники вынуждены объяснять своим обществам, почему они продолжают опираться на партнёра, чьи практики в отношении мигрантов или протестующих всё меньше отличаются от тех, за которые Вашингтон критикует другие режимы.

В Европе тема демократического качества американской политики обсуждается иначе, но с тем же подтекстом. На Мюнхенской конференции по безопасности в феврале 2026 года европейцы слушали не только официального госсекретаря Марко Рубио, который старался уверить союзников в «возобновлённой приверженности трансатлантическому союзу» и многократно хвалил НАТО, дистанцируясь от резких выпадов Дональда Трампа в адрес альянса. В кулуарах были громки голоса американских демократов — от губернатора Калифорнии Гэвина Ньюсома до конгрессвумен Александры Окасио‑Кортес, — призывающих Европу «перестать угождать капризам Трампа» и «не делать вид, будто его действия рациональны». В материале британской The Guardian, резонировавшем по немецкой и широкой европейской прессе, Ньюсом сравнил отношение европейцев к Трампу с «унижением», а сенатор Рубен Галлего заявил, что президент «разрушает мировой авторитет» США. Для европейской аудитории это двойственный сигнал: с одной стороны, Америка всё ещё производит политиков, способных открыто критиковать собственного президента на международной сцене; с другой — сама необходимость таких заявлений подчёркивает: трансатлантический партнёр стал нестабилен.

Российская аналитика об американо‑европейских трениях, в том числе на ресурсе EADaily, подаёт это как «раскол Запада». В подборке новостей от 14 февраля выделяются тезисы о том, что доверие ЕС к США «пошатнулось», а Вашингтон, давя на Киев, подаёт «сигналы о компромиссах», фактически подталкивая Украину к уступкам в обмен на безопасность. Здесь важен тон: если европейская и частично японская пресса видит в этом драматичный, но рациональный поиск выхода из затяжной войны, то российские комментаторы описывают происходящее как подтверждение своей давней мысли — США никогда не руководствовались интересами украинцев, рассматривая их лишь как инструмент давления на Москву. В этой картине любые шаги Вашингтона по переговорам или миру преподносятся как циничный торг.

В японских дискуссиях об Украине Америка тоже фигурирует, но акценты иные. Для Токио главная проблема — не цинизм США, а риск, что внутренние американские колебания по украинскому вопросу станут прологом к аналогичной усталости от обязательств в Азии. Если Вашингтон в какой‑то момент решит, что «слишком дорого» сдерживать Россию или Иран, не случится ли того же и в отношении Китая, если ситуация вокруг Тайваня, Сенкаку или Южно‑Китайского моря обострится? Японские аналитики, обсуждая «Трампа 2.0», прямо пишут, что каждое резкое высказывание президента об «нахлебниках» в НАТО или о коммерциализации союзов ложится тяжёлым грузом на японские стратегические расчёты: ставка на США как на гарант безопасности становится всё более рискованной — но альтернативы пока нет.

Наконец, в России внутренняя американская политика рассматривается преимущественно через призму внешних конфликтов. На леворадикальном сайте World Socialist Web Site подробно разбирали статью «New York Times» о скрытой роли США в украинской войне, обращая внимание на то, что Вашингтон, по сути, ведёт «прокси‑войну» против России, последовательно подталкивая Киев к всё более широкой мобилизации. Российский пересказ подчёркивает фразы о том, как американские генералы и министр обороны Ллойд Остин требовали «задействовать 18‑летних» и «расширять призыв», и делает вывод: это не война за выживание Украины, а «война США и НАТО», где украинцев используют как пушечное мясо. В российской оптике это перекликается с действиями США в Венесуэле и давлением на Иран: все три направления иллюстрируют «империалистическую сущность» Вашингтона, готового платить чужими жизнями за сохранение своего доминирования.

На этом фоне усиливающееся американо‑иранское противостояние воспринимается как ещё один очаг потенциальной большой войны. Японская газета World Times в статье о том, как «выборы Ирана и США меняют мир», отмечает, что после разгона антиправительственных протестов в Иране единственной силой, активно требующей от Тегерана сдержанности, остались именно США, причём делают это, параллельно наращивая военное присутствие — отправляя авианосные ударные группы и системы ПВО к берегам Ирана. Российские информагентства в своих сводках добавляют, что президент Трамп объявил о скорой отправке второй авианосной группы к берегам Ирана, а американские дипломаты и бизнес‑эмиссары, такие как Уиткофф и Кушнер, участвуют в закулисных контактах с иранской стороной в Женеве. Для японских экспертов в военной области это классический пример «дипломатии на краю пропасти»: США одновременно держат канал переговоров и поднимают ставки военным давлением, что психологически и политически усиливает риск случайной эскалации.

Немецкие и европейские комментаторы, следя за иранским сюжетом, связывают его с общей усталостью от конфликтов на Ближнем Востоке — от Ирака до Газы. Здесь американская политика оценивается уже не только как аморальная, но и как неэффективная: серия военных кампаний и санкций за последние двадцать лет не приблизила регион к стабильности. Тем не менее, европейские правительства, завязанные на американские гарантии безопасности и разведданные, не спешат жёстко дистанцироваться, ограничиваясь осторожной критикой риторики Вашингтона и призывами к «дипломатическому решению». В этом расхождении между словами и делами, как отмечают наблюдатели вроде автора Time, анализирующего выступление Марко Рубио в Мюнхене, и заключена нынешняя европейская дилемма: доверие к США ослабевает, но отстраниться от них ЕС пока не готов.

В сумме картина выглядит так: Япония, Германия и Россия смотрят на одни и те же действия США через разные призмы, но видят сходное — сочетание огромной военной и экономической мощи, всё более конфликтующей с меняющимся миром и собственными демократическими идеалами. Для российской элиты и значительной части общества это удобное подтверждение их давнего тезиса о «закате американской гегемонии» и необходимости опоры на альтернативные центры силы. Для японских стратегов — болезненное напоминание о том, что жизненно важный союзник стал менее предсказуем и менее морально убедителен, но остаётся незаменимым. Для европейских обществ — растущая причина сомневаться в том, что Вашингтон всегда знает, что делает, и что следовать за ним автоматически означает быть «на правильной стороне истории».

И в этом, пожалуй, главная новизна нынешнего момента: критика США больше не звучит только из Москвы, Каракаса или Тегерана. Она растёт в Токио и Берлине, пусть и в куда более мягкой, рационализированной форме. Америка всё ещё центр мировой системы — но всё меньше стран готовы воспринимать её действия как самоочевидное благо.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: украинский мир, ядерный потолок и новая «холодная» линия раскола

В начале 2026 года внимание значительной части мира вновь приковано к США, но не к внутренним американским дебатам, а к тому, как новая администрация Дональда Трампа переформатирует глобальную архитектуру безопасности. В России, Южной Африке и Турции одновременно обсуждают сразу несколько узловых сюжетов: навязанный из Вашингтона мирный план по Украине, истечение договора СНВ‑III и будущее ядерного сдерживания, смещение американского фокуса с Европы на Азию и на собственные границы, а также давление США на государства Глобального Юга, прежде всего на Южную Африку, за её ориентацию на БРИКС и «многовекторность». Через призму этих тем выстраиваются локальные нарративы о том, что такое современная Америка: гарант безопасности или источник нестабильности, партнер или гегемон.

Первый крупный сюжет — американский мирный план по Украине, который в Москве, Анкаре и частично в Претории рассматривают как попытку Вашингтона закрыть затянувшуюся войну на условиях, выгодных в первую очередь самим США. Российские аналитические площадки подробно разбирают содержание американского меморандума: территориальные и финансовые уступки Киева, ограничения численности ВСУ, отказ Украины от членства в НАТО в обмен на некие «гарантии безопасности» и поэтапное снятие санкций с России по мере прогресса переговоров. Ряд российских СМИ подчёркивает, что администрация Трампа, по сути, ставит дедлайны для Киева и давит на европейцев с требованием согласиться с «реалистичным» урегулированием, открыто признающим невозможность возвращения Украины к границам 2014 года. Как отмечал министр обороны США Пит Хегсет на встрече формата «Рамштайн», «погоня за этой иллюзорной целью только продлит войну» — эта фраза охотно цитируется российской прессой как признание фактической сдачи части украинских притязаний со стороны Вашингтона.(rbc.ru)

Важный элемент восприятия в России — убеждение, что США прежде всего «разговаривают» с Европой и Киевом, объясняя им, что они «должны и чего не должны делать», и лишь затем предлагают что‑то Москве. В интервью «Газете.Ru» политолог‑американист Рафаэль Ордуханян скептически комментирует саму логику плана: критика «юридически мутной» формулы по территориям, недоверие к американским гарантиям и тезис о том, что Вашингтон меняет позицию, руководствуясь не принципами, а тактическими соображениями. Такой скепсис подаётся как отражение исторического опыта: от расширения НАТО вопреки российским предупреждениям до одностороннего выхода США из договоров по ПРО и РСМД.(gazeta.ru)

Турецкая дискуссия о том же плане строится в несколько иной логике. Для ведущих изданий и телеканалов — от Euronews на турецком до Anadolu Ajansı — ключевой вопрос в том, не закрепит ли американская «формула мира» фактическое разделение Украины и признание Крыма и Донбасса за Россией, а также не создаст ли она опасный прецедент для пересмотра границ силой. Турецкие СМИ подробно пересказывают утечки о 28‑пунктном плане Трампа, в котором, по данным Axios, якобы присутствуют положения о признании российской юрисдикции над Крымом и частью Донбасса и резком сокращении украинских вооружённых сил. Отмечается, что Киев, по информации источников, «возражает против многих пунктов» и воспринимает документ как навязанное извне, а не выработанное в равноправном диалоге решение.(aa.com.tr)

При этом в турецком комментарии звучит ещё одна линия — страх «заморозки» конфликта. В материалах Euronews подчёркивается, что один из вероятных вариантов плана — фактическая заморозка войны с оставлением спорных территорий в состоянии неопределённости, при этом Украине даются определённые гарантии от новой атаки Москвы. Турецкие аналитики напоминают аудитории, что «замороженные конфликты» в постсоветском пространстве неоднократно использовались Россией как рычаг влияния, и спрашивают, не окажется ли Украина в положении очередного «серого пояса» между НАТО и РФ, с постоянным риском эскалации. Для страны, которая сама балансирует между Россией и НАТО и имеет собственные незавершённые территориальные споры, этот аспект крайне чувствителен.(tr.euronews.com)

Российские и турецкие нарративы пересекаются в восприятии американского подхода как ярко транзакционного. Для Москвы акцент делается на санкциях и судьбе российских активов: в исходной версии плана значительная часть замороженных средств предлагалась к перераспределению через совместный американо‑российский фонд, позднее эта конструкция начала корректироваться, и Трамп сам признал, что вопрос остаётся открытым. Российские комментаторы видят в этом не столько попытку справедливого урегулирования, сколько попытку Вашингтона «монетизировать» войну, контролируя финансовые потоки на восстановление и одновременно используя санкции как рычаг.(rbc.ru)

В Турции же фокус смещён к тому, как американская линия по Украине вписывается в более широкий пакет требований к Анкаре: от санкционного режима против России до ограничения сотрудничества в сфере энергетики и ВПК. Турецкие обозреватели подчёркивают, что Вашингтон, с одной стороны, требует от союзников по НАТО большей ответственности за безопасность Украины, с другой — сам одновременно сокращает военное присутствие в Европе и смещает стратегический приоритет в сторону сдерживания Китая и охраны собственных границ, о чём откровенно говорил в Брюсселе глава Пентагона. Такой дисбаланс между ожиданиями и вкладом США вызывает в Турции устойчивое ощущение, что Анкара и европейские союзники должны «расплачиваться» за стратегические манёвры Вашингтона.(rbc.ru)

Второй крупный сюжет, где реакции России, Турции и Южной Африки неожиданно сходятся, — истечение 5 февраля 2026 года Договора СНВ‑III и обсуждение перспектив нового ядерного соглашения между Москвой и Вашингтоном. В российских медиа эта дата подаётся как рубеж: впервые за десятилетия мир остаётся без формальных ограничений на стратегические арсеналы двух крупнейших ядерных держав. «Коммерсантъ» пересказывает опасения конгрессмена‑демократа Джона Гараменди, цитируемого Politico, о том, что исчезновение предсказуемости в этой сфере может привести к новой гонке вооружений. Но российские эксперты, вроде Алексея Арбатова, скептичны: по их оценке, заключить полноценный новый договор сейчас политически и технически невозможно, максимум — совместное политическое заявление о готовности не выходить за рамки действовавших лимитов СНВ‑III до появления нового документа.(rbc.ru)

Одновременно государственные агентства подчёркивают, что инициатива продлить ключевые ограничения хотя бы на год исходила от Владимира Путина ещё осенью 2025 года, но «администрация США не дала официального ответа», а Трамп заявил о намерении заключить в будущем «лучшее соглашение» с участием Китая. На этом фоне заявление представительницы Белого дома Каролин Левитт в начале февраля 2026 года о готовности США обсуждать с Россией новый договор по ядерному оружию подаётся российской прессой как запоздалая реакция, за которой стоят не столько заботы о стратегической стабильности, сколько страх Вашингтона перед международным имиджем страны, «отпустившей» ядерный контроль.(rosmedia.info)

Любопытно, что в Турции тема СНВ‑III напрямую почти не обсуждается — турецкая публика больше занята последствиями возможной новой гонки вооружений для региональной безопасности и ядерного статуса таких игроков, как Израиль и Иран. Но опосредованно истечение договора сказывается в растущем количестве материалов о вероятности «третьей мировой» войны в ближайшие пять лет и риске применения ядерного оружия, которые активно цитируют западные опросы и аналитиков. Турецкая версия Sputnik, ссылаясь на исследование Public First в США, Канаде и Западной Европе, подчёркивает: почти половина американцев, англичан и французов верят в вероятность крупной войны в течение пяти лет, и минимум треть населения этих стран допускают использование ядерного оружия. Для турецкого дискурса это — ещё одно свидетельство того, что «ядерный нерв» мировой системы обнажается именно из‑за действий и риторики Вашингтона и его союзников.(anlatilaninotesi.com.tr)

Южноафриканские комментаторы рассматривают истечение СНВ‑III и возможный новый американо‑российский договор через призму глобального неравенства в безопасности. В аналитике по линии БРИКС и Глобального Юга подчёркивается, что две державы, обладая подавляющим большинством стратегических зарядов, продолжают воспринимать себя как эксклюзивный «клуб» и не готовы всерьёз обсуждать универсальные, недискриминационные механизмы ядерного разоружения. Для южноафриканского истеблишмента, опирающегося на опыт борьбы против апартеида и участие страны в Движении неприсоединения, это укладывается в более широкий нарратив: США и Россия готовы договариваться между собой о правилах игры, но не готовы менять саму архитектуру, где их арсеналы остаются «легитимными», а амбиции других стран подавляются.

Третий ключевой мотив – трансформация роли США в Европе и параллельное «завинчивание гаек» в отношениях с Глобальным Югом, особенно с Южной Африкой. В России заявление главы Пентагона о том, что «суровые стратегические реалии не позволяют Соединённым Штатам сосредоточиться в первую очередь на безопасности Европы» и что теперь приоритет Вашингтона — сдерживание Китая и защита собственных границ, преподносится как подтверждение российской давно артикулируемой тезисной базы: США больше не готовы нести львиную долю ответственности за европейскую безопасность и перекладывают бремя на союзников. Отсюда требование Трампа к странам НАТО поднять военные расходы до 5% ВВП, которое в российской прессе описывается как фактическое принуждение Европы к милитаризации ради интересов Вашингтона.(rbc.ru)

Турция чувствует это давление на себе практически: от неё ожидают одновременно лояльности по линии НАТО, участия в обеспечении безопасности в Чёрном море и принятия американского видения по Украине и Ближнему Востоку. Турецкие экономические и политические издания анализируют, как смещение американского приоритета на Индо‑Тихоокеанский регион и собственные границы усиливает для Анкары потребность в автономной оборонной и внешней политике, включая развитие собственного ВПК и нестандартных форматов сотрудничества с Россией, Катаром или Китаем. На этом фоне США всё чаще описываются не как «зонтик безопасности», а как фактор неопределённости: Вашингтон может резко изменить курс в зависимости от внутриполитической конъюнктуры, оставив союзников разбираться с последствиями.

В Южной Африке подобный поворот воспринимается ещё более болезненно. Нынешнее обострение с США связано не с Украиной, а с тем, как Вашингтон реагирует на внешнюю политику Претории в отношении БРИКС, Израиля и внутренних реформ. В аналитике Mail & Guardian и ряда других южноафриканских изданий подчёркивается: с возвращением Трампа в Белый дом в январе 2025 года отношения с США резко ухудшились — от заморозки помощи по программе PEPFAR до угроз санкций за земельную реформу и иск против Израиля в Международном суде ООН. Министр минеральных ресурсов Гведе Манташе даже предлагал пересмотреть экспорт полезных ископаемых в США в ответ на американские меры.(mg.co.za)

К началу 2026 года напряжение лишь усилилось. Сенатор‑республиканец Джеймс Риш в язвительном посте назвал внешнюю политику правящей партии АНК «враждебной интересам США» из‑за проведения совместных военно‑морских учений с Китаем, Россией и Ираном у побережья Кейптауна и заявил, что «любое обещание этого правительства Вашингтону бессмысленно, когда его действия сигнализируют об открытой враждебности к Соединённым Штатам», призвав к «более жёстким мерам» против Претории. Южноафриканское издание The Common Sense трактует эту реплику как предупреждение: статус торгового партнёра и режим преференций (прежде всего AGOA) могут стать объектом пересмотра, если ЮАР продолжит настаивать на «невовлечённости» при фактическом сближении с БРИКС+.(thecommonsense.co.za)

Параллельно южноафриканская пресса и академические круги осмысляют эпизод с саммитом Г‑20 в Йоганнесбурге в ноябре 2025 года, который США фактически бойкотировали, как момент истины в отношениях с Вашингтоном. Le Monde Africa и блог Africa at LSE описывают, как администрация Трампа пыталась сорвать южноафриканское председательство, обвинив страну в «геноциде белых фермеров» и сведя своё представительство к уровню временного поверенного, тогда как Претория пыталась продвинуть повестку Глобального Юга — борьбу с климатическим кризисом, гендерное равенство, реформу глобального управления долгом. В итоге США, по сути, отдали символическое пространство лидерства другим игрокам, а ЮАР сделала вывод, что в мире «поликризиса» и множества центров силы опираться только на Вашингтон уже невозможно.(lemonde.fr)

На этом фоне в Южной Африке растёт интерес к БРИКС как альтернативному или, по крайней мере, компенсирующему формату. В выступлениях представителей профсоюзов, таких как Занеле Сабела из крупнейшего союза COSATU, США описываются как часть «агрессивного глобального Севера», использующего тарифные войны и «зелёный протекционизм» для защиты собственных интересов за счёт стран Глобального Юга. При этом БРИКС преподносится не столько как антиамериканский блок, сколько как платформа для снижения уязвимости перед решениями ФРС и других западных центробанков, через развитие расчётов в нацвалютах и укрепление региональной кооперации. Однако даже умеренные комментаторы предупреждают, что чрезмерная конфронтация с США несёт реальные риски: от 30‑процентных тарифов до ограничения доступа к американскому рынку и инвестициям.(rt.com)

Для Турции БРИКС — пока скорее наблюдаемой, чем проживаемой реальностью, но и здесь американский фактор ощущается. Турецкие аналитики внимательно следят за угрозами Трампа в адрес членов БРИКС, обсуждающих дедолларизацию. В публикациях вроде материала Geopolitical Economy Report подчёркивается парадокс: чем жёстче американская риторика о «экономической войне» против стран, стремящихся уйти от доллара, тем больше эти страны склонны сплачиваться вокруг Китая, а не вокруг Вашингтона. Для Турции, которая балансирует между стремлением сохранить доступ к западным рынкам и желанием уменьшить зависимость от доллара, американская политика воспринимается как фактор, подталкивающий к многоформатности: от усиления трёхсторонних схем с Россией и Катаром до интереса к сотрудничеству с Новым банком развития БРИКС.(livemint.com)

Наконец, четвёртый тематический слой — экономическое измерение американской политики, которое в Турции и Южной Африке воспринимается не менее остро, чем военное. Турецкие деловые медиа — от Dünya до Investing.com на турецком — детально анализируют последствия американской фискальной и торговой политики для глобальных рынков. Deutsche Bank Research, к примеру, прогнозирует относительную стабилизацию экономики США в 2026 году после «бурного» 2025‑го, что воспринимается турецкими аналитиками как сигнал: несмотря на тарифные войны и политические риски, американский рынок по‑прежнему задаёт тон глобальным потокам капитала. При этом отдельные колумнисты акцентируют внимание на том, что обещанные Трампом налоговые послабления и низкие тарифы внутри США контрастируют с его агрессивными внешнеторговыми мерами, которые болезненны для таких промежуточных экономик, как турецкая, зависящих от доступа и к американскому, и к европейскому рынкам.(tr.investing.com)

Южноафриканские наблюдатели в свою очередь фиксируют, как американские тарифы и санкционные угрозы вынуждают Преторию искать новые рынки и усиливать торговлю внутри Африки, через такие механизмы, как Африканская континентальная зона свободной торговли (AfCFTA). В материалах Henley & Partners и RT Africa подчёркивается двойственность момента: с одной стороны, ЮАР стала мишенью американского давления — от заморозки участия в ряде форматов до повышения пошлин, с другой — это создало стимул к переориентации экономики, снижению зависимости от доллара и США и наращиванию связей с другими странами континента и БРИКС+. Как отмечает один из российских экспертов по Африке, «южноафриканская экономика, вероятно, выйдет из кризиса с меньшей зависимостью от американского рынка». Для части южноафриканского общества это звучит как желанный шаг к суверенитету, для части — как риск потерять важный источник инвестиций и высокотехнологичного импорта.(rt.com)

Объединяя эти линии, можно увидеть общую картину того, как США сегодня воспринимаются из Москвы, Анкары и Претории. Для России Вашингтон остаётся главным стратегическим оппонентом, но одновременно незаменимым партнёром по вопросам ядерной стабильности и ключевым архитектором украинского урегулирования. Любые американские инициативы здесь автоматически рассматриваются через призму исторических обид и подозрений, но при этом тщательно анализируются: от состава санкций до структуры мирного плана. Для Турции США — мощный, но всё менее предсказуемый союзник: страна, чьи решения по Украине, НАТО и Ближнему Востоку напрямую влияют на жизненные интересы Анкары, но чей стратегический приоритет смещается в Азии, оставляя Турцию в сложном положении регионального «стержня» без гарантированного тыла. Для Южной Африки Америка — одновременно крупнейший торговый партнёр и источник политического давления, страна, чья поддержка в сфере здравоохранения и инвестиций важна, но чья готовность наказывать за «неправильную» внешнюю политику и внутренние реформы воспринимается как продолжение неоколониальных практик.

Во всех трёх контекстах бросается в глаза растущее стремление к автономии. Россия говорит о необходимости многополярного мира и демонстрирует готовность жить без формальных договоров с США, опираясь на односторонние заявления. Турция наращивает собственный ВПК и пытается вести «стратегическую автономию», лавируя между блоками. Южная Африка говорит о «невовлечённости», но фактически делает ставку на группу БРИКС+ и африканскую интеграцию. Парадоксально, но именно американская политика — будь то ультимативные планы по Украине, отказ от продления СНВ‑III без новых условий или тарифное давление на партнёров — во многом ускоряет процессы, которые в Вашингтоне часто воспринимают как вызов их лидерству: регионализацию, дедолларизацию, усиление альтернативных форматов.

И в Москве, и в Анкаре, и в Претории сегодня спорят не о том, нужна ли им Америка — в этом сомнений почти нет, — а о том, как с ней жить: как превратить асимметричную зависимость в более равноправное взаимодействие, как заставить Вашингтон учитывать интересы других центров силы. В отличие от привычного американскому читателю взгляда, в котором США — центр мировой сцены, в этих трёх странах всё чаще рисуют другую картину: мир, где Вашингтон — лишь один из сильных, но не единственный, и где его решения сталкиваются не только с критикой, но и с реальными альтернативами.

❮ ❯

Как Америка перетряхивает мир: Тайвань, Иран и «война за минералы» глазами Китая, Израиля и...

В середине февраля 2026‑го Соединённые Штаты неожиданно выглядят не как один сюжет, а как сразу три: жёсткий финансово‑дипломатический «зонт» над Тайванем, нервная игра с Ираном и большая переделка цепочек поставок критически важных ресурсов. В Пекине, в Иерусалиме и в Канберре всё это воспринимается не как разрозненные эпизоды, а как элементы единой попытки Вашингтона перезаписать правила глобальной игры. Но тон и акценты в этих трёх столицах разительно различаются.

Самый сильный резонанс вызвал в последние дни новый законопроект Палаты представителей США — PROTECT Taiwan Act. Документ, прошедший через нижнюю палату с почти консенсусным счётом 395–2, предписывает: если действия Китая будут признаны Вашингтоном угрозой безопасности, социальному или экономическому строю Тайваня, США должны «в максимально возможной степени» добиваться исключения Китая из ключевых финансовых клубов — от G20 до Базельского комитета, FSB и IOSCO. Об этом подробно пишет, например, «Taipei Times», подчёркивая, что речь идёт о заранее объявленном пакете санкций, а не о реактивной мере постфактум. (taipeitimes.com)

В Пекине эту инициативу сразу вписали в более широкий ряд американских шагов по «сдерживанию Китая». Уже давно в официальных материалах МИД КНР США описываются как страна, которая «во имя сохранения гегемонии» злоупотребляет санкциями и административным давлением против китайских компаний. (fmprc.gov.cn) Теперь же, как отмечает свежий обзор Китайского совета по содействию международной торговле (ЦКИТС) по итогам недели, к этому пакету добавился новый элемент — принятый 11 февраля в Палате представителей «Закон о гарантии поставок критически важных минералов США». В документе прямо говорится, что одной из целей создания стратегического резерва и выстраивания новой системы снабжения является ослабление доминирования Китая в мировой цепочке поставок критических минералов. (zh.wikipedia.org)

Именно эта связка — финансовое давление через PROTECT Taiwan Act и ресурсное давление через закон о минералах — определяет нынешний тон китайских комментариев об Америке. В недавнем выпуске «еженедельного предупреждения» ЦКИТС юань и бизнес‑термины соседствуют с геополитикой: орган прямо предупреждает провинциальные компании, что новая минералогическая инициатива Конгресса «нацелена на подрыв китайского лидерства» в ключевых сегментах сырьевых цепочек и что китайским экспортёрам нужно готовиться к более жёстким барьерам на рынке США. (ccpitjs.org)

В политическом слое картина ещё жёстче. В публикациях хуацяо‑СМИ и прокитайских диаспорных площадок в США PROTECT Taiwan Act описывают в предельно простых терминах: «выкинуть Китай» с G20 и других площадок, если Пекин «осмелится двинуться» на Тайвань. (news.creaders.net) Это подаётся не как абстрактный акт защиты демократии, а как попытка институционализировать экономическое удушение Китая заранее. Не случайно и сама китайская дипломатия на других площадках всё чаще предупреждает, что вмешательство США в «тайваньский вопрос» может привести к прямой конфронтации: свежий пример — выступление Ван И 14 февраля, где он обвинил Вашингтон в попытке «расколоть Китай через Тайвань» и предупредил о риске столкновения. (timesofindia.indiatimes.com)

В этой логике многие аналитики в КНР оказываются в привычной схеме: Америка — не арбитр, а активный участник, который использует Тайвань как рычаг для удушения Китая и одновременно перестраивает энергетическую и сырьевую архитектуру в свою пользу. Для внутренней аудитории это подаётся как ещё одно доказательство того, что любые уступки Пекина будут восприняты в Вашингтоне как приглашение к дальнейшему нажиму.

Совсем иначе эти же шаги видят в Израиле, где американская политика воспринимается через призму двух сюжетов: Иран и Газу. В новостной повестке израильских медиа доминируют не тайваньские санкции, а встречи Дональда Трампа и Биньямина Нетаньяху в Вашингтоне. Ассошиэйтед Пресс описывает их трёхчасовой разговор в Белом доме как попытку синхронизировать позиции по иранской ядерной сделке: Трамп подчёркивает, что «настоял» на продолжении переговоров и заявил, что предпочитает сделку силовому сценарию, но при этом готов на «серьёзные последствия» в случае провала. (apnews.com) Для израильской аудитории это звучит двойственно: с одной стороны, сохранение переговоров с Тегераном вызывает подозрения, с другой — обещание жёстких последствий, подкреплённое обсуждением размещения второго авианосца у берегов Ирана, вписывается в образ «жёсткого, но контролируемого» Вашингтона. (washingtonpost.com)

На этом фоне леволиберальная критика американской политики, прозвучавшая на Мюнхенской конференции из уст Александри Окасио‑Кортес, воспринимается в Израиле почти как внутренняя драма США. Конгрессвумен, выступая на панели, прямо заявила, что безусловная американская военная помощь «способствовала геноциду в Газе» и что следующему кандидату‑демократу нужно пересмотреть принципы поддержки Израиля, опираясь на законы типа «закона Лихи», запрещающего помощь частям, замешанным в грубых нарушениях прав человека. (theguardian.com)

Израильские комментаторы читают это не как немедленную угрозу поставкам, а как симптом долгосрочного сдвига в американском общественном мнении: поддержка Израиля в США всё больше становится предметом внутрипартийного спора демократов, а значит, устойчивость «автоматического» произраильского курса в Вашингтоне уже не очевидна. При этом, когда Белый дом публично выступает против нового плана усиления израильского контроля над Западным берегом, опасаясь удара по перспективам двухгосударственного решения, израильская правая пресса видит в этом продолжение «либерального нажима», тогда как центристы констатируют: даже администрация Трампа, дружественная Нетаньяху, вынуждена ограничивать израильское расширение, чтобы не подрывать собственные инициативы по Газе и Ирану. (theguardian.com)

Таким образом, там, где Пекин говорит о США как о системном противнике, выстраивающем финансовые и ресурсные ловушки вокруг Китая, израильский дискурс сосредоточен на дилемме: насколько надёжна американская «зонтичная» защита от Ирана и как далеко США готовы идти в критике и ограничении израильских действий в Палестине, не разрушая при этом стратегический союз.

Австралия смотрит на Америку с третьей, сугубо прагматической позиции — как на ядро формирующейся «минеральной коалиции» Запада. Канберра оказалась в эпицентре обсуждения того самого закона о критических минералах, что в Китае воспринимают как удар по их доминированию. Австралийская пресса и экспертные площадки подчёркивают именно шанс, а не угрозу: ABC Chinese пишет, что около двадцати стран — США, ЕС, Япония, Австралия и другие — готовятся создавать «стратегический альянс по критическим минералам», причём Австралия параллельно учреждает собственный стратегический резерв объёмом 1,2 млрд австралийских долларов. В фокусе — галлий, сурьма и редкоземельные элементы, где доминирование Китая в переработке достигает 85–95 %. (discoveryalert.com.au)

Австралийские аналитики прямо объясняют своим читателям, что кризисы последних лет — от американских автозаводов, останавливающихся без редкоземельной продукции, до падения цен на кобальт, никель и литий под напором китайского демпинга, — показали уязвимость Запада перед ресурсной политикой Пекина. В одном из материалов китайско‑австралийского издания AusChinaDaily приводятся ошеломляющие цифры: обрушение цен на кобальт почти на 60 %, на никель — более чем на 70 %, на литий — на 86 %, что сделало многие проекты в США и Австралии экономически невыгодными, тогда как китайские государственные компании могут позволить себе агрессивное снижение маржи ради контроля рынка. (auschinadaily.com)

На этом фоне американский «Закон о гарантии поставок критических минералов», который в китайских документах описывают как «удар по лидерству КНР», в Канберре воспринимается как давно ожидаемый сигнал: США наконец институционализируют спрос и готовы вложиться в инфраструктуру, делая австралийские проекты менее рискованными. В экспертной среде это интерпретируют как попытку Вашингтона выйти из состояния «стратегической уязвимости», когда импортная зависимость по десяткам минералов достигает 100 %, а Китай контролирует не только добычу, но и переработку. (zh.wikipedia.org)

Интересно, что здесь китайский и австралийский дискурс зеркальны: одни говорят о потере рычагов влияния, другие — об избавлении от шантажа. Когда ABC Chinese сообщает, что около двадцати стран готовятся выстраивать общий альянс вокруг США для снижения зависимости от китайских поставок, это подаётся как логичный ответ на годы «экономической коэрции» и экспортных ограничений со стороны Пекина. В Китае же те же шаги фиксируются как враждебная коалиция вокруг США, стремящаяся «искусственно отрезать» Китай от добавленной стоимости глобальных цепочек. (abc.net.au)

На перекрёстке этих трёх линий — Тайвань, Иран и критические минералы — возникает ещё одна общая тема, которая неочевидна из американских новостей, но отчётливо звучит в местных комментариях: вооружённый конфликт с участием США теперь почти автоматически означает финансовую и ресурсную войну. Тайваньский политик Чэнь Гуаньтин в своей колонке для Vision Times прямо называет PROTECT Taiwan Act «институционализацией последствий»: если Китай решит напасть, он с первого дня должен закладывать в расчёты не только военные, но и катастрофические финансовые издержки — исключение из ключевых институтов, подрыв доступа к платёжным системам, капиталу и технологиям. (visiontimes.com)

Австралийские аналитики говорят о том же, но в сырьевой плоскости: контроль за переработкой и стратегическими резервами становится инструментом сдерживания и наказания, сопоставимым по силе с традиционными санкциями. Китайские документы о критических минералах, наоборот, подчёркивают, что США «политизируют и инструментализируют» глобальные цепочки поставок, превращая их в продолжение геополитического противостояния. (ccpitjs.org)

Наконец, на всём этом фоне по‑разному воспринимается и сам образ Америки как политической системы. В китайском публичном пространстве активно цитируются материалы, где внутренние кризисы США — от поляризации до всплесков насилия — преподносятся как симптом «упадка» американской модели и её агрессивного переноса конфликтов вовне через торговые войны и санкции. (zh.wikipedia.org) В Израиле же внимание приковано к тому, как внутренние дебаты, подобные выступлению Окасио‑Кортес в Мюнхене, могут трансформироваться в пересмотр традиционных альянсов, в первую очередь — с Израилем. (theguardian.com) В Австралии, напротив, нестабильность США как раз и подталкивает элиту к ускоренной институционализации сотрудничества — через формальные альянсы, обязательства и долгосрочные сырьевые и оборонные соглашения, чтобы минимизировать риски смены курса после очередного американского цикла выборов. (abc.net.au)

Если свести воедино эти расхожие взгляды, вырисовывается американский портрет, которого нет на самих американских обложках. Для Пекина США — архитектор санкционной и ресурсной клетки вокруг Китая, который использует Тайвань как центральный узел давления и пытается вырвать у КНР рычаги влияния в энергетике и технологиях. Для Израиля Америка — одновременно незаменимый гарант против Ирана и всё менее предсказуемый политический партнёр, чья внутренняя поляризация проецируется на Ближний Восток. Для Австралии Соединённые Штаты — тяжёлый, но необходимый лидер в попытке выстроить «антикитайскую» инфраструктуру критических минералов, от которой теперь зависит экономическая и оборонная безопасность всего Запада.

Общий знаменатель один: в глазах других столиц Америка перестаёт быть просто «глобальным полицейским» или «рынком последней инстанции». Она превращается в создателя сложной архитектуры финансовых, технологических и ресурсных связей, где каждое решение Конгресса — от PROTECT Taiwan Act до закона о критических минералах — мгновенно считывается как сигнал о том, кто в следующей кризисной ситуации окажется по одну сторону разлома, а кто — по другую. Именно так сегодня смотрят на Вашингтон в Пекине, Иерусалиме и Канберре — и именно поэтому любые новые ходы США будут анализироваться не только с точки зрения их непосредственной цели, но и как очередной кирпич в меняющемся фундаменте мирового порядка.

❮ ❯

«Гренландия, расизм и “донлороизм”: как мир сегодня смотрит на Америку Трампа»

В начале 2026 года Соединённые Штаты вновь стали главным генератором мировых заголовков – и не только из‑за экономики или технологий. Второй срок Дональда Трампа, его расистский видеоролик про семью Обамы, новая “битва за Гренландию” и угроза таможенных войн с Европой, смена глобальной стратегии США и возрождённый дух доктрины Монро – все эти сюжетные линии переплелись в восприятии Америки во Франции, Южной Корее и Турции. За океаном одновременно видят и сверхдержаву, и страну, скатывающуюся к олигархическому авторитаризму; незаменимого союзника и импульсивного гегемона, который играет тарифами и военной мощью, как рычагами личного влияния.

Крупнейший общий нерв многих обсуждений – фигура самого Трампа и внутреннее состояние американской демократии. Во французской медийной повестке его второй приход в Белый дом описывают как год “под высоким напряжением”: расследовательское издание Mediapart анализирует, как администрация Трампа за один год построила собственную инфраструктуру пропаганды, атакуя традиционные медиа и подрывая независимую проверку фактов, и прямо говорит о “штурме конституционного порядка”, уже давно смещённого в пользу олигархии. В их материале “Trump à la Maison-Blanche : un an sous haute tension” подчёркивается, что пространство информации в США 2026 года “не имеет ничего общего” с 2016‑м или даже 2020‑м, а президент системно ослабляет суды, Конгресс и прессу как контр‑власти. Именно через эту оптику французские наблюдатели рассматривают и внешнюю политику Вашингтона – как продолжение внутриполитической борьбы за власть, а не рациональную стратегию. (mediapart.fr)

Второй всплеск внимания вызвала февральская скандальная видеозапись, которую Трамп распространил в своей сети Truth Social: в ней Барак и Мишель Обама изображены в виде обезьян – очевидный отсыл к колониальному расистскому тропу обесчеловечивания людей африканского происхождения. Франкоязычная википедийная статья, а вслед за ней и аналитические колонки в европейской прессе подробно пересказывают скандал: международная критика, обвинения в расизме, попытка самого Трампа оправдаться заявлением, что он “наименее расистский президент”. С точки зрения европейских комментаторов, здесь сошлось сразу несколько пластов: деградация политического дискурса в США, нормализация расистских образов и кризис морального лидерства Америки. Многие франкоязычные авторы сравнивают этот эпизод с тем, как в прошлом Вашингтон позиционировал себя защитником прав человека, и задаются вопросом: может ли страна, где глава государства публикует такие видео, продолжать учить других демократии и антирасизму. (fr.wikipedia.org)

На этом фоне французская экономическая и внешнеполитическая дискуссия о США становится более жёсткой и прагматичной. Экономисты BNP Paribas в одной из своих последних записок предупреждают, что американская бюджетная траектория под Трампом – с дефицитом более 6% ВВП к 2025‑му и долговым уровнем на исторических максимумах к концу десятилетия – уже сама по себе источник глобальной нестабильности. Они перечисляют риски от намерений тандема “Трамп – Бессент” продлить налоговые послабления и одновременно вести тарифные войны с партнёрами, и фактически говорят европейским читателям: “привилегия доллара” позволяет США откладывать расплату, но не отменяет её. Это экономическое недоверие сливается с политическим – Трамп, по мнению многих французских обозревателей, пользуется тем, что мир завязан на доллар и американские рынки, чтобы вести себя всё более односторонне. (economic-research.bnpparibas.com)

Кульминацией европейского раздражения стали январские события вокруг Гренландии. Французская правая пресса, в частности Le Figaro, описывает экстренное совещание послов стран ЕС в Брюсселе как “момент истины”: через год после возвращения Трампа в Белый дом Европа оказалась именно там, где и боялась оказаться – под угрозой новых пошлин, используемых в качестве рычага давления на суверенитет. Французские и европейские эксперты ставят вопрос ребром: могут ли США вообще юридически дифференцировать тарифы внутри ЕС, и не превращается ли трансатлантический союз в “асимметричную зависимость”, где Вашингтон наказывает односторонне не только противников, но и союзников. (kiosque.lefigaro.fr)

Если во французской оптике эта “битва за Гренландию” – прежде всего тест на европейский суверенитет, то в Южной Корее она интегрируется в более широкий разговор о “донлороизме” – новой, трамповской версии старой доктрины Монро. Уже в 2025‑м корейская деловая пресса ввела этот неологизм (“донлоро주의”, от “Дональд” и “Монро”), описывая программу Трампа: вытеснение европейского влияния из Западного полушария, покупка Панамского канала, переименование Мексиканского залива в “Американский”, теперь – юридическое и военное закрепление за США особого статуса в Гренландии. В большом обзорном материале Korea Economic Daily прямо пишет, что то, что ещё год назад казалось фантастикой, “загорелось тревожной сиреной” – Трамп не только угрожает силой, но и реально выстраивает экономические и военные механизмы, чтобы реализовать эту новую доктрину. Авторы связывают это и с операцией по аресту Николаса Мадуро в Венесуэле, и с заявлениями о возможном вмешательстве в Иране – всё это укладывается в логику “Западное полушарие – зона исключительных интересов США, остальные – прочь”. (hankyung.com)

Южнокорейские аналитики, впрочем, смотрят на “Гренландию” не как на локальный спор США–ЕС, а как на прецедент для всего военного и торгового порядка. Репортажи Korea Economic Daily перечисляют, как Трамп пригрозил с 1 февраля 2026 года ввести 10‑процентные, а с 1 июня – уже 25‑процентные пошлины на товары из восьми европейских стран, отправивших войска или корабли к Гренландии, и как затем, буквально за несколько дней, после переговоров с генсеком НАТО Марком Рютте и выступления на Давосском форуме, внезапно “снял палец с курка”, заявив, что “получил всё, что хотел”. В интервью CNBC он хвастается, что в рамках будущего соглашения США и Европа будут кооперироваться по “золотому куполу” – новой противоракетной системе, и по правам на добычу минералов в Арктике. Южнокорейские комментаторы видят в этом знакомую им тактику: эскалация угроз, создание “торговой катастрофы” как фон, а затем сделка, которую Трамп продаёт как колоссальную победу. Этот паттерн они переносят и на Азию, предупреждая: если так Вашингтон обращается с Европой, нет оснований думать, что в отношениях с азиатскими союзниками он будет мягче. (hankyung.com)

При этом в Сеуле крайне внимательно анализируют экономические последствия гренландского кризиса. В корейских утренних аналитических дайджестах рядом с цифрами Dow Jones и S&P уже стоят строчки о том, что “Гренландия” может снизить мировой рост до 2,6% – минимума со времён финансового кризиса, что золото и серебро обновляют максимумы как “тихие гавани”, а европейские индексы проседают. Одновременно корейские колонки пересказывают предупреждения западных банков о том, что к 2027 году ФРС может снова повышать ставки, усиливая давление на развивающиеся рынки. В таком контексте США начинают восприниматься меньше как источник стабильного спроса, и больше как фактор геополитического и финансового риска, к которому нужно заранее хеджироваться. (eureka.hankyung.com)

Турецкая дискуссия несколько смещена: здесь США видят прежде всего через призму стратегической конкуренции с Китаем и трансформации американской роли в мире. Одна из заметных колонок в Yeni Şafak, близкой к консервативной власти газете, анализирует новую Стратегию национальной безопасности США, опубликованную в конце 2025 года, как сигнал “отката” от многолетней глобальной вовлечённости. Автор подчёркивает, что Вашингтон, напуганный “угрозой проиграть разрушительному соперничеству с Китаем”, отказывается рассматривать Пекин как “экзистенциального врага” и пытается превратить его в “экономического конкурента”, чтобы уйти от логики тотальной конфронтации. В турецком прочтении это не гуманистический жест, а прагматичная попытка избежать судьбы Британской империи, которая надорвалась на двух мировых войнах и потеряла глобальную роль. (yenisafak.com)

Из этой же логики в Турции делают важный вывод: если США объективно становятся более “региональными” и более обращёнными внутрь, это откроет пространство для манёвра таким странам, как Турция, которые хотят расширять автономию. Комментаторы проводят параллели с доктриной Монро: в XIX веке Америка объявила Западное полушарие своей зоной исключительных интересов, теперь, в условиях “донлороизма”, Вашингтон сокращает ненужные фронты, концентрируясь на выборе нескольких ключевых театров – Арктика, западное полушарие, Персидский залив. В этом раскладе Анкара видит и риски, и возможности: с одной стороны, меньше прямого американского военного присутствия может означать вакуум и новые локальные войны; с другой – Турция сможет агрессивнее продвигать свои региональные амбиции в Восточном Средиземноморье, на Кавказе и в Чёрном море, лавируя между США, Россией и Китаем.

Таким образом, в трёх странах складываются разные, но пересекающиеся образы нынешних США. Во Франции Америка Трампа – это прежде всего политическое и моральное испытание для Европы: расизм на уровне Белого дома, презрение к международному праву в истории с Гренландией, использование тарифов как дубинки против союзников, растущий дефицит и долг, которые рано или поздно могут обернуться мировым кризисом. Отсюда призывы к “европейской стратегической автономии”, к пересмотру торговых договоров, а в риторике Эмманюэля Макрона – к сопротивлению “возрождению имперских амбиций”, о котором он говорил в Давосе, критикуя использование Вашингтоном пошлин как рычага давления на территориальный суверенитет. (hankyung.com)

В Южной Корее США видят одновременно как защитника и как потенциально опасного популистского гегемона. Там внимательно отслеживают, как “донлороизм” меняет баланс в западном полушарии и Атлантике, но главное – что это говорит о будущей политике Вашингтона в отношении Китая и Корейского полуострова. Для Сеула Трамп – это лидер, который легко прибегает к “тарифным бомбам” и угрозам применения силы, а затем столь же легко объявляет любую сделку “величайшей победой”. Это внушает тревогу: от ядерного сдерживания до полупроводников – слишком многое в корейской безопасности и экономике завязано на предсказуемость американской политики, которой сегодня явно не хватает.

В Турции общий мотив иной: здесь США воспринимают как уставшую, но всё ещё колоссально сильную империю, которая пытается переформатировать свою роль, чтобы не повторить британского краха. Изменение статуса Китая – из “экзистенциальной угрозы” в “экономического соперника” – турецкие комментаторы видят как часть более широкой перестройки, где НАТО и европейские союзники для Вашингтона становятся инструментами опосредованного влияния, а не объектами защиты. Для Анкары это шанс, который нужно использовать, но и сигнал: мир входит в период долгой и опасной турбулентности, где Америку уже нельзя воспринимать просто как “якорь стабильности”.

Общий знаменатель этих трёх оптик в том, что США всё меньше видят как универсальный образец либеральной демократии и всё больше – как одну из великих держав со своими резкими внутренними противоречиями, расовыми и институциональными кризисами и всё более агрессивным использованием экономических и военных рычагов. Во французских, южнокорейских и турецких текстах по‑разному звучит один и тот же вопрос: способны ли Соединённые Штаты, какими они стали при втором Трампе, одновременно быть и примером, и гарантом международного порядка? Пока ответ чаще всего осторожно скептический, а вывод практичен: с Америкой нужно уметь жить и торговать, но рассчитывать только на неё – всё более рискованно.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку: выборы, тарифы и «геноцид белых» в зеркале Японии, Кореи и ЮАР

В начале 2026 года разговоры о США в Токио, Сеуле и Претории звучат удивительно схожими мотивами, хотя каждая страна вкладывает в них свои страхи и ожидания. На поверхностном уровне везде обсуждают одно и то же: второе президентство Дональда Трампа, резкий поворот Вашингтона к протекционизму и к односторонней дипломатии. Но стоит прислушаться к локальным голосам — и становится ясно, что речь не просто о «трамповской Америке», а о гораздо более глубоком вопросе: можно ли ещё воспринимать США как предсказуемый центр мировой системы, или это уже один из многих полюсов, который часто действует по логике короткого электорального цикла, а не долгосрочных союзов.

В японской дискуссии американская политика воспринимается прежде всего как фактор экономической и военной безопасности. Здесь Трамп‑2.0 рассматривают через призму тарифов, цепочек поставок и японо‑американского военного союза. Экономист Номура総研 (NRI) Киёути Нобуэй в большом интервью о мире после выборов в Палату представителей и американских выборов говорит о «переломном моменте», когда дополнительные американские пошлины и политическая нестабильность в Вашингтоне вынуждают японский бизнес радикально пересматривать структуру экспорта и производства, диверсифицировать рынки и не полагаться на прежнюю предсказуемость США. Он прямо предупреждает, что при протекционистском курсе Белого дома Япония больше не может считать американский рынок гарантированным якорем для роста, а должна готовиться к новым волнам тарифов и к давлению за двусторонние сделки на условиях Вашингтона, что кардинально меняет расчёты инвесторов и стратегию крупных корпораций. Об этом же, но с более прикладного, бизнес‑угла, пишут аналитики JETRO, опрашивающие американских экспертов: во втором сроке Трампа, подчёркивает бывший высокопоставленный американский дипломат Ларри Гринвуд в интервью для JETRO, Японии придётся учитывать риск новых пошлин и политизированного применения торговых инструментов, что уже заставляет японские компании пересматривать логистику и страховать риски через перенос производств и смену валютной структуры бизнеса.

Но японские комментаторы смотрят на США не только как на рынок и гаранта безопасности, но и как на политический феномен. Исследовательские центры, такие как 日本国際問題研究所 и 日本国際フォーラム, разбирают американские выборы как симптом изменения самой природы западной демократии. Профессор Токийского университета Умэкава Кэн, анализируя трансформацию кандидатов в американских выборах в докладе для 日本国際問題研究所, говорит о «демократизации» процедуры — взрыве числа участников и упрощении выдвижения — но одновременно о падении «качественного барьера» для претендентов. В японском дискурсе это часто связывают с вопросом: что значит союз с государством, где система всё чаще порождает лидеров, делающих ставку на поляризацию, а не на консенсус. Профессор Окаяма Ютака из Кэйо в своём выступлении для 日本国際フォーラム подчёркивает, что после выборов 2024 года американская двухпартийная система вошла в фазу жёсткой идеологической сегрегации, и Токио вынужден планировать отношения не только с нынешней администрацией, но и с потенциально радикально иной властью через четыре года. Это создаёт в японской элите ощущение, что США — уже не столько «лидер либерального порядка», сколько крупный, но внутренне нестабильный игрок, чья внутренняя динамика напрямую бьёт по региональной безопасности, включая Тайвань и Северную Корею.

В Южной Корее внимание к США более эмоционально окрашено: здесь американская политика воспринимается и как жизненно важный военный щит, и как источник хронической уязвимости. Корейские колумнисты и эксперты обсуждают не только возможные изменения в тарифах или условиях доступа корейских товаров на американский рынок, но и перспективы присутствия американских войск и «расширенного ядерного сдерживания». Для местной аудитории важен вопрос: не приведёт ли очередной всплеск американского изоляционизма к сделке с Северной Кореей «через головы союзников» — страх, который в Сеуле так и не забыли после первых встреч Трампа и Ким Чен Ына. В корейских газетных колонках и телевизионных дебатах регулярно звучит идея, что Вашингтон всё больше смотрит на Северо‑Восточную Азию сквозь призму конкуренции с Китаем, а не безопасности Южной Кореи как таковой. Поэтому часть экспертов призывает «хеджировать» — развивать собственные оборонные способности, вплоть до дискуссий о возможной самостоятельной ядерной опции, и одновременно углублять связи с Японией и ЕС, чтобы не зависеть целиком от колебаний американской политики.

Интересно, что и в Японии, и в Южной Корее американские выборы и внутренняя поляризация в США всё чаще обсуждаются в сравнительной перспективе: как зеркало собственных проблем. Японские авторы в изданиях вроде 朝日新聞 или на академических платформах Университета Токио подчёркивают, что рост популизма в США — это не «американская аномалия», а часть глобального тренда кризиса партийной системы. В одной из колонок профессор международной политики Фудзивара Киичи, чью статью о возможном «возвращении Трампа» Университет Токио пересказал на сайте своего исследовательского центра, предупреждал: если лидеров, готовых к военным решениям, выдвигает демократическая процедура, то это говорит о запросе общества, а не только о харизме отдельных политиков. Для японской аудитории это становится поводом задуматься о том, насколько их собственная политическая система устойчива к таким же сдвигам.

Южнокорейская дискуссия идёт в похожем ключе: колумнисты ведущих газет указывают, что американский раскол по вопросам иммиграции, расовой справедливости и неравенства напоминает корейские конфликты вокруг недвижимости, региональных и поколенческих различий. Поэтому Америку часто описывают не как «учителя демократии», а как предупреждение: если позволить социальным трещинам углубляться, политика быстро радикализуется и начинает проводить внешнюю политику рывками, от сделки к сделке, без устойчивой стратегии. В этом смысле и в Токио, и в Сеуле растёт число голосов, предлагающих относиться к США не как к моральному ориентиру, а как к важному, но вполне обычному государству, чьи интересы могут резко разойтись с интересами союзников.

Южная Африка смотрит на Америку с другого конца глобального спектра, и её обсуждения куда более конфликтны. Здесь США давно не воспринимаются как гарант порядка или ключевой экономический партнёр; скорее, как сила, которая колеблется между сотрудничеством и жёстким давлением, а порой — откровенным вмешательством в чувствительные внутренние темы. Второе президентство Трампа стало спусковым крючком для целой серии кризисов, и местные аналитики рассматривают их в связке: тарифная война, программа приёма белых южноафриканцев как беженцев, дипломатические скандалы из‑за обвинений в «геноциде белых» и угроза персональных санкций против элиты.

Южноафриканские комментаторы видят в американской политике к своей стране не только идеологию, но и экономический расчёт. В аналитике по торговле с США подчёркивается, что новые тарифы администрации Трампа — в том числе 25‑процентные пошлины на сталь и алюминий и последующее повышение до 30 процентов — практически свели на нет выгоды от участия ЮАР в инициативе AGOA. Как отмечалось в обзоре по тарифной политике второго срока Трампа, налоги на южноафриканский экспорт были введены в 2025 году и сопровождались переговорами, в ходе которых президент Сирил Рамафоса предложил долгосрочные закупки американского СПГ в обмен на квоты беспошлинного экспорта стали, алюминия и автомобилей; соглашение подверглось жёсткой критике внутри страны как ставящее под угрозу энергетическую безопасность и интересы местной промышленности, причём аналитики подчёркивали, что основную выгоду от таких уступок получат несколько иностранных транснациональных корпораций, а не южноафриканские производители. Об этом, в частности, подробно рассказывалось в англоязычной статье о тарифах на сайте Википедии, где приводились оценки, что до 90% выгоды от прежнего режима AGOA шло в карман ограниченного числа зарубежных компаний, а не широкой южноафриканской экономики.

Эта торговая линия напрямую связана с политической. В Вашингтоне часть аналитических центров трактует политику ЮАР как подрыв американских интересов. Так, в обзоре Фонда защиты демократии, опубликованном в мае 2025 года под заголовком «5 Ways South Africa Undermines U.S. Interests — and What Must Change», утверждалось, что укрепление связей Претории с Китаем, давление на Тайвань и участие в БРИКС создают «многоканочный курс столкновения» с США и что Вашингтон должен добиваться изменения внешнеполитической линии ЮАР, увязывая это с вопросами торговли и санкций. Авторы статьи предлагали использовать рычаги — от тарифов до целевых ограничений в отношении отдельных фигур южноафриканской элиты — чтобы «перенастроить» курс Претории и сократить влияние Пекина. Для южноафриканского экспертного сообщества подобные формулировки выглядят как попытка восстановить иерархию времён холодной войны, и многие аналитики отвечают жёсткой критикой.

Внутри самой Южной Африки реакция на эти шаги США неоднородна. В колонке для издания TimesLIVE политический обозреватель Майкл Уолш в январе 2025 года резко выступил против наивного представления, будто выборы в США «минимально» повлияют на отношения между странами. Наоборот, по его мнению, именно приход Трампа создаёт реальный риск персональных санкций против южноафриканских элит, что может стать «зимним периодом» в двусторонних отношениях. Он указывал, что администрация Трампа, как и администрация Байдена, заинтересована в том, чтобы не допустить полного краха правительства национального единства и Африканского национального конгресса, однако гораздо менее склонна закрывать глаза на укрепление связей ЮАР с Китаем и Россией и на риторику Претории по Палестине и Украине; в этой логике санкции против отдельных фигур видятся Вашингтону удобным инструментом точечного давления, не обрушивающим всю систему, но сигнализирующим недовольство.

Особое раздражение в ЮАР вызывает американская программа приёма белых южноафриканцев и риторика о «геноциде белых», активно звучащая из Вашингтона и от близких к нему фигур. Официально эта линия в американской политике оформилась в виде инициативы Mission South Africa — программы предоставления убежища белым южноафриканцам, прежде всего африканерам, под предлогом «систематического насилия и расовой дискриминации», связанной с земельной реформой. Как подробно описано в англоязычной статье «White South African refugee program», администрация Трампа представила это как гуманитарный шаг, отвечающий на якобы «геноцид» белых фермеров, хотя подобные утверждения были полностью опровергнуты как южноафриканскими властями, так и независимыми исследованиями. Президент Сирил Рамафоса публично отверг саму основу программы, напомнив, что белое меньшинство не только не подвергается преследованиям по признаку расы, но и по‑прежнему владеет несоразмерной долей земли и богатства, унаследованной от апартеида.

В местном дискурсе эта американская инициатива рассматривается не столько как вопрос миграции, сколько как удар по суверенитету и легитимности постапартеидного устройства. В декабре 2025 года, как писала The Guardian, Рамафоса жёстко осудил распространение мифа о «преследовании африканеров», подчеркнув, что подобные нарративы, питающиеся идеями белого превосходства, представляют серьёзную угрозу суверенитету ЮАР и её международным отношениям. Он прямо связал эту кампанию с заявлениями президента Трампа и миллиардера Илона Маска и предупредил, что превращение искажённой картины южноафриканской действительности в элемент американской внутренней политики подрывает доверие и создаёт риск для безопасности. На этом фоне решение госсекретаря США Марко Рубио объявить бывшего посла ЮАР в Вашингтоне Эбраима Расула персоной нон грата после его обвинений в адрес Трампа и Маска в продвижении белого супрематизма стало в Претории символом одностороннего диктата США. Как следует из биографической заметки о Расуле, южноафриканские власти назвали этот шаг «прискорбным» и призвали «сохранять дипломатический декорум», в то время как крупнейшее объединение профсоюзов COSATU пообещало устроить политику «геройскую встречу», а оппозиционная партия COPE потребовала ответного высылки американского поверенного в делах.

Этот конфликт вокруг «геноцида белых» и беженцев пересекается с ещё одной линией южноафриканской критики США — обвинениями в избирательной гуманитарной повестке. В отчётах южноафриканского МИДа рассказывалось, как правительство резко отвергло доклад Госдепартамента США о правах человека в ЮАР как «глубоко порочный» и основанный на дискредитированных данных. Речь шла о документе, обвинявшем ЮАР в ухудшении ситуации с правами человека и несправедливой целенаправленности земельной реформы против белых африканеров. Претория в ответ настаивала, что её закон об экспроприации земли без компенсации в отдельных случаях является конституционно выверенным инструментом исправления исторического неравенства и получил поддержку со стороны структур ООН, а Соединённые Штаты, имеющие собственные нерешённые проблемы с правами беженцев и внутренним расизмом, вряд ли вправе читать нравоучения. На этом фоне дополнительные тарифы, сокращение помощи и ускоренная выдача виз африканерам, утверждающим, что они подвергаются преследованиям, в южноафриканской прессе описываются как часть единой линии: Вашингтон, по мнению многих авторов, пытается использовать гуманитарную риторику для продвижения собственных экономических и геополитических интересов и для ослабления самостоятельного курса ЮАР в рамках БРИКС и Афросоюза.

Однако южноафриканский разговор об Америке не сводится к антагонизму. В аналитическом материале Института глобального диалога «South Africa’s Evolving Global Stance after the 2024 Elections» исследовательница Сануша Найду напоминает, что внутри самой ЮАР нет консенсуса относительно того, куда двигаться — к усилению связи с Глобальным Югом и Китаем или к выстраиванию более прагматичных, пусть и сложных, отношений с США. Она пишет, что переход к правительству национального единства после выборов 2024 года сделал внешнюю политику ареной внутриполитических споров: разные партии по‑разному видят баланс между принципиальностью и прагматизмом. На примере увольнения заместителя министра от Демократического альянса за визит в США без согласования Найду показывает, что даже внутри коалиции расходятся представления о том, насколько далеко можно заходить в сторону Вашингтона и какова «красная линия» в отношениях с американской администрацией. При этом, подчёркивает она, хрупкость отношений с США высветила отсутствие ясно прописанной общей внешнеполитической рамки в коалиционном соглашении — каждая сторона трактует её по‑своему, что ведёт к импровизации и нервозности у партнёров.

Эта амбивалентность хорошо видна и в общественном мнении. Как напоминал фонд FW de Klerk Foundation, ссылаясь на данные опросов Pew Research, ещё в середине 2020‑х годов почти половина южноафриканцев выражала благожелательное отношение к США, что выше, чем в ряде европейских стран. Но доверие к конкретным лидерам — и к Трампу, и к Байдену — было значительно ниже, особенно в сравнении с периодом Обамы. Это создаёт любопытный разрыв: Америка как страна, источник технологий и культуры, в целом воспринимается позитивно, но американское руководство — как непредсказуемый и порой лицемерный партнёр. И в этом ЮАР удивительным образом сближается с Японией и Южной Кореей, где молодёжь продолжает увлекаться американской поп‑культурой и университетами, но элиты всё громче говорят о необходимости «страховки» от стратегической непредсказуемости Вашингтона.

Если попытаться связать эти три очень разные региональные оптики, получится довольно цельная картина. Для Японии и Южной Кореи США остаются незаменимым элементом безопасности и экономики, но их внутренний политический дрейф — в сторону популизма, протекционизма и циклических откатов во внешней политике — превращает союз в источник рисков, а не только гарантий. Поэтому растёт тренд на стратегическую автономизацию: не в форме разрыва с Вашингтоном, а в виде постепенного усиления собственной манёвренности и страхования от очередного резкого поворота в Белом доме.

Для Южной Африки США — уже не «опекающий центр», а один из крупных внешних игроков, который, по мнению многих местных аналитиков, склонен смотреть на Преторию через призму соперничества с Китаем и внутренних американских культурных войн. Программа приёма белых беженцев, риторика о «геноциде белых» и жёсткие тарифы на экспорт ЮАР здесь воспринимаются не как набор отдельных инициатив, а как логическое продолжение американского курса, где вопросы прав человека и демократии используются выборочно, а экономические и политические рычаги применяются без особого внимания к последствиям для партнёров.

Но во всех трёх странах одновременно звучит и более глубокий вопрос: если США всё меньше готовы или способны играть роль предсказуемого архитектора мирового порядка, кто и как заполнит этот вакуум. В Токио и Сеуле чаще всего говорят о необходимости укрепления региональных связок и большей самостоятельности в рамках всё тех же западных институтов; в Претории — о переориентации на БРИКС, Афросоюз и Глобальный Юг. И всё же, как подчёркивают и японские, и южноафриканские, и корейские авторы, полностью оттолкнуть США от себя практически никто не готов: слишком велика экономическая мощь, слишком значимы рынки и технологии, слишком весомо военное присутствие.

Возможно, главное, что сегодня объединяет обсуждения Америки в Японии, Южной Корее и Южной Африке, — это отказ от иллюзий. США больше не видятся ни безупречным моральным маяком, ни надёжным, внеисторическим гарантом стабильности. Это важный, сильный, но глубоко противоречивый актёр, чья внутренняя политика и культурные баталии напрямую проецируются на внешнюю арену. И чем яснее это понимают в Токио, Сеуле и Претории, тем больше их собственные внешнеполитические стратегии перестают быть производной от американского курса и превращаются в попытку выстроить самостоятельную, пусть и сложную, жизнь в мире после «единственного гегемона».

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Китай, Турция и Индия сейчас обсуждают США

В начале 2026 года Соединённые Штаты вновь оказываются в центре плотного внимания за рубежом, но угол зрения на Вашингтон заметно меняется в зависимости от национальных интересов и текущей повестки. Для Пекина США — прежде всего часть борьбы за технологический и экономический суверенитет, для Анкары — одновременно партнёр по безопасности и мерило собственного международного статуса, для Дели — важнейший, но далеко не единственный вектор в более многополярной внешней политике. Сквозь эти различия просматриваются общие темы: пересборка глобальной торговли, настороженность к американским «клубам по интересам», прагматический расчёт и всё меньшая готовность принимать американский нарратив о мировом порядке как данность.

Один из наиболее заметных мотивов в китайской дискуссии о США — отношение к американскому бизнесу и к попыткам Вашингтона выстраивать новые экономические союзы. На недавнем брифинге МИДа КНР официальный представитель Линь Цзянь специально ссылался на свежий опрос американских компаний в Гонконге: по его словам, 86 % опрошенных считают, что город сохраняет конкурентоспособность как международный деловой центр, 92 % не намерены переносить штаб‑квартиры, а 94 % уверены в верховенстве права. Китайская сторона подаёт эти цифры как опровержение западных публикаций о «закате» Гонконга и как пример того, что американский бизнес голосует рублём, то есть долларом, за продолжение работы в рамках китайской системы. В этом нарративе США выступают в двоякой роли: политического критика Китая и одновременно источника инвестиций, которые, по убеждению Пекина, будут только расти по мере «китайской модернизации» и укрепления формулы «одна страна, две системы». Важно, что китайская дипломатия адресно говорит об «американских предприятиях» — это сигнал как вовнутрь, так и в Вашингтон: в условиях жёсткой риторики на уровне правительств деловой слой остаётся каналом взаимной зависимости. (mfa.gov.cn)

Параллельно в Пекине внимательно следят за попытками США переформатировать глобальные цепочки поставок критически важных ресурсов. Когда Вашингтон объявил о создании нового механизма торговли критическими минералами, в который вошла и Южная Корея, китайский МИД отреагировал с характерной формулой: с одной стороны, подчеркнул, что поддерживает «открытую, инклюзивную и взаимовыгодную» систему мировой торговли и что все страны «несут ответственность за стабильность глобальных цепочек поставок»; с другой — жёстко раскритиковал любые попытки отдельных государств «использовать правила маленьких кружков для подрыва международного экономического порядка». Для китайских комментаторов Соединённые Штаты здесь — архитектор фрагментации, который через «клубы единомышленников» по минералам, полупроводникам или зелёным технологиям стремится обойти форматы, где у Пекина сильные позиции, такие как ВТО или широкие многосторонние площадки. Китайские аналитики в деловых медиа интерпретируют это как долгосрочный вызов, к которому нужно готовиться не столько ответными санкциями, сколько ускорением собственной технологической и ресурсной самодостаточности. (mfa.gov.cn)

Любопытная деталь состоит в том, что в текущем экономическом обсуждении Китаем США последние всё чаще фигурируют не как абсолютный центр мировой экономики, а как одна из переменных в более сложной формуле. В обзоре китайской инвестиционной группы от 9 февраля, посвящённом состоянию американского рынка труда и промышленности, Соединённые Штаты описываются через сухие показатели: слабый прирост занятости, скачок индекса ISM в промышленности, осторожная долговая стратегия Минфина. Такой тон отражает прагматизацию восприятия: Вашингтон больше не «маяк», а объект аналитики наравне с ЕС или крупными развивающимися экономиками. Цель — понять, как колебания американского спроса, политики ставок и долга отразятся на китайском экспорте и финансах, не идеализируя и не демонизируя США, а сводя всё к расчёту рисков. (laohu8.com)

В турецкой повестке США традиционно присутствуют в контексте НАТО, Сирии, Восточного Средиземноморья и двусторонних напряжений, однако показательна ещё одна грань: восприятие Америки как спортивного и, шире, символического соперника. Турецкие медиа подробно освещали прошлогодний товарищеский матч национальной сборной Турции против хозяев будущего чемпионата мира — сборной США — и подчёркивали, что победа 2:1 на американской земле стала первой в истории турецкой команды в выездных матчах против Соединённых Штатов. На первый взгляд это всего лишь футбольный эпизод, но комментарии вокруг игры показывают, как турецкая аудитория воспринимает подобные события: как подтверждение того, что Турция способна выигрывать у «хозяйки» крупного турнира и у страны, с которой её связывает непростая, но важная политическая история. В спортивных обзорах успех в Хартфорде соседствовал с напоминаниями о роли США как одного из трёх организаторов чемпионата мира, где Турция тоже хочет выступить как уверенный и самодостаточный игрок. (aa.com.tr)

Спорт здесь становится метафорой более широкой внешнеполитической линии Анкары, которая одновременно использует и дистанцирование от Вашингтона, и стремление продемонстрировать равенство статусов. Турецкие комментаторы в аналитических изданиях охотно проводят параллели между футбольными победами и дипломатическими эпизодами, где Анкара добивается признания своих интересов — будь то сделки по вооружениям вне рамок американских санкций или активная роль в Черноморском регионе. США в таком дискурсе — не покровитель, а мощный оппонент и партнёр, у которого можно и нужно выигрывать как на поле, так и за столом переговоров. Это усиливает чувство внутренней легитимности турецкой «стратегической автономии», которую власти продвигают в последние годы.

Индийская дискуссия о Соединённых Штатах сейчас наиболее многослойна: Америка одновременно крупнейший торговый партнёр, важный источник технологий, проблемный фактор в миграционной сфере и даже соперник на крикетном поле. На экономическом направлении индийские деловые и общенациональные СМИ активно обсуждают недавние договорённости по торговле: под эгидой двусторонней «торговой рамки» Соединённые Штаты снизили тарифы на ряд индийских товаров до 18 %, что в Дели подаётся как дипломатический успех и шаг к корректировке старых асимметрий. Премьер‑министр Нарендра Моди публично приветствовал действие нового тарифного режима, а аналитики подчёркивают, что Вашингтон идёт на уступки не из альтруизма, а исходя из собственной стратегии диверсификации импортных цепочек вдали от Китая. Индийские обозреватели при этом трезво отмечают: новая структура тарифов — результат долгих переговоров и индийской жёсткой позиции на прошлых раундах, когда Дели был готов пережить трения с США, чтобы добиться лучших условий для своего экспорта. (aajtak.in)

На уровне конкретных отраслей отражение этих сдвигов видно, например, в секторе ремесленного экспорта. В преддверии крупной выставки Delhi Fair весна‑2026, объединяющей более трёх тысяч индийских экспортёров и покупателей из свыше ста стран, отраслевые медиа с заметным энтузиазмом пишут о том, что сокращение американских тарифов и будущий договор о свободной торговле с ЕС открывают для ремесленников «большой бизнес». Особо подчёркивается, что в США индийские изделия получают более выгодный тарифный режим, чем китайские: это подаётся как стратегическое окно возможностей, связанное с перераспределением глобальных цепочек в условиях американо‑китайского соперничества. Таким образом, Вашингтон в индийском дискурсе оказывается не только партнёром, но и рычагом для усиления конкурентоспособности Индии относительно Китая — и местные эксперты призывают использовать это окно до того, как баланс интересов в американской политике снова изменится. (navbharattimes.indiatimes.com)

При этом в тени позитивной торговой повестки остаётся болезненная тема миграции и депортаций. Индийские издания на хинди и английском языке в последние годы регулярно публикуют материалы о групповых высылках граждан Индии из США, подчёркивая жёсткость курса Вашингтона на борьбу с нелегальной миграцией. В одном из резонансных случаев 2025 года американские власти депортировали сразу 119 индийцев на борту военного транспортного самолёта C‑17 Globemaster, причём до этого аналогичным образом уже были отправлены 104 человека. Индийские комментаторы трактовали это как сигнал не только нелегалам, но и Дели: даже стратегическое партнёрство и тесная оборонная кооперация не мешают США выстраивать миграционную политику сугубо в своих интересах. Одни обозреватели видели в этом отрезвляющее напоминание обществу, увлечённому «американской мечтой», другие — повод активнее защищать права индийских граждан за рубежом и выстраивать с Вашингтоном более асимметричный, но взаимоуважительный диалог. (livemint.com)

На этом фоне заметно, как индийская медийная среда встраивает США в более широкий контекст соперничества с Китаем и Пакистаном. В экономических обзорах рост индийских золотовалютных резервов до рекордных величин подаётся с подчёркнуто конкурентной интонацией: журналисты пишут, что эта «приятная новость до бюджета‑2026» вызовет «раздражение от США до соседей Китай и Пакистан», намекая на то, что укрепление финансовой позиции Индии повышает её самостоятельность и в отношениях с Вашингтоном. Здесь Америка выступает скорее как внешняя точка сравнения и источник давления — через рейтинги, требования к дефициту, ожидания по реформам, — в то время как индийская аудитория всё более уверенно воспринимает свою страну как актора, способного выдержать это давление и даже использовать его для внутренних мобилизационных целей. (abplive.com)

Любопытный штрих к восприятию США в Индии добавляет крикетный календарь: в разгар подготовки к чемпионату мира‑2026 индийские спортивные медиа подробно разбирали матч сборной Индии против команды США. Хотя сам по себе результат — победа Индии — ожидаем, обсуждение сконцентрировано на том, насколько неожиданно конкурентоспособной оказалась американская команда и как это меняет представления о США как о «не‑крикетной» державе. Для индийского болельщика, привыкшего видеть Соединённые Штаты в первую очередь через призму IT, миграции и геополитики, появление серьёзной американской сборной по крикету усиливает ощущение, что Вашингтон пробует себя во всё новых сферах глобального влияния — от спорта до кинематографа на индийском рынке. В ответ звучат голоса, призывающие Индийский крикетный совет жёстко отстаивать интересы местных лиг и не позволять НФЛ‑подобным коммерческим форматам из США диктовать правила в «индийской игре». (ndtv.in)

Если собрать эти разные сюжетные линии воедино, вырисовывается более сложная и многогранная картина международного восприятия США. Для Китая центральный вопрос — как ослабить зависимость от Вашингтона, используя при этом интерес американского капитала к китайскому рынку. Поэтому здесь так пристально фиксируют доверие американских компаний к Гонконгу и одновременно критикуют любые американские попытки строить альтернативные торговые клубы в стратегически важных отраслях. Для Турции важно показывать, что она умеет выигрывать у США не только в риторике, но и в символических полях, будь то спорт или самостоятельные дипломатические инициативы; на этом фоне даже футбольная победа в Хартфорде становится частью большой истории о турецком «повышении категории». Для Индии же США — одновременно важный экономический партнёр, источник возможностей в конкуренции с Китаем, жёсткий игрок в миграционной сфере и новый соперник на неожиданных площадках вроде крикета; индийская дискуссия всё меньше склонна к идеализации и всё больше — к хладнокровному балансу выгод и издержек.

Общий знаменатель этих разных национальных оптик в том, что Соединённые Штаты уже почти нигде не воспринимаются как безусловный центр, к которому нужно либо примкнуть, либо безнадёжно ему противостоять. И в Пекине, и в Анкаре, и в Дели США всё чаще описывают как ещё одного очень сильного игрока в многополярной системе — с огромным объёмом ресурсов, но и с растущими внутренними ограничениями, на которые можно давить, торговаться, которые можно использовать как окно возможностей. Именно это смещение — от идеологизированного восприятия Америки к инструментальному — и определяет тон большинства сегодняшних комментариев о Вашингтоне за пределами США.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Израиль, Япония и Саудовская Аравия о новой реальности США

Америка вновь стала центральным нервом мировой политики, но то, как её видят из Иерусалима, Токио или Эр‑Рияда, заметно отличается от привычной оптики американских СМИ. Во всех трёх странах обсуждают не абстрактный «Вашингтон», а очень конкретный набор вопросов: экономический национализм и тарифная политика США, устойчивость американской демократии на фоне «возвращения Трампа», переосмысление союзничества и военных гарантий, а также баланс в стратегических партнёрствах с Соединёнными Штатами. Местная оптика делает эти темы более приземлёнными и эгоистичными: что это значит именно для нас, для нашей безопасности, нашей экономики и внутренней политики.

Одной из самых обсуждаемых тем в израильских комментариях стало тарифное наступление американской администрации. В экономической колонке Сабера Плотскера на Ynet решение Дональда Трампа ввести 25‑процентные пошлины на импорт из Канады и Мексики и 10‑процентные – на товары из Китая описывается как «одержимость пошлинами», которая может отбросить экономику США на 90 лет назад и увеличить расходы средней американской семьи более чем на 3000 долларов в год. Автор прямо называет шаг «хулиганским» и предупреждает, что американцы сами заплатят за эту политику, но при этом связывает её и с грядущей встречей Нетаньяху и президента США, намекая: Израилю придётся лавировать между интересами собственных экспортеров и необходимостью не портить отношения с Трампом в ключевой для безопасности момент. В израильской перспективе торговый протекционизм США – это не теория о «де‑глобализации», а конкретный риск для высокотехнологичного экспорта и для макроэкономической стабильности ключевого союзника, от которого зависят гарантии безопасности. (ynet.co.il)

В японских дискуссиях Америка в первую очередь предстаёт как страна, вступившая в период хронической политической и ценностной нестабильности. В большом отрывке из книги философа Ниситани Осаому «Война и Запад», опубликованном Asahi Shimbun, второй срок Трампа описывается не как случайная аномалия, а как логичное проявление глубинной природы США: Ниситани утверждает, что, «будь то Трамп или Байден, Америка – это страна, устроенная таким образом», подчеркивая структурный характер агрессивного индивидуализма, милитаризации и склонности к экспортированию кризисов вовне. Для японского читателя это подаётся как предупреждение: нельзя строить стратегию, исходя из возвращения к «нормальной Америке», её просто нет. Вместо этого автор говорит о «разрыве» между США и Европой и необходимости для Японии думать о собственной траектории в мире, где американский лидер может радикально менять курс, не выходя за рамки того, что для США считается допустимым. (book.asahi.com)

Отсюда вырастает вторая японская тема: если Америка нестабильна, как должен выглядеть союз с ней? Ещё несколько лет назад аналитики вроде Икаты Акиры в Asahi писали о том, что «новая эпоха японско‑американского союза» — это прежде всего эпоха «экономической безопасности», где обычные военные гарантии дополняются глубокой связкой в области цепочек поставок, защиты интеллектуальной собственности и координации в высоких технологиях, включая 5G, биотехнологии, ИИ и квантовые исследования. Такие тексты подчёркивают: зависимость Японии от США становится менее военной и более технологической и нормативной; при этом они напоминали, что внутриполитическая поляризация в США подрывает предсказуемость этого партнёрства и вынуждает Токио диверсифицировать риски – от укрепления региональных форматов до осторожного диалога с Китаем. (webronza.asahi.com)

Американская демократия как исторически нестабильный феномен — ещё одна линия японских обсуждений. В рецензии на книгу Адама Хохшилда «Тёмная Америка», опубликованной на портале Asahi, японский критик обращает внимание, что ещё во времена Вудро Вильсона участие США в Первой мировой, декларировавшее «мир для демократии», стало в самой Америке оправданием для наступления на гражданские свободы. Книга описывается как «предупреждение о кризисах, которые вполне могут повториться», и это резонирует с японскими тревогами по поводу нынешних ударов по правам и институтам в США. Американская демократия в таких текстах — не образец, а объект исторического анализа и осторожного скепсиса, что заметно контрастирует с более идеализированным образом, доминировавшим в японском мейнстриме времён холодной войны. (book.asahi.com)

Зеркальным образом в Израиле Америка рассматривается через призму собственной внутренней поляризации. Израильские комментаторы напоминают, что для их страны, где правящая коалиция сама опирается на крайне поляризующий политический курс, американский пример служит одновременно и предостережением, и возможной моделью. В колонках в крупных израильских изданиях о США часто говорится как о стране, где «разделённое общество» стало новой нормой, а смена администраций означает не плавную коррекцию курса, а жёсткий маятник. Это заставляет израильский истеблишмент думать о том, насколько ставку стоит делать на личные связи с конкретным американским президентом, как это делалось при первом сроке Трампа, и насколько необходимо «страховаться» институтами межпартийного диалога в Конгрессе.

На этом фоне особенно показательно, как саудовские медиа описывают текущий этап отношений с Вашингтоном. В большой дискуссии, опубликованной в «Аль‑Рияд» и приуроченной к визиту наследного принца в США, двусторонние связи характеризуются как «устоявшаяся модель понимания и взаимного уважения», выстроенная на десятилетиях стратегического сотрудничества. Авторы подчёркивают, что отношения теперь стали «сбалансированными» и строятся по принципу «соглашение за соглашение», подразумевая, что королевство больше не воспринимает себя младшим партнёром, автоматически следующем за линией Белого дома. Вместо этого Саудовская Аравия позиционирует себя как равноправный игрок, который поддерживает диалог с США, но одновременно выстраивает собственные региональные и глобальные инициативы – от энергетики до безопасности Красного моря. (alriyadh.com)

В другом материале той же газеты отношения двух стран описываются как «карта того, какими должны быть двусторонние связи между государствами», где «формула баланса внутри этих отношений не подлежит копированию, но и не подлежит разрушению». Это очень характерный тон сегодняшней саудовской риторики: Америка по‑прежнему важнейший партнёр, но не единственный центр притяжения. На фоне усиливающихся связей Эр‑Рияда с Пекином и Москвой подчёркивание «исторической славы и величия» саудо‑американских отношений служит не столько выражением лояльности Вашингтону, сколько аргументом в пользу того, что именно Саудовская Аравия, а не США, задаёт рамки этого партнёрства в эпоху «баланса между традиционным союзом и новым альянсом». (alriyadh.com)

Интересно, что тема экономической политики США по‑разному резонирует в трёх странах. В Израиле фокус – на краткосрочных рисках для мировой и американской экономики от пошлин и торговых войн, которые могут ударить по высокотехнологичным рынкам и инвестиционным потокам, жизненно важным для израильского сектора стартапов. В Саудовской Аравии тот же американский экономический национализм читается иначе: как стимул к ускорению собственной программы диверсификации Vision 2030 и к выстраиванию новых экономических связей вне доллароцентричной системы, при том что официальные комментарии стараются сохранять подчеркнуто позитивный тон в адрес Вашингтона. В Японии, где сильна память о структурных торговых конфликтах 1980‑х годов, протекционистский поворот США вписывается в более широкий тренд «экономической безопасности» и воспринимается как фактор, заставляющий японский бизнес и государство одновременно углублять сотрудничество с Америкой в критически важных отраслях и аккуратно страховаться от резких шагов любой будущей администрации.

Не менее показательна разность оптики в взгляде на американское военное присутствие. В Японии свежие тексты о контроле над медиа в американской оккупационной администрации на Окинаве и о нынешних преступлениях американских военных используются для того, чтобы поставить под вопрос полноту японского суверенитета даже в 2020‑е годы: авторы прямо задаются вопросом, «действительно ли эта страна независима», если некоторые правонарушения остаются вне юрисдикции японских судов. Для японского читателя нынешнее присутствие США на Окинаве оказывается продолжением незавершённого послевоенного периода, когда «война до сих пор не окончена» в институциональном смысле. (book.asahi.com)

В Саудовской Аравии тема американских войск и безопасности напрямую в публичной риторике почти не звучит, но постоянно присутствует подспудно. Когда саудовские авторы пишут о том, что США «с самого начала понимали, что правители королевства обладают мудростью и положением, необходимыми для обеспечения стабильности, которую ищет мир», это читается и как напоминание о роли королевства в обеспечении безопасности энергетических поставок, и как сигнал Вашингтону: новая безопасность региона не может строиться на односторонних американских решениях, игнорирующих региональные инициативы Эр‑Рияда. (alriyadh.com)

В Израиле же американская военная поддержка воспринимается как часть почти экзистенциального нарратива. Хотя в текущих израильских колонках США чаще фигурируют в экономическом и политическом контексте, на заднем плане всегда стоит вопрос: сохранит ли Америка готовность обеспечивать военное и дипломатическое прикрытие Израилю на фоне усталости американского общества от внешних конфликтов и растущего давления внутри США по поводу ближневосточной политики? Тревога израильских комментаторов усиливается, когда они смотрят на внутренние американские споры о поставках оружия союзникам и санкциях против государств, обвиняемых в нарушениях прав человека: в этих дискуссиях Израиль всё чаще видит зеркало для собственных конфликтов.

На пересечении всех трёх дискурсов появляется одна важная общая линия: Америка как страна, чья внутренняя поляризация, исторические тени и экономический национализм становятся внешнеполитическими рисками для союзников и партнёров. Японский философ, саудовский колоннист и израильский экономический обозреватель, каждый исходя из своих реалий, задают один и тот же вопрос: насколько можно опираться на Соединённые Штаты как на стабильный столп мировой системы? Ответы различаются. В Токио скорее говорят о необходимости «страховки» через диверсификацию и усиление собственной стратегической автономии. В Эр‑Рияде подчёркивают баланс и взаимность, показывая, что королевство уже мысленно перешло от роли «клиента» к роли со‑архитектора региональной архитектуры безопасности. В Иерусалиме, напротив, продолжают делать ставку на глубинную связку с США, но всё чаще обсуждают риск ставить всё на одну политическую фигуру в Вашингтоне.

Эти локальные голоса, редко попадающие в англоязычную повестку, демонстрируют: эпоха «одной Америки» как безусловного центра притяжения уже прошла. США остаются ключевым игроком, но в Токио, Иерусалиме и Эр‑Рияде всё чаще говорят не о том, как вписаться в американский порядок, а о том, как выстроить с Вашингтоном отношения так, чтобы пережить его очередной политический цикл — и при необходимости, пережить и саму Америку в её нынешнем виде.

❮ ❯

Трамп, тарифы и танкеры: как Китай, Турция и Франция сейчас смотрят на США

В начале февраля 2026‑го разговоры о США за пределами Америки удивительно сходятся вокруг трёх линий: внутренний политический кризис и «трампизация» институтов, силовая и санкционная внешняя политика Вашингтона — от Ирана до Венесуэлы и Гренландии, — и экономический курс с высокими ставками ФРС, тарифами и переписыванием торговых правил. Китай, Турция и Франция говорят об одном и том же, но каждый — из своей исторической и геополитической позиции.

Во французских текстах бросается в глаза слово «tourmente» — смута. Так, франкофонный портал Chine Direct начинает свежий обзор с картинки Капитолия на фоне январского шатдауна и массовых протестов против иммиграционной политики и действий пограничных служб, подчёркивая «глубокую поляризацию и авторитарные тенденции» в США и параллельно рисуя образ Китая как опоры «стабильного многостороннего порядка». В этой оптике Вашингтон — источник нестабильности, Пекин — гарант предсказуемости, а Европа зажата между двумя полюсами и вынуждена лавировать между ценностями и интересами. (chinedirect.net)

С этой же точки французская аналитика смотрит на новую Национальную стратегию безопасности США, опубликованную в ноябре 2025 года. В редакционной колонке Франко‑азиатского фонда Jean‑Raphaël Peytregnet подчёркивает, что документ стал сигналом для всей Азии: Вашингтон наращивает военно‑политическое присутствие вокруг Тайваня, усиливает вооружённые поставки Тайбэю и перестраивает региональные альянсы, а Китай, в ответ, расширяет учения вокруг острова. Французскому читателю объясняют, что, в отличие от предыдущих стратегий, нынешняя NSS фиксирует переход США от «глобального жандарма» к более селективному, транзакционному лидерству: ответственность перекладывается на союзников, прежде всего европейских. (fondationfranceasie.org)

Отсюда вырастает главная французская дилемма: как сохранять безопасность, опираясь на США, не становясь заложником их внутренних кризисов и непредсказуемой внешней политики? Именно так формулирует её испанский эксперт по США José Antonio Gurpegui в интервью, широко пересказанном французскими и франко‑испанскими площадками: «Ошибкой было бы бросить оружие США, чтобы кинуться в объятия Китая». В материале подчёркивается, что партнёры по НАТО шокированы курсом Вашингтона — от захвата и перевоза в США президента Венесуэлы Николаса Мадуро до обсуждения «аннексии» Гренландии под предлогом национальной безопасности и присутствия Китая и России в Арктике. Но при всём раздражении, отказаться от американского ядерного зонтика и военной инфраструктуры Европа не может, а Китай, по мнению Гурпеги, не предлагает ни институционально, ни ценностно сопоставимой замены. (ireste.fr)

Китайский дискурс о США устроен иначе: он гораздо меньше говорит о драме американской демократии и больше — о системном соперничестве. В новостных и аналитических обзорах Пекина сейчас особенно заметны три сюжета. Во‑первых, ускорение американской военной и технологической стратегии. Шанхайский центр цифровой трансформации подробно разбирает новую «стратегию ускорения ИИ» Пентагона: речь идёт о построении «AI‑first» вооружённых сил, о семи приоритетных программах — от «ройной ковки» до «сетей интеллектуальных агентов» — и о планах интеграции чат‑бота Grok во внутренние сети Минобороны. Комментаторы прямо говорят, что цель США — закрепить долгосрочное превосходство в военном ИИ и опереться на тотальную цифровизацию данных разведки и командных систем. (dt.sheitc.sh.gov.cn)

Во‑вторых, китайское внешнеполитическое ведомство почти ежедневно реагирует на американские шаги по периметру китайских интересов. На брифинге 2 февраля дипломат Линь Цзянь резко осудил действия американских пограничных и миграционных служб, которые, по китайской версии, многократно и без достаточных оснований задерживали сотрудников крупных китайских компаний на въезде в США, допрашивали их до 60 часов и затем депортировали. Китайская сторона трактует это как «жёсткие репрессивные меры» и «грубое нарушение законных прав и интересов китайских граждан», подчёркивая, что поведение Вашингтона идёт вразрез с консенсусом лидеров двух стран. (fr.china-embassy.gov.cn)

В‑третьих, Пекин использует любую американскую риторику о «зловредном влиянии Китая», чтобы перевести спор в плоскость противостояния «гегемонизму США». На французской версии сайта МИД КНР подробно цитируется реакция на слова Госсекретаря США Марко Рубио и главы спецкомитета по Китаю Джона Муленара, приветствовавших решение Верховного суда Панамы против концессии гонконгской компании в портах Панамского канала. Китайский представитель прямо говорит: «Кто стремится монополизировать канал, кто под видом верховенства права подрывает международное право — международное сообщество видит ясно». Так внутренний юридический спор в Панаме превращается в символ борьбы между американским «монополизмом» и китайской «равноправной открытостью». (us.china-embassy.gov.cn)

Турецкая аналитика о США сегодня исходит из другой отправной точки: Анкара — не объект, а региональный игрок, который вынужден учитывать американский фактор, но стремится минимизировать одностороннюю зависимость. Подробный разбор «внешнеполитического табеля» Дональда Трампа за 2025 год в агентстве Anadolu показывает двойственность восприятия. Автор Хакан Чопур подчёркивает, что Белый дом одновременно активнее вовлёкся в конфликты в Газе и вокруг Украины и в то же время радикально переразметил роль США в мире. В статье подчёркивается, что новая стратегия безопасности, подписанная в декабре, предлагает фактически отказаться от образа США как «жандарма мирового порядка» и переложить значительную часть бремени на союзников, прежде всего европейских. Внешняя политика объявляется «принципиально прагматичной», строящейся под лозунгом «Америка прежде всего» и экономического национализма, при этом Китай, в отличие от предыдущей администрации, уже не назван «врагом», а обозначен как «международный экономический конкурент». (aa.com.tr)

На этом фоне турецкие авторы внимательно фиксируют, как изменился баланс в самих американо‑турецких отношениях. В той же статье Чопур указывает, что встреча Эрдогана и Трампа в Белом доме 25 сентября — с обсуждением Газы, Украины, возвращения Турции в программу F‑35 и наращивания двусторонней торговли — стала «самым позитивным дипломатическим контактом в недавней истории» двусторонних отношений. В турецкой оптике Вашингтон при Трампе из «поучающего партнёра» превращается в торгующегося, но более предсказуемого контрагента: он требователен, но готов к сделке, если Анкара приносит добавленную геополитическую стоимость. (aa.com.tr)

Однако та же Турция с тревогой смотрит на расширение американского силового инструментария. Отдельный блок посвящён Венесуэле: объявление наркокартельной группировки Tren de Aragua «иностранной террористической организацией», удары по «подозрительным» судам у берегов страны, а затем полная блокада танкеров и даже обсуждение возможных ударов по территории Венесуэлы поднимают для турецкого читателя вопрос: где заканчивается борьба с преступностью и начинается смена режимов? Автор замечает, что в самом американском консервативном лагере звучит вопрос: «Мы идём к войне с Венесуэлой?» — и делает вывод, что американская мощь при Трампе ещё сильнее опирается на односторонние санкции и демонстративное применение силы, что создаёт длинную тень для всех стран, чья политика расходится с приоритетами Вашингтона. (aa.com.tr)

Экономический аспект американской политики особенно важен и для Турции, и для Китая. Турецкие экономисты в региональных центрах, таких как BakuNetwork, уже подводят итоги первому году второго срока Трампа: обещанный «беспрецедентный бум» на деле оборачивается ростом ВВП около 2,1% в 2025 году, что автор называет «замедлением, а не взрывом». Проводится линия между риторикой «великого возрождения» и статистикой, которая показывает заметные издержки тарифной войны и высокой процентной ставки для реального сектора и домохозяйств. (bakunetwork.org)

В Китае дискуссия о ФРС, ставках и долларе идёт главным образом в плоскости глобальной финансовой архитектуры. Китайские деловые медиа обсуждают перспективы 2–3 снижений ставки ФРС в 2026 году, связывая их не только с внутренней инфляцией США, но и с кадровыми перестановками в руководстве Феда и готовностью нового, более «голубиного» председателя пойти на смягчение, несмотря на сохранение высоких тарифов. Такой анализ сопровождается постоянным сравнением с китайской монетарной линией: Пекин показывает себя как более предсказуемого, осторожного регулятора, противопоставляя это «политизированной» денежной политике Вашингтона. (jiemian.com)

Отдельный, почти символический пласт — военное присутствие США и их способность проецировать силу. Во франкоязычных материалах подробно отслеживается развертывание американской авианосной ударной группы и других кораблей в Персидском заливе, Красном море и Восточном Средиземноморье на фоне роста напряжённости с Ираном. Эксперты объясняют французской аудитории, какие корабли и самолёты посылает Вашингтон, и ставят вопрос: насколько далеко готов зайти Трамп, балансируя между сдерживанием Ирана и риском втянуть Европу в новый крупный конфликт на Ближнем Востоке? (fr.wikipedia.org)

На этом фоне китайские комментаторы интерпретируют усиление американского флота в регионе как очередной пример «контр‑наступления ослабевающей гегемонии», а не как проявление силы. Турецкие аналитики, помня опыт собственных операций в Сирии и Ираке и сложных переговоров с Вашингтоном о зонах ответственности, подчеркивают, что любой крупный американский манёвр в регионе автоматически ставит перед Анкарой вопрос: как не оказаться зажатой между требованиями НАТО и собственными региональными амбициями.

Во всех трёх странах видны и более тонкие, «цивилизационные» оценки США. Французская публицистика то и дело возвращается к идее, что Америка остаётся незаменимой для европейской безопасности, но всё менее надёжна как носитель либеральной нормативной повестки: внутренние протесты, попытки усилить контроль над выборами из центра, давление на медиа и НКО — всё это, как подчёркивает один из авторов, «подтачивает американский моральный капитал», который ещё недавно считался безусловным. В турецкой среде, особенно консервативно‑исламистской, США по‑прежнему воспринимаются как главный архитектор несправедливого порядка на Ближнем Востоке, но Трамп, в отличие от Байдена, видится партнёром, с которым можно вести прямой торг без прикрытия риторикой прав человека. Китайская же риторика вообще выводит США за скобки «модернизационного образца»: Вашингтон описывается скорее как пример деградации позднего либерализма, тогда как Пекин предлагает собственную, «устойчивую и инклюзивную» модель глобального управления.

И всё‑таки, если снять идеологическую оболочку, общий мотив китайских, турецких и французских текстов о США один: мир вошёл в эпоху, когда американская мощь остаётся колоссальной, но больше не воспринимается как устойчивый стержень системы. В Париже беспокоятся о том, как не оказаться между молотом Вашингтона и наковальней Пекина; в Анкаре — как выжать максимум из трансакционного Трампа, не став объектом его санкций и операций; в Пекине — как использовать кризис доверия к США, чтобы продвинуть свою повестку «равноправной многополярности» и одновременно защититься от попыток Вашингтона сдержать китайский технологический и военный рывок.

Эта комбинация страха, расчёта и усталости от американского исключения и формирует сегодня тот фон, на котором во всём мире читают новости из Вашингтона — о шатдаунах, авианосцах и новых тарифных угрозах.

❮ ❯

Мир под вторым сроком Трампа: как Франция, Южная Корея и Япония спорят о США

Второй срок Дональда Трампа вернул США в центр мировых дискуссий не только как сверхдержаву, но и как источник стратегической неопределённости. Во Франции, Южной Корее и Японии о Вашингтоне говорят почти ежедневно, но фокус разный: от страха перед «непредсказуемым союзником» и экономическими тарифными войнами до тревоги за климатическую политику и архитектуру безопасности в Азии. Сквозной нерв во всех трёх странах один — США становятся всё менее воспринимаемыми как предсказуемый стержень либерального порядка и всё больше как крупный, но капризный игрок, с которым надо уметь и сотрудничать, и защищаться.

Во Франции образ Америки сегодня окрашен в тревожные тона. Недавний опрос Ifop показал: 42 % французов уже называют Соединённые Штаты «страной‑врагом», а 51 % считают их военной угрозой для Франции — ещё несколько лет назад эти цифры были существенно ниже, что подчёркивает резкое падение доверия к нынешней администрации в Вашингтоне, писал региональный сайт L’Est Républicain со ссылкой на данные исследования Ifop, подготовленного для портала Partir à New York. Согласно публикации, лишь 24 % опрошенных всё ещё видят в США союзника, 34 % — нейтрального партнёра, а негатив к самому Трампу носит почти тотальный характер, с преобладанием оценок «очень плохое мнение» среди респондентов. В тон опросу вписывается и дискуссия в Национальном собрании, где депутаты левой и «зелёной» оппозиции говорят о «страхе экономического отставания перед США и Китаем» и критикуют европейский отход от климатических амбиций под давлением «гонки конкурентоспособности» — с прямыми отсылками к развороту США от Парижского соглашения ещё в первый срок Трампа. В стенограмме Ассамблеи один из выступающих напомнил, как Эмманюэль Макрон в 2017 году говорил Трампу «нет планеты Б», а теперь сам, по мнению критиков, подыгрывает «трампизации» климатической повестки в Европе, позволяя бизнесу добиваться смягчения экологических норм в ответ на американскую промышленную политику и субсидии зелёной индустрии.

Любопытно, что французский разговор об Америке сегодня идёт сразу по двум линиям. С одной стороны, это классическая политическая критика: Трамп в Париже воспринимается как лидер, подрывающий многосторонние институты, провоцирующий торговые конфликты и использующий санкции как привычный инструмент внешней политики. С другой стороны, Америка — это и конкурент, задающий темп в «зелёной» индустриальной гонке. Часть французских экономистов и политиков, в том числе из центра и умеренной правой, указывают, что американская стратегия субсидирования промышленности и защиты ключевых отраслей может стать моделью для Европы, если Франция и ЕС не хотят окончательно отстать от США и Китая. Но в левой и экологической прессе доминирует другой мотив: Европа, мол, не должна отвечать на «трампизм» зеркальным ослаблением собственных климатических стандартов, а должна использовать его как аргумент в пользу ещё более жёсткого зелёного курса, чтобы не зависеть от импорта американских ископаемых ресурсов и технологий.

В Восточной Азии, и в Южной Корее, и в Японии Америка по‑прежнему — главный гарант безопасности, но второй срок Трампа превратил этот союз в источник серьёзного политического и экономического стресса. Ещё до нынешнего цикла корейские и японские аналитики предупреждали: новая администрация в Вашингтоне будет трактовать отношения с союзниками сугубо «транзакционно», требуя денег и уступок в обмен на гарантии безопасности. Обозреватель Karishma Vaswani в комментарии для The Japan Times отмечала, что США десятилетиями могли «по умолчанию» рассчитывать на Токио и Сеул как на самых надёжных партнёров в Азии, но приход Трампа и смена лидеров в двух странах привели к тому, что эти связи уже не выглядят бесспорными; акцент смещается к торгу и взаимным претензиям, а не к долгосрочному стратегическому видению. В Южной Корее это ощущение особенно остро: тут ещё жива память о давлении Трампа в первый срок, когда Вашингтон требовал многократно увеличить плату Сеула за присутствие американских войск. Обзор эволюции американо‑корейского союза, подготовленный Council on Foreign Relations, напоминал, что Вашингтон и Сеул с трудом договорились о новой схеме разделения расходов на размещение войск, а корейскую сторону не раз тревожили заявления Трампа о возможном выводе сил, если союзник «платит недостаточно».

Торговая политика США — отдельная линия раздражения в Сеуле. Предложение Трампа в 2025 году ввести универсальный 10‑процентный тариф на широкий спектр импортных товаров и отдельный 25‑процентный тариф на продукцию из Южной Кореи вызвало в стране шок, поскольку удар приходился по ключевым экспортным отраслям, от автомобилей до электроники. В обзоре CFR подчёркивалось, что на фоне грядущих президентских выборов в Южной Корее эти шаги стали важным внутренним фактором: ведущий оппозиционный кандидат Ли Чжэ Мён строил кампанию на обещаниях уменьшить «чрезмерную зависимость от Вашингтона» и сбалансировать связи с Китаем. Южнокорейские издания вроде Hankyoreh и Kyunghyang Shinmun впрочем, трактовали ситуацию по‑разному: прогрессивные авторы видели в ней доказательство того, что «односторонняя ставка на Вашингтон» превращает Корею в заложницу американской внутренней политики, тогда как консервативные комментаторы напоминали о растущей угрозе со стороны Северной Кореи и Китая и призывали «пережить» тарифный прессинг ради сохранения военного союза.

В Японии спор о США ещё более нюансирован, потому что Америка там одновременно главный военный покровитель, крупнейший экономический партнёр и политический фактор во внутренних дебатах. На экспертных площадках вроде Института геоэкономики (IOG) и в академической печати детально разбирают каждый шаг Трампа в области тарифной политики. Так, в аналитическом материале IOG разбирались февральские президентские прокламации, резко повышающие тарифы на импорт алюминия и стали до 25 % и ликвидирующие прежние исключения для союзников, включая Японию. Авторы подчёркивали, что на этот раз США применяют логику секьюритизации экономики: металлургия объявляется «жизненно важной для национальной безопасности», а значит, Вашингтон готов жертвовать даже интересами союзников, чтобы защитить собственную индустрию от китайской конкуренции и обходных схем через третьи страны. В Токио это воспринимается как сигнал: никакой «особой азиатской связи» с США, аналогичной англо‑американской, больше нет, есть только американский национальный интерес, который в любой момент может перекрыть торговые льготы даже для ближайших партнёров.

Реакция японского правительства на намерение Трампа усилить пошлины на автомобили хорошо иллюстрирует осторожный, но тревожный тон официального Токио. На недавнем брифинге министр экономики, торговли и промышленности, отвечая на вопрос о планах Вашингтона повысить автотарифы с апреля, признал, что речь идёт об ударе по «ключевой отрасли японской экономики», и пообещал «тщательно оценить возможные последствия» и вести плотный диалог с американской стороной, не раскрывая, однако, конкретных ответных мер. При этом японские отраслевые ассоциации и экономические комментаторы гораздо прямее говорят о риске «деамериканизации» японских цепочек поставок: если Вашингтон продолжит расширять тарифное давление и ограничивать инвестиции, часть бизнеса будет искать новые рынки и региональные партнёрства в Азии, чтобы уменьшить зависимость от США. В колонках для деловой прессы можно встретить аргументы, что это, как ни парадоксально, сближает японский интерес с интересом ЕС, также страдающего от протекционистского разворота Вашингтона.

Китайский фактор и безопасность в Азии — ещё один ключевой узел, вокруг которого переплетаются французские, корейские и японские дискуссии о США. С момента подписания в 2023 году американо‑японо‑корейского трёхстороннего пакта в Кэмп‑Дэвиде, который укреплял военную координацию против Китая и Северной Кореи, Токио и Сеул привыкли видеть Вашингтон как архитектора региональной безопасности. Однако сужение американской внешней политики до логики «сделок» под Трампом породило сомнения: готов ли Белый дом идти на реальные риски ради союзников, если речь зайдёт о Тайване или морских инцидентах в Восточно‑Китайском и Южно‑Китайском морях. В Японии часть экспертов — например, авторы аналитики для Foreign Policy Research Institute, на которых ссылается The Japan Times, — предупреждают, что если Вашингтон будет относиться к союзам как к платной услуге, то политическая поддержка размещения американских баз в регионе со временем ослабнет. В Южной Корее схожие опасения накладываются на традиционную поляризацию по Северной Корее: консерваторы настаивают, что при любой администрации США остаются незаменимым гарантом сдерживания, тогда как прогрессивные силы всё чаще предлагают развивать более самостоятельную оборону и искать баланс между Вашингтоном и Пекином.

Во Франции китайский вопрос возникает в другом ракурсе — как элемент «большой игры» между Вашингтоном и Пекином, в которой Европа рискует оказаться периферией. Французские комментаторы в Le Monde, Libération и ряде региональных изданий пишут о «страхе экономического отставания перед США и Китаем» не только в категориях ВВП, но и в технологической гонке: и Вашингтон, и Пекин агрессивно субсидируют свои компании в области полупроводников, зелёных технологий и военной промышленности. На этом фоне США под Трампом — не просто союзник по НАТО, а конкурент, который через тарифы и промышленную политику может высасывать инвестиции и рабочие места из Европы. Парадоксальным образом, антикитайское позиционирование Вашингтона усиливает и антиамериканские настроения во Франции: опрос Ifop, показавший рост доли тех, кто видит в США «врага», ставил Америку по уровню воспринимаемой военной угрозы сразу после таких классических оппонентов, как Россия, Северная Корея, Иран и Китай. Это свидетельствует о размывании привычной дихотомии «Запад против авторитарных держав» в восприятии французской публики.

Климатическая политика США и её влияние на глобальную повестку — тема, которая особенно эмоционально обсуждается во Франции и Японии. Во Франции «климатический Трамп» давно стал символом отрицания научного консенсуса. Каждая новая новость об очередном ограничении экологических стандартов или демонтаже природоохранной регуляции в Вашингтоне служит аргументом для тех, кто требует от ЕС не идти по «американскому пути». Во французском парламенте представители левых сил прямо обвиняют и Еврокомиссию, и Елисейский дворец в том, что, копируя логику США и Китая, Европа под лозунгами конкурентоспособности размывает собственные климатические цели, вместо того чтобы стать «нормативной сверхдержавой» и навязать зелёные стандарты миру. В японской прессе снимают более технократическую плёнку: японские деловые издания внимательно следят за тем, как Трамп меняет правила игры для энергетики и тяжёлой промышленности. На сайте новостного агрегатора The HEADLINE, который систематизирует главные события дня, недавно разбиралась тема удаления с сайта Агентства по охране окружающей среды США упоминаний о «человеческих факторах» изменения климата и сокращения доступности научных данных — материалы Reuters Japan подчёркивали критику со стороны учёных и НКО, предупреждающих о подрыве основы для оценок климатических рисков со стороны бизнеса и инвесторов. Для японской аудитории это не только идеологический вопрос: страна, уязвимая к стихийным бедствиям и активно инвестирующая в зелёные технологии, заинтересована в прозрачной и стабильной глобальной климатической архитектуре. И каждый шаг США к её размыванию воспринимается как фактор долгосрочной неопределённости для японских компаний.

Особое место в азиатских и европейских обсуждениях занимает роль США в войне России против Украины. Недавние сообщения, широко цитировавшиеся японскими медиа вроде The HEADLINE со ссылкой на Asahi Shimbun, о том, что Вашингтон предложил Москве и Киеву «дедлайн» по завершению войны к июню и потребовал представить дорожную карту возможного соглашения, воспринимаются как сигнал: администрация Трампа стремится «закрыть» конфликт к определённому сроку, больше думая о внутренней повестке и ресурсах, чем о максимизации шансов Украины на выгодный результат. В японских комментариях звучат осторожные формулировки: с одной стороны, любой шаг к миру приветствуется, с другой — навязывание жёстких сроков и давления на Киев вызывает опасения, что Вашингтон готов пойти на «сделку» с Москвой ради снятия бремени европейской безопасности. Во Франции, где украинская тема остро политизирована, часть аналитиков видит в такой постановке вопроса подтверждение давних страхов: США при Трампе склонны рассматривать Европу как арену для собственных геополитических экспериментов, а не как партнёра, с которым вырабатываются общие стратегии. Это дополнительно подталкивает французскую дискуссию о «стратегической автономии» Европы: чем более произвольно ведёт себя Вашингтон на украинском направлении, тем более настойчиво в Париже требуют усилить собственные оборонные возможности и меньше зависеть от НАТО.

Во всех трёх странах нарастает ещё один общий мотив — необходимость учиться жить рядом с более жёсткой, внутренне поляризованной и внешне непредсказуемой Америкой, не разрывая при этом связей с ней. Французские опросы, японские экспертные колонки и корейские предвыборные программы по‑разному описывают эту задачу, но суть одна: США остаются незаменимыми в плане военной мощи, финансовой системы и технологического лидерства, однако доверие к долгосрочной предсказуемости Вашингтона подорвано. Во Франции это выливается в разговор о бойкотах американских товаров и даже о возможности выхода из НАТО в гипотетическом кризисе — в том же опросе Ifop значимая доля респондентов поддерживала жёсткие ответные меры вплоть до торговых барьеров против США в случае грубых действий Вашингтона, вроде воображаемой аннексии Гренландии. В Японии и Южной Корее риторика более осторожна, но между строк видно, что и там готовятся к миру, в котором американский «якорь» может дрогнуть: обсуждаются варианты усиления национальных оборонных бюджетов, развития региональных форматов без США и диверсификации торговых партнёров.

На этом фоне особенно заметны голоса тех, кто пытается выстроить более сложный и менее эмоциональный взгляд на Америку. Во французских и японских академических изданиях регулярно появляются статьи, где США рассматриваются не как монолитный «Трамп», а как поле борьбы между разными элитами — промышленными, финансовыми, военными, технологическими, — чьи приоритеты могут расходиться. Такие авторы напоминают, что даже при жёстком протекционистском курсе Белого дома крупные американские корпорации заинтересованы в сотрудничестве с Европой и Азией и выступают против крайних форм разрыва глобальных цепочек. В Южной Корее схожий аргумент используют те, кто призывает не «делать ставку на Китай» в ответ на недовольство Трампом: по их мнению, американские демократические институты и общественное мнение всё же ограничивают пространство для радикальных шагов администрации, тогда как в Китае аналогичных сдержек нет.

Таким образом, нынешние международные дискуссии о США во Франции, Южной Корее и Японии уже давно вышли за рамки привычного вопроса «за» или «против Америки». Они превращаются в более тонкий разговор о том, как адаптировать собственные стратегии — в экономике, безопасности и климате — к Соединённым Штатам, которые всё меньше соответствуют образу «лидера свободного мира» из учебников 1990‑х. Для французов это прежде всего вызов суверенитету и климатической повестке Европы, для корейцев — болезненный выбор между зависимостью от американского зонтика и стремлением к большей самостоятельности, для японцев — тест на способность проводить собственную линию, оставаясь при этом опорой американского присутствия в регионе. Общий вывод, который всё чаще звучит в этих обществах: мир вступает в эпоху, когда к Вашингтону нельзя относиться ни как к гарантированному защитнику, ни как к однозначному противнику. С ним придётся постоянно торговаться, спорить и иногда сопротивляться — и именно к этому сценарию сегодня готовятся в Париже, Сеуле и Токио.

❮ ❯

Мир, смотрящий на Вашингтон: как Германию, Бразилию и Украину объединяет тревога перед США

В феврале 2026‑го разговор о США за пределами Вашингтона крутится вокруг трех тем, которые почти везде звучат вместе: возвращение Дональда Трампа и резкое изменение представлений о надежности Америки; влияние новой американской линии на безопасность Европы и ход войны в Украине; а также более приземленный, но неожиданно политизированный сюжет — чемпионат мира по футболу 2026 года в США, Канаде и Мексике и образ Америки как страны‑хозяйки крупного глобального события. Германия, Бразилия и Украина смотрят на одни и те же шаги Вашингтона, но видят в них разное: кто‑то — угрозу привычному мировому порядку, кто‑то — ненадежного, но все еще необходимого партнера, а кто‑то — источник глубокого разочарования и одновременно незаменимую опору.

Первый крупный пласт дискуссий — это фигура Трампа и вопрос о том, насколько США вообще еще «якорь» мировой стабильности. В Германии новая администрация в Вашингтоне описывается буквально как «политика с кувалдой». Так, в докладе Мюнхенской конференции по безопасности США при Трампе приводятся как пример «политики с абриссбирне» — политики сноса, которая действует разрушительно не только внутри американской демократии, но и для союзников по НАТО. В этом же отчете подчеркивается, что в Германии США при нынешнем президенте воспринимаются как ненадежный партнер по НАТО, и именно это недоверие подпитывает общий пессимизм европейцев относительно способности политики улучшить их жизнь. В опросах, на которые ссылается доклад, немцы демонстрируют одну из самых низких долей людей, верящих в улучшения от политических решений.(welt.de)

Соответственно, в Берлине начинается серьезный разговор о том, что трансатлантический союз больше не может считаться чем‑то само собой разумеющимся. Генеральная линия этого сомнения задается не только экспертами, но и крупными партиями. В свежем проекте программного документа СДПГ прямо говорится, что Германия и ЕС должны «совершенно по‑новому упорядочить отношения с США», потому что политика Трампа ставит под сомнение надежность Вашингтона как партнера и союзника. Лидер СДПГ Ларс Клинґбайль подчеркивает, что трансатлантика больше не «естественное состояние», как это было при Джо Байдене: вместо прежней ценностной общности появляются жесткие разногласия по демократии, международному праву и климату. Из этого социал‑демократы делают вывод о необходимости большей стратегической автономии Европы, вплоть до лозунга «Buy European» в оборонной сфере, чтобы не зависеть от капризов Белого дома. Об этом Клинґбайль говорит в своей программе, обсуждаемой в руководстве партии и процитированной в материале издания Die Zeit.(zeit.de)

Но при всей критике Трампа немецкий разговор о США не сводится к антагонизму. Параллельно канцлер Фридрих Мерц пытается выстроить амбициозную внешнюю повестку, где Соединенные Штаты остаются ключевым ориентиром. Один из центральных пунктов его стратегии — закрыть «разрыв роста» с США и Китаем, то есть сделать так, чтобы немецкая и европейская экономики снова росли быстрее и технологически не отставали. Газета Welt, анализируя его курс, подчеркивает, что Мерц стремится превратить Германию в «глобальное тяжеловесное государство» и видит здесь не только оборону, но и экономику, и внутренние реформы. Однако чем глубже Германия уходит в экономический кризис и внутриполитические споры, тем более шаткой выглядит позиция Берлина на предстоящей встрече с Трампом в марте: слабая экономика подрывает способность Германии спорить с США на равных.(welt.de)

Бразильская оптика на Вашингтон тоже меняется, но в другом регистре — здесь акцент не на НАТО и европейской безопасности, а на статусе США как глобальной сверхдержавы и климатического игрока. Официальная риторика Бразилии при Луле да Силва подчеркивает многосторонний мир и южное сотрудничество. В новостях о готовящейся в ноябре 2025 года «Куполе лидеров» в Белене, который стал центральным событием COP‑30, прямо говорится, что бразильская сторона не ожидает участия ни Трампа, ни даже представителя США. Журналистам в Бразилиа чиновники кратко комментируют: «правительство США не будет на встрече лидеров». В своих последних личных встречах Лула убеждал Трампа приехать хотя бы для того, чтобы озвучить свои протестные взгляды по поводу климатического кризиса, но Белый дом в итоге предпочел дистанцироваться. Это воспринимается в Бразилии как маркер того, что Соединенным Штатам при нынешней администрации климатическая дипломатия и амазонская повестка не особенно интересны, и тем легче Луле строить образ Бразилии как самостоятельного глобального центра «зеленой» политики.(juinanews.com.br)

Еще ощутимее изменился массовый образ США в бразильском обществе. Газета O Dia, ссылаясь на опрос Genial/Quaest, пишет, что доля бразильцев, негативно относящихся к Соединенным Штатам, за полтора года подскочила до 48 %, впервые превысив число тех, кто смотрит на Америку благожелательно (44 %). При этом Китай стал страной с наилучшим имиджем в глазах бразильцев, а США сдвинулись вниз по рейтингу доверия. Особенно резко Америка потеряла популярность среди электората Лулы: среди его избирателей 69 % воспринимают США негативно, тогда как среди сторонников Жаира Болсонару 72 % все еще оценивают страну положительно. В материале подчеркивается, что ухудшение образа США связано с «напряженными отношениями» между правительством Трампа и Бразилией, в том числе из‑за попыток Вашингтона давить на бразильские институты, включая Верховный суд.(odia.ig.com.br) Именно здесь видно, как американская внутренняя поляризация и агрессивный стиль Белого дома «проецируются» на чужую политику: для леволиберальной части Бразилии США становятся не символом демократии, а источником давления и дестабилизации, в то время как правая оппозиция продолжает видеть в Америке образец и естественного союзника.

Украинская перспектива на Трампа, и шире — на США, сегодня, пожалуй, самая драматичная и противоречивая. Если в конце 2024 года значительная часть украинцев связывала с его избранием надежду на «быстрое окончание войны» — формула самого Трампа про «24 часа» активно обсуждалась в украинских социальных сетях и в разговорах с социологами, — то уже спустя год доминирующим стало чувство шока и разочарования. Об этом подробно пишет «Українська правда», подводя итоги «года Трампа для украинской социологии»: редакция отмечает, что еще в декабре 2024 года более половины опрошенных считали позитивом то, что Трамп стал президентом, но после резких шагов новой администрации и знаменитой ссоры в Овальном кабинете 28 февраля 2025 года доля тех, кто видит в его президентстве «плохо для Украины», вскочила выше 70 %.(pravda.com.ua)

Цифры подтверждает и Киевский международный институт социологии. В опубликованном в январе 2026 года опросе КМИС 74 % респондентов говорят, что то, что Трамп занимает пост президента США, плохо для Украины; лишь 14 % считают это хорошим фактором.(eurointegration.com.ua) При этом доверие к США и НАТО в целом заметно упало по сравнению с 2024 годом, тогда как доверие к ЕС сохраняется на более высоком уровне. Это важный, неочевидный для американской аудитории поворот: речь идет не просто о нелюбви к конкретному лидеру, а о «охлаждении» к самому образу Америки как гаранта безопасности, при том что страна все еще остро нуждается в военной и политической поддержке Запада.

В украинском дискурсе одновременно присутствуют два слоя: эмоциональное разочарование и рациональное признание незаменимости США. Народный депутат Олег Дунда в авторской колонке для «Української правди» прямо пишет: «Залежність США від нас» — США зависят от нас. Его тезис парадоксален для внешнего наблюдателя: он утверждает, что перед промежуточными выборами 2026 года Украине — при всей хрупкости ситуации — удается сохранить статус единственного «козыря» для администрации Трампа, способного улучшить ее позиции у части избирателей. Дунда отмечает, что рейтинг поддержки Трампа по ключевым для рядового американца вопросам опустился ниже 40 %, а один из влиятельных республиканских сенаторов Том Тиллис уже жестко критикует членов его кабинета и требует отставок. В этой логике любые разговоры о том, что Трамп «откажется от Украины», украинский депутат называет блефом, который стал бы для Белого дома политическим выстрелом себе в ногу.(pravda.com.ua) Такой взгляд трудно встретить в самих США: там украинский вопрос воспринимается скорее как внешнеполитический груз, тогда как в Киеве стратеги пытаются «перевернуть доску» и показать, что именно украинская карта может спасти Трампа во внутренней политике.

Схожим образом структурирован и немецкий разговор о безопасности: он строится на разногласиях с Трампом, но исходной точкой остается признание того, что без Соединенных Штатов ни сдерживание России, ни долгосрочная архитектура европейской обороны не работают. В Бундестаге в конце 2025 года обсуждался целый пакет предложений по отношениям с США, внесенный фракцией «Альтернатива для Германии». Один из проектов, как отмечается в официальном отчете парламента, назывался «Для нового начала в германо‑американских отношениях — вместе за безопасность, стабильность и мир в Украине». Другие тексты требовали, напротив, «вместе с США» продвигать «национальный суверенитет» и отталкивать «woke‑позиции» на международной арене.(bundestag.de) То есть даже в лагере немецких популистских правых США одновременно воспринимаются как желанный партнер в борьбе против либерального глобализма и как источник идеологического давления, с которым нужно спорить.

Второй большой тематический блок, объединяющий Германию и Украину, — это восприятие после 5 февраля 2026 года мира без договора New START и будущее стратегического сдерживания. Немецкий эфир Deutschlandfunk, представляя международный обзор прессы, подчеркивает: с окончанием действия нового Договора по сокращению стратегических наступательных вооружений между США и Россией впервые за полвека у ядерных держав не остается ограничений на наращивание их самых разрушительных вооружений.(deutschlandfunk.de) В украинских комментариях к этому событию акцент иной: здесь договор в первую очередь рассматривают через призму безопасности Украины. На портале «Європейська правда» в аналитических материалах 2025 года уже звучала мысль, что ослабление контролируемости ядерных арсеналов повышает цену любых уступок России и делает для Украины еще более чувствительным вопрос гарантий безопасности.(eurointegration.com.ua)

На этом фоне украинские авторы пристально следят за тем, как внутренняя американская политика будет влиять на поддержку Киева в 2026 году. Политический обозреватель Александр Радчук в колонке для издания «Слово і Діло» отмечает, что впереди у США — промежуточные выборы в Конгресс, и именно они станут лакмусовой бумажкой того, сохранит ли администрация Трампа курс на хоть какую‑то поддержку Украины или решит окончательно «продать» этот вопрос избирателю как отказ от «чужих войн». Радчук обращает внимание, что уже через несколько дней в Вашингтоне пройдет юбилейный «Украинский недель» и молитвенный завтрак по случаю 250‑летия независимости США, где украинская делегация попытается донести до американских элит, что отказ от поддержки Киева ударит не только по Украине, но и по репутации самой Америки как лидера свободного мира.(slovoidilo.ua) И здесь снова видим тот же мотив: украинцы критикуют нынешний Белый дом, но убедить именно США — а не кого‑то еще — остаться на стороне Украины для них остается стратегической задачей.

Третий, на первый взгляд менее драматичный, но символически важный сюжет — это чемпионат мира по футболу 2026 года, который пройдёт в США, Канаде и Мексике. В Германии турнир стал политической темой, причем на пересечении спорта, миграции и прав человека. Либерально‑зеленое крыло призывает обсуждать возможность бойкота Мундиаля в связи с жесткими мерами американской миграционной службы и общим отходом Вашингтона от стандартов прав человека. Но министр внутренних дел Александр Добриндт (ХСС) в интервью газете Welt отверг идею бойкота, заявив, что спорт не должен становиться заложником политических конфликтов и что повторять дискуссии катарского сценария в отношении США неправильно. Его позицию поддерживают и другие члены правительства, в том числе министр обороны Борис Писториус и госсекретарь по спорту Кристиане Шендерляйн, тогда как представители «Зеленых» и часть СДПГ, такая как депутатка Беттина Лугк, напротив, выступают за жесткий политический сигнал.(welt.de)

В Бразилии разговор вокруг ЧМ‑2026 носит более традиционный, футбольный характер, но и здесь США — не просто фон. Материал CNN Brasil о глобальном опросе Ipsos показывает, что 71 % бразильцев планируют смотреть турнир в 2026 году, причем особенно активно — мужчины поколения Z.(cnnbrasil.com.br) Для бразильской аудитории США в этом контексте — страна‑сцена, где разворачивается большой спортивный праздник, а также поле для обсуждения климатических рисков: почти половина респондентов в Бразилии считают, что хотя бы один матч может быть прерван из‑за экстремальных погодных условий, и здесь в памяти всплывают недавние прецеденты остановки игр в Соединенных Штатах на клубном чемпионате мира из‑за гроз и жары.(cnnbrasil.com.br)

Специализированные футбольные медиа вроде Globo Esporte добавляют к этому более прикладной ракурс: Бразильская конфедерация футбола уже отправила делегации в США для изучения будущих баз сборной, рассматривая такие города, как Орландо, Сиэтл и Портленд. Репортажи описывают американскую инфраструктуру — стадионы, тренировочные центры, логистику — и тем самым создают в бразильском воображении образ США как технологически продвинутой, удобной для спортсменов страны.(ge.globo.com) Этот образ явно контрастирует с политически конфликтным имиджем Америки в других новостях и показывает, как одно и то же государство может одновременно быть и «проблемой» в заголовках политических колонок, и «мечтой» для футбольных болельщиков.

Если сложить все эти фрагменты, вырисовывается общая картина: Германия, Бразилия и Украина по‑разному встроены в орбиту США, но во всех трех странах усиливается один и тот же скепсис — вера в то, что Америка сама по себе больше не гарант стабильности и ценностного лидерства. В Германии это выражается в требованиях СДПГ пересмотреть трансатлантический союз и в параллельной попытке Мерца сделать ставку на европейскую автономию при сохранении связи с Вашингтоном. В Бразилии — в смещении общественных симпатий в сторону Китая и в климатической дипломатии Лулы, где США часто фигурируют как отсутствующий или мало заинтересованный игрок. В Украине — в резком падении доверия к Трампу и в болезненном осознании того, что американская поддержка может оказаться переменной, а не константой.

Но в этой же мозаике есть и другой, менее заметный для самих американцев мотив: во всех трех странах представители элит изо всех сил пытаются найти для США новую, пусть и изменившуюся, роль. Украинские депутаты вроде Олега Дунды настаивают, что даже «трампистская Америка» нуждается в успехе Украины для собственного имиджа. Немецкие политики обсуждают, как при отсутствии договоров по контролю над вооружениями и при «политике с кувалдой» в Белом доме Европа может выстроить собственную оборонную опору, не перечеркивая НАТО, но уменьшая зависимость. Бразильские лидеры используют отказ Трампа приезжать в Белен, чтобы подчеркнуть: глобальное климатическое лидерство может и должно исходить не из Вашингтона. В этом смысле мир вокруг США уже не просто реагирует на Америку, а все активнее пишет для нее «новую роль» — зачастую без ее участия.

❮ ❯

«Америка прежде» и мир после: как Турция, ЮАР и Россия спорят о новом курсе США

В начале 2026 года Соединённые Штаты вновь занимают центральное место в зарубежных колонках и аналитике, но почти нигде не как привычный «лидер свободного мира». Во втором сроке Дональда Трампа внешняя политика США воспринимается в Анкаре, Претории и Москве как смесь экономического нажима, демонтажа старых институтов и попытки переписать саму архитектуру мировой безопасности. На первый план выходят сразу несколько тем: новая внешнеполитическая доктрина Вашингтона и отказ от роли «мирового жандарма», торговые войны и тарифы, судьба глобальных режимов контроля над вооружениями и международных организаций, а также гуманитарные последствия резкого сворачивания американской помощи.

Если смотреть на три очень разные страны — Турцию, Южную Африку и Россию, — становится видно: почти все спорят об одном и том же, но с разных позиций. Турецкие авторы переживают, как втиснуться в новую «трампистскую» архитектуру без потери автономии; южноафриканские комментаторы видят в США то циничного донора, играющего человеческими жизнями, то всё ещё незаменимого партнёра; российские эксперты обсуждают, как использовать американский разворот внутрь себя, чтобы ускорить перераздел глобального порядка.

Центральная сквозная линия — утверждение Трампом обновлённой формулы «America First», которая теперь подана как официальная национальная стратегия безопасности на 2025 год и сопровождается отступлением США от многосторонних обязательств. Турецкие и русскоязычные издания подробно анализируют этот документ, подчёркивая, что в нём прямо говорится: «дни, когда США поддерживали мировой порядок, остались в прошлом», а союзники, прежде всего Европа, должны сами больше платить за свою безопасность.(aa.com.tr)

Первый крупный узел дискуссий — новая внешнеполитическая доктрина США и отказ от старой роли гегемона. В Турции это описывают как болезненный, но объективный этап смены системы. В авторской статье «ABD, gerçekleri nasıl kabullenecek» в газете «Aydınlık» Шуле Перинчек подробно разбирает ноябрьский документ по нацбезопасности Трампа и видит в нём не просто внутренний поворот, а вынужденное признание, что однополюсный миропорядок рушится. США, по её формулировке, больше не могут удерживать «tek kutup» — единственный центр силы, а потому вынуждены приспосабливаться к новой многополярности, где возрастают роль Турции, Китая, России и стран Глобального Юга.(aydinlik.com.tr)

Турецкие аналитики при этом проводят любопытную грань: при всей риторике «реализма» и «принципиальности» новая стратегия, по их мнению, по‑прежнему служит сохранению западного доминирования, только уже без издержек роли «жандарма». В одном из академических исследований по ближневосточной политике США говорится, что Вашингтон последовательно использовал регион как полигон для демонстрации силы после холодной войны, а сейчас стремится сделать это дешевле и инструментальнее, больше полагаясь на экономические и технологические рычаги давления.(dergipark.org.tr)

В России этот же документ читают иначе — как идеологическое оформление давно наблюдаемого отказа Вашингтона от многосторонности. В русскоязычной версии анализа Anadolu Ajansı прямо подчёркивается, что Трамп в новом документе закрепляет курс на «прагматичную, но не многостороннюю» внешнюю политику, где союзники должны платить за защиту сами, а США уходят из роли архитектора «правил».(aa.com.tr) Российские госСМИ, в том числе РИА Новости в материале «Тренды глобальной политики по Трампу», связывают это с широкой тенденцией «самоликвидации» американского лидерства и открывающегося пространства для БРИКС.(ria.ru)

Южноафриканские обозреватели, напротив, гораздо меньше интересуются идеологией документа и больше — его практическими последствиями для Африки. Для них «America First» — это не абстрактный отказ от многополярности, а закрытие HIV‑клиник, увольнения медсестёр и угрозы потерять торговые преференции по AGOA. В новостных и аналитических материалах активно цитируют африканистов, которые называют второе президентство Трампа «поворотом к хищнической гегемонии»: США по‑прежнему сильнее всех, но вместо публичного блага теперь продают доступ к своему рынку и помощи как частный сервис.(washingtonpost.com)

Второй главный блок дискуссий — экономический нажим, тарифы и гуманитарная цена внешней политики США. Здесь Южная Африка становится одним из символических кейсов. Именно там в 2025 году особо сильно ударили по общественному мнению одновременные шаги Вашингтона: возобновление тарифов на южноафриканский экспорт, резкое урезание программ PEPFAR и USAID, а затем — вынужденное частичное отступление с «переходным» пакетом помощи.

Южноафриканские СМИ подробно цитировали министра здравоохранения Аарона Мотсоаледи, который объявил, что из‑за сокращения американского финансирования работы лишились свыше 8 тысяч медработников, а двенадцать специализированных клиник для ключевых групп — от геев до секс‑работниц — закрылись. По его словам, уже через несколько месяцев после остановки финансирования тестирование на вирусную нагрузку упало на 21 %, а ООН предупредила о риске роста новых инфекций.(apnews.com) Позже, когда Вашингтон согласился на временный «мостовой» пакет в 115 миллионов долларов, южноафриканские чиновники одновременно благодарили США и подчёркивали, что дипломатический конфликт по‑прежнему не исчерпан.(apnews.com)

На этом фоне в Претории всё чаще звучит мысль, что Америка превращается из «партнёра по развитию» в непредсказуемого донора, способного сворачивать программы, от которых зависят жизни миллионов, в зависимости от своего внутриполитического цикла. Южноафриканские эксперты в области здравоохранения прямо говорят: финансовый «маятник» Вашингтона будет подталкивать африканские страны к углублению связей с Китаем и, возможно, с БРИКС в целом, где ЮАР уже играет ключевую роль.(apnews.com)

Торговая повестка дополняет эту картину. ЮАР публично спорит с Белым домом из‑за тезиса Трампа о «нечестном балансе», на основании которого в 2025 году были возобновлены 30‑процентные тарифы на южноафриканские товары. Президент Сирил Рамафоса, комментируя эти шаги, утверждал, что американские расчёты игнорируют структуру двусторонней торговли и реальную налоговую нагрузку, и обещал добиваться пересмотра тарифов дипломатическими методами.(en.wikipedia.org) Одновременно обсуждалось и будущее AGOA, который Трамп в итоге продлил лишь до конца 2026 года, обозначив намерение «переписать» механизм в духе своей политики взаимности.(apnews.com)

В Турции экономический аспект американской политики тоже доминирует, но в другом ключе. Здесь с особым вниманием следят за тем, как Белый дом использует тарифы и санкции как геополитическое оружие. Турецкий аналитический доклад Gedik Yatırım за февраль 2026 года, оценивая глобальные риски для рынков, ставит на первый план усиление тарифного давления США не только на Китай, но и на союзников — от Канады до Южной Кореи, и предупреждает, что торговые войны могут войти в новую фазу, совпадая с ростом напряжённости вокруг Ирана.(gedik.com)

Параллельно турецкие внешнеполитические колумнисты анализируют, как повышение требуемого уровня оборонных расходов в НАТО до 5 % ВВП, о чём активно говорит Трамп, отразится на Анкаре. В одном из таких текстов подчёркивается, что Турция вынуждена будет одновременно увеличивать военный бюджет и активнее развивать собственную оборонную промышленность, а переподключение к программе F‑35 может быть использовано как инструмент балансировки между Вашингтоном и Москвой.(ekonomim.com)

В России тарифные войны и санкционная активность США воспринимаются скорее как «фон» к более важному — стратегическому смещению центров силы. Российские эксперты, вроде директора ИМЭМО РАН, в интервью РБК утверждают, что Трамп «разыгрывает сложную комбинацию», используя тарифы, технологические ограничения и экспортный контроль не только против Китая, но и для навязывания миру выгодных Вашингтону правил в ключевых отраслях — от полупроводников до телеком‑инфраструктуры.(rbc.ru) Торговый национализм США здесь видят не отклонением, а новой нормой, к которой России нужно адаптироваться, спешно выстраивая альтернативные цепочки поставок.

Третий большой сюжет, где мнения трёх стран особенно активно перекликаются, — демонтаж или переразборка американцами архитектуры международной безопасности и институтов. Символический рубеж здесь — истечение 5 февраля 2026 года срока действия Договора СНВ‑III, последнего крупного американо‑российского соглашения по ядерным вооружениям, которое так и не было продлено.(ru.wikipedia.org)

В России это подаётся как culmination долгого процесса размывания договорного режима по вине США. Российские политологи в аналитике для РБК и других изданий объясняют аудитории, что Вашингтон стремится «развязать себе руки» для наращивания потенциала и, одновременно, использовать тему контроля над вооружениями как ещё один предмет торга — теперь уже не только с Москвой, но и с Пекином.(rbc.ru)

Турецкие комментаторы, в свою очередь, видят в этом прежде всего угрозу для Европы и восточного фланга НАТО. Для них исчезновение формальных ограничений по стратегическим арсеналам усиливает ценность региональных игроков — Турции, Ирана, Израиля, — и повышает ставки в любом кризисе от Чёрного моря до Восточного Средиземноморья. В одном из турецких обзоров «Trump Doktrini: Jeopolitik Hesaplar ve Yeni Dünya Düzeni» автор Sinem Ünaldılar прямо проводит параллель с доктриной Монро, объясняя, что США пытаются закрыть «задний двор» в Латинской Америке для Китая и России, ослабляя при этом институциональные рамки в остальных регионах, включая Ближний Восток.(globalpanorama.org)

Южноафриканская перспектива на вопросы безопасности и институтов более опосредованная, но не менее показательная. Здесь в фокусе — не СНВ‑III, а судьба международных организаций и многосторонних соглашений, где США традиционно играли ключевую роль. Африканские аналитики опасаются, что решение администрации Трампа выйти сразу из десятков международных структур и существенно урезать финансирование ООН и связанных агентств превратит глобальную систему помощи и управления в «мозаику» частных инициатив и региональных блоков.(ru.wikipedia.org) Для стран Глобального Юга это означает рост зависимости от нескольких крупных игроков — Китая, ЕС, возможно, БРИКС — вместо более сбалансированной, пусть и асимметричной, роли США.

Наконец, особое место в зарубежных реакциях занимает тема личного стиля и мотивации Трампа. В России охотно цитируют западных аналитиков, которые описывают внешнюю политику нынешнего Белого дома как инструмент для «перекачивания денег и статуса» в пользу президента и его окружения. В статье, пересказанной порталом «Газета.press», политологи Стейси Годдард и Абрахам Ньюман в «New York Times» утверждают, что при Трампе национальные интересы США всё чаще подменяются интересами узкой элиты, а готовность вступать в «сговор» с соперниками ради краткосрочных выгод становится нормой.(gazeta.press) Российские эксперты, вроде Рафаэля Ордуханяна, при этом добавляют, что подобный стиль делает внешнюю политику США «одной из самых бурных и непредсказуемых» в новейшей истории, что, по их оценке, создаёт одновременно риски и окна возможностей для Москвы.(gazeta.ru)

В турецких и южноафриканских текстах образ Трампа менее демонизирован, но тоже далеко не героизирован. В Турции его часто описывают как «gerçekçi» — реалиста, который лишь артикулирует уже происходящее смещение сил, но при этом усиливает нестабильность вокруг таких очагов, как Иран или Латинская Америка.(aa.com.tr) В Южной Африке он скорее предстает как жёсткий бизнесмен, для которого тарифы, визовые ограничения и гуманитарная помощь — элементы одного торга, где человеческая цена решений является второстепенным фактором.(apnews.com)

Объединяет же три страны, при всех различиях их повесток, одна важная интуиция: нынешний курс Вашингтона не воспринимается как временная «аномалия», а скорее как возможный новый стандарт американской силы. В Анкаре из этого делают вывод, что Турция должна ещё настойчивее укреплять собственную автономию и играть сразу на нескольких полях — от НАТО до БРИКС‑подобных форматов. В Претории говорят о необходимости перестраивать систему здравоохранения и торговли так, чтобы ни один донор, даже такой мощный, как США, не мог одним росчерком пера обрушить десятилетия прогресса. В Москве видят подтверждение своей давней догмы: однополярный момент закончился, и задача России — не просто пережить американский поворот внутрь себя, а использовать его, чтобы закрепить собственные зоны влияния и переписать правила игры.

Так формируется новый, часто противоречивый образ США в сознании внешнего мира: не «империя добра» и не просто «глобальный полицейский», а крупный, могущественный, но всё более эгоцентричный игрок, которого нужно одновременно бояться, использовать и, по возможности, ограничивать. И именно на этой двойственности — зависимости от американского рынка и технологий при растущем недоверии к американским обещаниям — сегодня строятся многие стратегические расчёты в Турции, Южной Африке, России и далеко за их пределами.

❮ ❯

Как мир примеряется с новой Америкой: Турция, Украина и Австралия о США Трампа, торговых войнах и войне...

США снова в центре мировой дискуссии, но образ Америки в начале 2026 года сильно отличается от привычного для последнего поколения. Возвращение Дональда Трампа в Белый дом, масштабные тарифные войны, попытки переформатировать архитектуру безопасности и давление на союзников делают Вашингтон не просто «лидером Запада», а источником одновременно надежд, страхов и раздражения. В Турции, Украине и Австралии разговоры о США идут каждый день, но повестка в каждой стране своя: от бюджетных кризисов и тарифов до будущего войны и судьбы мирового порядка.

Одной из свежих тем стало завершение нового мини‑шатдауна в США: турецкие экономические издания подробно передают, как Трамп подписал бюджетный пакет, который завершил четырёхдневную частичную остановку работы федерального правительства, обеспечив финансирование ключевых ведомств до конца сентября и лишь временную «заплатку» для МВД безопасности на две недели. Турецкие комментаторы видят в этом не только внутреннюю американскую историю, но и симптом более широкой бюджетной и политической нестабильности в стране, чьи решения по‑прежнему задают тон мировой экономике и безопасности. В украинских и австралийских медиа же куда больше внимания привлекают две связки: «США — торговые войны и тарифы» и «США — война в Украине и новое понимание союзничества».

Первая крупная тема, вокруг которой сходятся все три страны, — экономический национализм и тарифная война, которую администрация Трампа развернула против практически всего мира. Украинские экономические обозреватели уже подсчитывают последствия: по оценкам, средняя ставка американских пошлин выросла к осени 2025 года до исторических максимумов, что Международный валютный фонд и частные аналитики трактуют как крупнейший тарифный шок со времён 1930‑х годов, с ожидаемым снижением темпов роста как в самих США, так и глобально. Один из украинских аналитиков в колонке о глобальных прогнозах на 2026 год констатирует: «Администрация Трампа развернула крупнейшую тарифную войну со времён Великой депрессии, и это уже заложило минус в рост мирового ВВП на следующие годы», приводя расчёты по падению роста в США и понижение прогноза МВФ.(glavcom.ua)

Австралийская дискуссия звучит более приземлённо и конкретно: местные СМИ буквально измеряют Трамповские тарифы в долларах за килограмм говядины и в десятых долях процента национального ВВП. Когда в 2025 году «день освобождения» Трампа принёс 10‑процентную пошлину на австралийскую говядину, казалось, что это ударит по ключевому экспортному сектору. Но в итоге получилось наоборот: дефицит поголовья в США, рекордный спрос на «постное» мясо и выгодный валютный курс привели к историческому рекорду — Австралия увеличила поставки в США более чем на 30% в объёме и существенно в цене, а к концу года экспорт говядины в целом впервые приблизился к 1,5 млн тонн. Мясной аналитик Саймон Куилти в комментарии для ABC признаётся, что тариф «почти ничего не изменил»: «Если тарифы и должны были отговорить людей от отгрузок в США, то с Австралией произошло прямо противоположное: американцам нужна наша постная говядина, потому что у них своей просто не хватает».(abc.net.au)

Однако этот локальный успех скрывает более широкую тревогу. В аналитических материалах австралийской ABC и экономических комментариях постоянно звучит мысль: рядовые австралийцы и бизнес адаптируются к очередному витку американского протекционизма, но стратегически зависимость от США остаётся уязвимостью. Местные эксперты внимательно читают прогнозы МВФ, который прямо предупреждает о «значительном замедлении» глобального роста, включая Австралию, из‑за тарифной политики Вашингтона, и отмечают, что в этих докладах США описаны как «главный пострадавший от собственных тарифов».(abc.net.au)

Украинский взгляд на ту же тарифную политику США куда менее прагматичен и гораздо более политизирован. Для Киева американская экономическая конфронтация с Китаем и рядом других стран — часть большой картины, где Вашингтон одновременно давит на противников, переговаривается с союзниками и пересобирает правила глобальной игры. Украинские авторы связывают это с попыткой Трампа выстроить мир, где США не столько «лидер свободного мира», сколько «тяжёлый центр гравитации», заставляющий каждого соседа платить за доступ к рынку и безопасности.

Вторая большая тема — война в Украине и то, как США пытаются очертить её финал со своих позиций. Здесь украинская дискуссия, естественно, наиболее острая и детальная. В одном из недавних сюжетов украинские телеканалы пересказывали заявление Владимира Зеленского о том, что Вашингтон хотел бы увидеть завершение войны к лету 2026 года; за этим тезисом стоит целый пласт репортажей о закулисных консультациях США с европейскими столицами, а также слухах о «дорожной карте» прекращения войны, обсуждаемой между американскими и российскими представителями.(ukr.net)

Украинские аналитики и приглашённые западные эксперты реагируют на эти публикации с заметным скепсисом. Во‑первых, подчёркивается, что сама Москва через свою МИД в лице Марии Захаровой публично опровергает получение каких‑либо официальных предложений от США по миру, а значит, разговор идёт скорее о неформальных зондажах. Во‑вторых, всё чаще звучит идея о том, что «мирный план Трампа» будет означать давление на Киев ради договора, выгодного, прежде всего, Белому дому, а не Украине. В интервью украинскому телеканалу американский военный эксперт Марк Канчиан прямо говорит: администрация Трампа будет продолжать текущую линию — продавать оружие европейцам, избегая прямого финансирования, и подталкивать Европу к большей ответственности за свою безопасность. «С его точки зрения, продажа оружия — это хорошо для экономики США и американского производства», — поясняет Канчиан, намекая, что ценность Украины для Вашингтона во многом определяется через экономический и внутриполитический призмы.(tsn.ua)

Для украинского политического класса и общества такой прагматизм союзника воспринимается болезненно. В аналитических колонках обсуждается даже перспектива Нобелевской премии мира для Трампа в 2026 году за возможное «прекращение войны» — сценарий, который многие в Киеве считают скорее угрозой: чтобы получить подобную премию, Трампу понадобился бы быстрый и эффектный результат, а это, по мнению критиков, почти наверняка означало бы навязывание Украине компромиссов по территории и статусу. Политолог Володимир Фесенко в колонке о «Трампе и Нобеле» напоминает, что дедлайн для номинации на премию мира за 2026 год ещё впереди, и прогнозирует, что американский президент вполне может претендовать на награду, если продемонстрирует прекращение нескольких войн. Но в украинском контексте этот прогноз читается как предупреждение: «мир» в версии Трампа — не обязательно справедливый мир.(glavcom.ua)

В Турции же обсуждение американской роли в войне в Украине чаще вплетено в более широкий узел тем: конкуренция Анкары и Вашингтона на Черном море, судьба зерновой сделки, баланс в НАТО, сирийская повестка. При этом на уровне широкой публики внимание сейчас привлечено скорее к внутренним американским сюжетам — от краткого шатдауна до финансовых рынков и курса доллара, которые напрямую влияют на турецкую экономику. Репортаж о прекращении частичного закрытия федерального правительства через подписание бюджетного пакета подаётся как напоминание: даже главный эмитент мировой резервной валюты не застрахован от политического паралича, а это значит, что Турции нужно быть готовой к волатильности долларовых потоков и спроса на её экспорт.(bigpara.hurriyet.com.tr)

Третье сквозное измерение — восприятие самой внутренней устойчивости США и политического будущего страны. В украинских медиа появились переводы и адаптации западных материалов, рассуждающих о «будущем США к 2026 году» и страхах, которые ещё в XVIII–XIX веках испытывали отцы‑основатели, сомневаясь, переживёт ли республика серьёзные испытания. Публикация, основанная на материале The Economist, проводит параллели между тревогами Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона и нынешними сомнениями в способности американской системы выдержать вторую каденцию Трампа, бесконечные бюджетные войны и ожесточённую поляризацию.(nv.ua)

Украинские комментаторы читают эти тексты через свой опыт: страна, чья безопасность критически зависима от США, вдруг видит, что опора сама трещит. Отсюда и растущая дискуссия о необходимости диверсифицировать источники поддержки и усиливать зависимость не только от Вашингтона, но и от Европы. В одном из интервью западный эксперт Скотт Лукас отмечает, что Трамп воспринимает мир прежде всего как набор сделок и экономических рычагов, и прогнозирует продолжение курса, в котором США будут ужесточать санкции против России, но одновременно ждать от союзников, что те сами профинансируют защиту Украины, покупая американское оружие.(24tv.ua)

Австралийский разговор о политическом будущем Америки менее экзистенциальный, но не менее внимательный. Местные эксперты в сферах торговли и безопасности рассуждают о том, что эпоха послевоенного «открытого» американского лидерства завершилась, и теперь Канберре приходится работать с Вашингтоном как с жёстким, транзакционным партнёром. В анализах ABC подчёркивается, что Китай, несмотря на тарифную войну, сумел завершить 2025 год с рекордным торговым профицитом около 1,2 трлн долларов, переориентировав экспорт в Юго‑Восточную Азию, Африку и Латинскую Америку — и это трактуется как признак того, что Трамповская стратегия не столько ломает, сколько фрагментирует мировой порядок, открывая нишу для Китая вне американской орбиты.(abc.net.au)

Для Австралии, географически и экономически завязанной на Азию, это особенно важно: американский протекционизм и конфронтация с Пекином подталкивают регион к новому балансу, в котором Канберре придётся лавировать между интересами США как гаранта безопасности и Китая как главного торгового партнёра. Поэтому обсуждение американских тарифов и торговых войн там неизбежно превращается в более широкий разговор о том, сможет ли Вашингтон в новой роли по‑прежнему быть надёжным «якорем» в Индо‑Тихоокеанском регионе.

У Турции свои уникальные углы зрения, которые редко попадают в англоязычную повестку. Здесь образ США складывается одновременно из опыта совместной работы в НАТО, острых конфликтов (от поддержки курдских сил в Сирии до споров по поводу закупок российских С‑400) и ревностного наблюдения за американским влиянием в Черноморском регионе. Турецкие газеты, во многом ориентируясь на внутреннюю аудиторию, подают американские бюджетные драмы, торговые конфликты и противостояние с Китаем как ещё одно подтверждение того, что мир вступил в «многополярную эпоху», где Анкара хочет играть самостоятельную роль, не растворяясь ни в американской, ни в китайской орбите. Поэтому любые проявления слабости или хаоса в Вашингтоне — от шатдауна до затянувшихся торговых войн — читаются здесь как аргумент в пользу более независимого курса Турции.

Есть и ещё один, более тонкий пласт восприятия США — культурно‑политический. В Украине недавние громкие уголовные дела в Америке, в том числе резонансное убийство украинской беженки, стали поводом для обсуждения американских расовых и миграционных проблем и того, как США сами справляются с поляризацией и насилием. В материале о том, как это убийство превратилось в «оружие политических войн» и вызвало расовый скандал, украинские журналисты подчёркивают двусмысленность образа Америки: страна, которая помогает Украине бороться за демократию, сама погружена в ожесточённые культурные войны и уязвима перед собственными предрассудками.(tsn.ua)

Если попытаться свести эти разные голоса в единый хор, вырисовывается сложная, противоречивая картина. Для Украины США остаются жизненно важным, но всё менее предсказуемым союзником, с которым нужно уметь спорить и торговаться, а не только благодарить за поддержку. Для Австралии Америка — мощный, но не всесильный экономический и военный партнёр, чья протекционистская политика одновременно даёт краткосрочные выгоды отдельным секторам и создаёт долгосрочные риски для всей системы глобальной торговли. Для Турции США — важный, но уже не доминирующий полюс, чей внутренний хаос и внешние рывки используются Анкарой как аргумент в пользу более самостоятельной, «национализированной» внешней политики.

Объединяет все эти страны и дискуссии то, что никто больше не смотрит на США как на однородный, надёжный и предсказуемый центр мирового порядка. Америка Трампа — это набор сделок, шантажа, импульсивных решений и, одновременно, колоссального экономического и военного веса. Турецкие, украинские и австралийские авторы учатся читать эту новую Америку прагматично: считать тарифы и проценты ВВП, анализировать дедлайны Нобелевского комитета и выборные циклы в Вашингтоне, взвешивать, сколько стоит военная поддержка и какие уступки за неё попросят. Это уже не наивная вера в «город на холме», но и не простая антиамериканская риторика: перед нами мир, в котором каждая страна, от Анкары до Киева и Канберры, выстраивает с США собственные, всё более сложные и критические отношения — понимая, что без Америки пока невозможно, но и полагаться на неё «как раньше» уже нельзя.

❮ ❯

«Америка торгуется о мире, спорит о свободе слова и давит тарифами»: как в Европе и Азии смотрят на...

В начале февраля в европейских и корейских медиа Соединённые Штаты снова оказываются в центре внимания — но не как безусловный лидер “коллективного Запада”. На первый план выходят три связанных сюжета: американская попытка ускорить мирные переговоры по Украине и уложить их в жёсткий дедлайн; всё более противоречивое отношение к роли США в системе безопасности Европы; а в Азии — растущая тревога по поводу протекционизма и давления Вашингтона на цифровой суверенитет других стран. Германия, Франция и Южная Корея спорят между собой и внутри себя не о том, “нужна ли Америка”, а о том, какой она стала — и как с ней теперь жить.

Самая громкая новость — заявление Владимира Зеленского о том, что США хотят увидеть конец войны в Украине уже к июню 2026 года и приглашают украинскую и российскую переговорные команды на новый раунд переговоров в США, вероятнее всего в Майами. Об этом пишут и французские издания вроде Le Parisien, подчёркивая, что Вашингтон задаёт срок “к началу лета” и готов “нажимать” на стороны, чтобы уложить их в график, а также Euronews, подробно разбирающая американские идеи, включая предложение превратить Донбасс в “свободную экономическую зону” как часть возможного компромисса. В украинской трактовке, которую цитируют французские медиа, США уже выступают не только главным военным донором, но и архитектором послевоенного устройства, вплоть до обсуждения многотриллионных экономических пакетов для России и Украины в обмен на мирное соглашение, о чём рассказывает анализ Euronews с отсылкой к так называемому “пакету Дмитриева”, предложенному российским эмиссаром Кириллом Дмитриевым. В этом сюжете Америка выглядит одновременно незаменимым посредником и силой, которую боятся за спиной Киева договориться с Москвой “о мире без Украины”. Зеленский, на которого ссылаются и Le Parisien, и Boursorama, подчёркивает, что Киев не примет ни одного соглашения, заключённого “о нас без нас”, прежде всего по вопросу территорий.

Немецкая пресса улавливает в этой истории прежде всего сдвиг в американской позиции и вопрос, что это означает для европейской безопасности. В репортажах и лентах новостей, таких как материалы Die Zeit, подчеркнуто, что США “потребовали от Украины и России договориться об окончании войны до июня” и готовятся впервые провести трёхсторонний раунд переговоров на своей территории. Немецкая аудитория видит в этом как шанс на снижение риска эскалации, так и тревожный сигнал: если Вашингтон начнёт жёстко увязывать поддержку с готовностью к компромиссам, то Европа может оказаться перед фактом мира, содержание которого определялось в Вашингтоне и Абу-Даби, а не в Брюсселе и Берлине. На этом фоне в Германии появляются и более мрачные сценарии — например, моделирование ситуации, в которой после навязанного Украине мира Россия переконцентрирует силы и атакует Литву, тогда как США “дистанцируются”, что описывает симуляция “Was wäre, wenn Russland uns angreift?” в газете Die Welt. В этом воображаемом кризисе Вашингтон, занятый своими торгами, оставляет Европу в стратегическом вакууме, и немецкие участники “варгейма” приходят к выводу, что без раннего и решительного сдерживания Европа рискует остаться один на один с ревизионистской Россией — это уже не абстрактные рассуждения о “стратегической автономии”, а попытка ответить на вопрос: что, если США однажды действительно не придут?

Французская дискуссия вокруг июньского “крайнего срока” куда менее истерична, но не менее подозрительна к американским мотивам. В лентах TF1 Info и других каналов прямая новость о заявлении Зеленского, что “Соединённые Штаты хотят окончания войны ‘к началу лета’ и пригласили обе делегации на переговоры в США”, сопровождается напоминаниями о прошлых инициативах Вашингтона — от идеи ограниченной передышки до переговоров о гарантиях безопасности. Французские наблюдатели проводят параллели с американской логикой: Белый дом готов инвестировать в мир, но видит его прежде всего через призму внутренних политических циклов и усталости собственного общества от конфликта. Как подчёркивает Le Parisien, Зеленский в ответ публично фиксирует “красные линии”: никакие кулуарные договорённости между Вашингтоном и Москвой по территориям устроить Киев не могут. Для французской аудитории это звучит как напоминание о собственном колониальном прошлом: нельзя решать судьбу третьей страны в метрополиях. Так внутри Франции, где и без того идёт спор о масштабе поддержки Украины и роли Парижа в Европе, новость о том, что США назначают дедлайн войне, подпитывает дискуссию о том, насколько европейцам стоит позволять Вашингтону диктовать темп и параметры мира.

Во второй крупной теме — будущем НАТО и места США в европейской безопасности — европейские тексты стали заметно жёстче именно по отношению к Вашингтону. Влияние новой администрации Трампа-2 чувствуется как фон: американские сигналы о “условной” поддержке НАТО и требовании, чтобы европейцы платили больше и вели себя “послушнее”, вызывают, с одной стороны, раздражение, с другой — вынужденное отрезвление. Британская, но адресованная всей Европе дискуссия на страницах Financial Times хорошо резюмирует этот сдвиг: в письме читателя под заголовком “If Nato is on fire, Trump is just the accelerant” (“Если НАТО горит, Трамп – лишь ускоритель”) автор Роберт Кларк утверждает, что эрозия американской приверженности альянсу началась задолго до Трампа, а европейцы систематически игнорировали предупреждения и не готовились к сценарию частичного “ухода Америки”. Он призывает Европу признать, что “эра бесспорного американского первенства закончилась” и что попытка одновременно провозглашать “стратегическую автономию” и полагаться на США как на страховку от всех угроз — больше не работает. В немецком контексте эта мысль пересекается с уже упомянутой симуляцией Die Welt: если США не готовы автоматически закрывать все бреши, значит, Берлину и Брюсселю придётся выстраивать собственную архитектуру сдерживания.

Однако, как показывает анализ FT публициста Питера Померанцева о необходимости “сообщества демократий”, многие европейские авторы всё ещё мыслят эту архитектуру в связке с США, только в более “взрослом” формате: Америку хотят видеть не “мировым полицейским”, а старшим партнёром среди равных, рядом с ЕС, Канадой, Японией и, парадоксальным образом, самой Украиной как будущим военным и технологическим хабом. В этом смысле европейская критика США не антагонистична, а скорей требовательна: Америка должна перестать колебаться и определиться — она с демократиями надолго или лишь пока это соответствует сиюминутным интересам администрации в Вашингтоне.

Третье направление, по которому к США сегодня внимательно прислушиваются в Европе, касается уже не танков и ракет, а информационной и идеологической сферы. Financial Times недавно рассказала о плане Госдепартамента финансировать в Европе think tank’и и благотворительные структуры, близкие к движению MAGA, чтобы продвигать американские позиции по “свободе слова” и бороться с тем, что в Вашингтоне считают репрессивными нормами ЕС в области регулирования цифровых платформ. В статье описывается тур замгоссекретаря по публичной дипломатии Сары Роджерс по европейским столицам, её встречи с правыми силами вроде британской Reform UK и резкая критика законов наподобие британского Online Safety Act и общеевропейского Digital Services Act. Европейские комментаторы, цитируемые FT, видят в этом не классическую “мягкую силу” США в духе поддержки гражданского общества, а попытку идеологической интервенции: под лозунгами защиты “американского понимания свободы слова” Вашингтон фактически становится на сторону крупных американских IT‑компаний, на которых ЕС пытается наложить дополнительные обязанности по модерации, прозрачности и налогам. Для леволиберальной части европейской публики это пример того, как Америка использует своё влияние, чтобы ослабить европейский суверенитет в цифровой сфере, а для правых евроскептиков — желанный союзник против “брюссельской бюрократии”. Так или иначе, США снова оказываются точкой кристаллизации внутренних европейских расколов.

Любопытно, что во всём этом французская пресса, как правило, старается разводить две Америки — институциональную и “трампистскую”. Официальный Вашингтон, продавливающий переговоры по Украине, и Госдеп, критикующий европейские цифровые законы, воспринимаются как неизбежные партнёры; тогда как MAGA‑кампании в Европе — как мягкая, но опасная эрозия европейского политического поля. В этом смысле тревоги Европы созвучны корейскому опыту: в Сеуле тоже хорошо помнят, что смена обитателя Белого дома радикально меняет не только тон, но и содержание американской внешней политики.

В Южной Корее Америка сейчас проходит в первую очередь через призму экономического давления и споров о цифровом суверенитете. Ведущие экономические издания, такие как Maeil Kyungje, напоминают о недавних заявлениях Дональда Трампа о возможном введении 25‑процентных “взаимных тарифов” на корейские товары, вплоть до расширения их на автомобили, фармацевтику, а в более жёстких сценариях — даже на полупроводники и энергоресурсы. Аналитический материал в Maeil Kyungje разворачивает целый сценарий “новой эры протекционизма”, где повышение тарифов в США вызывает ответные меры Китая и ЕС, а корейский экспорт, критически зависящий от американского рынка, оказывается под ударом. Авторы напоминают, что подобные угрозы уже озвучивались, и подчёркивают: даже если крайние меры в итоге не будут реализованы, сама готовность Вашингтона использовать тарифы как инструмент политического шантажа стала постоянной переменной, к которой Сеулу приходится адаптироваться.

Параллельно корейская пресса активно обсуждает другой конфликт с США — вокруг изменений в корейском законе о сетях и онлайн‑платформах, так называемом “законе о борьбе с дезинформацией” (정보통신망법 개정안). Как сообщает, например, Maeil Kyungje, американский Госдепартамент в начале января выразил “серьёзную озабоченность” тем, что новые нормы могут негативно повлиять на бизнес “онлайн‑платформ, базирующихся в США”, и ослабить свободу выражения. В ответ Сеул настаивает, что закон направлен на защиту пользователей и не дискриминирует конкретные страны или компании. В редакционной колонке одного из корейских изданий, опубликованной на портале Daum, говорится, что правящая партия “продавила” закон, фактически проигнорировав предупреждения о том, что это может стать “фитилём для торгового конфликта с США”, а теперь рискует столкнуться и с давлением американских властей, и с недовольством глобальных IT‑гигантов. Для корейской аудитории это напоминает европейские дебаты о цифровом регулировании, но с важным отличием: Европа, по крайней мере, имеет собственные цифровые чемпионы и экономический вес, а Корея опасается оказаться зажатой между американскими и китайскими платформами, потеряв пространство для собственной регуляторной политики.

Корейские аналитические программы, такие как сюжет Yonhap News TV о войне в Украине и роли США, рисуют ещё более сложную картину. В репортаже подчёркивается, что Россия продолжает наращивать удары по украинской энергетической инфраструктуре именно в момент, когда идут переговоры о прекращении огня, а США, “выступая за мир”, избегают более активного вмешательства, которое могло бы изменить баланс на поле боя. Для корейского зрителя здесь слышится знакомый мотив: Америка поддерживает союзника, но строго дозирует степень вовлечённости, исходя прежде всего из собственных рисков. Так Сеул проецирует украинский кейс на свою ситуацию с Северной Кореей и Китаем: насколько далеко США готовы зайти в защите союзника, если это грозит прямой конфронтацией с ядерной державой?

Интересно, что в корейском дискурсе, как и в европейском, критика США не означает отказа от альянса. Напротив, комментарии часто строятся на идее, что именно поэтому союзник должен быть предсказуемым и последовательным. Когда американский Госдеп сначала предупреждает о рисках для свободы слова из‑за корейского закона, а затем Вашингтон продавливает в Европе и Корее более выгодные для своих технологических гигантов условия торговли и защиты данных, это воспринимается не как абстрактный идеологический спор, а как конкретная борьба за контроль над данными, рекламой и рынками.

Есть и более “мягкая” линия обсуждения США, заметная, например, в немецкой политической публицистике: это сравнение экономической динамики. В статье Die Welt о внешнеполитических амбициях канцлера Фридриха Мерца говорится, что одна из центральных его задач — устранить “ростовой разрыв” между Германией и США и Китаем, а внутри Европы — продавливать дерегуляцию, усиление единого рынка и новые торговые соглашения, чтобы вернуть конкурентоспособность. В этом контексте США служат не только внешнеполитическим, но и экономическим ориентиром: Дойчланд признаёт, что в условиях американского “инфляционного закона” и перетягивания инвестиций в зелёную и высокотехнологичную промышленность Европе придётся либо подстраиваться, либо проиграть.

На этом фоне даже такие, казалось бы, “внесистемные” сюжеты, как отказ немецкого министра внутренних дел Александра Добринта поддержать идею бойкота ЧМ‑2026 в США, Канаде и Мексике, звучат политически. В интервью, цитируемом WELT, он говорит, что не считает правильным “политизировать спорт”, даже если критикует практику американской миграционной службы ICE. В полемике с представителями зелёных и частью СДПГ, выступающими за бойкот, слово “США” становится символом: для одних — двойных стандартов в правах человека, для других — всё ещё необходимого партнёра, спорить с которым стоит, но отношения сжигать нельзя.

Если попытаться свести эти разнонаправленные стоны, надежды и угрозы в единый хор, то складывается парадоксальная картина. США в немецкой, французской и корейской оптике одновременно играют четыре роли. Во‑первых, это неотъемлемый столп безопасности — от Украины до Корейского полуострова, без которого ни одна архитектура сдерживания не выглядит надёжной. Во‑вторых, это всё более жёсткий торговый и технологический конкурент, готовый использовать тарифы, регуляторное давление и идеологический дискурс о “свободе слова”, чтобы продавливать интересы своих компаний. В‑третьих, это внутренний фактор европейской и азиатской политики: присутствие или отсутствие Америки в конкретном сюжете — от закона о сетях до футбольного чемпионата — автоматически делит аудитории и партии на лагеря. И наконец, в‑четвёртых, это страна, сама переживающая кризис идентичности, чьи внутренние конфликты (MAGA против либералов, “глубокое государство” против “народа”, как это видят сторонники Трампа) всё сильнее проецируются вовне — через выбор союзников, стиль дипломатии и контроль над информационным пространством.

То, чего сейчас отчётливо не хватает в обсуждениях в Берлине, Париже и Сеуле, — это ощущения долгосрочной ясности. Европейские и корейские аналитики уже практически единодушно признают, что прежняя эпоха “автоматических гарантий” от США завершилась. Но ответ на вопрос, что именно придёт ей на смену — новая, более равноправная конфигурация демократий во главе с всё теми же Соединёнными Штатами, региональные блоки с более слабой, но всё же важной американской опорой, или фрагментированный мир, где Вашингтон становится лишь одним из нескольких крупных игроков наряду с Пекином и, возможно, Дели, — ещё только ищут. А пока Германия, Франция и Южная Корея учатся одной и той же неприятной науке: смотреть на Америку не как на миф, а как на сложного, противоречивого и, главное, не всесильного партнёра, с которым придётся договариваться жёстче и думать о собственных планах “Б” — от обороны Балтики до тарифов на сталь и правил модерации в соцсетях.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Ближний Восток, тарифные войны и новая «монроизация» Вашингтона глазами...

В начале 2026 года Соединённые Штаты присутствуют в заголовках бразильских, французских и российских СМИ сразу по нескольким линиям конфликта и влияния. Это не один большой скандал, а наложение нескольких сюжетов: оперативное развёртывание войск США на Ближнем Востоке, новая волна протекционизма и тарифных войн Вашингтона, жёсткая линия против Венесуэлы и Китая, а также — более глубоко — спор о том, превращаются ли США в «Соединённые Штаты мира», переформатируя мировой порядок под свои интересы. В Бразилии на это смотрят через призму суверенитета Глобального Юга и уязвимости экономики, во Франции — через страх перед обрушением многосторонней торговой системы и давлением на европейских производителей, в России — через традиционную оптику борьбы с американской гегемонией и угрозы безопасности.

Одной из наиболее обсуждаемых тем во всех трёх пространствах стала военная активность США в Персидском заливе на фоне кризиса в Иране. В русскоязычном сегменте подробно разбирают январское развёртывание авианосной ударной группы США во главе с «Авраамом Линкольном» и инцидент со сбитым иранским дроном, который был уничтожен истребителем F‑35C без потерь для американцев. Российские материалы подчёркивают, что это звено в цепи эскалации, а не изолированный эпизод: развёртывание подаётся как шаг к закреплению военного присутствия США в зоне, где одновременно идёт война и разгораются внутренние протесты в Иране. В этой логике Вашингтон выступает не гарантом стабильности, а фактором, увеличивающим риск прямого столкновения.(ru.wikipedia.org)

Бразильские аналитики, обсуждая конфликты 2026 года «с точки зрения Латинской Америки», проводят параллели между нынешней демонстрацией силы США в Персидском заливе и более чем вековой традицией вмешательств Вашингтона в политику западного полушария. В материале Vatican News на португальском языке, посвящённом историческим кризисам начала XX века, вспоминается, как доктрина Монро и позже «королларий Рузвельта» легитимировали «превентивные» интервенции США в Карибском бассейне под предлогом защиты от европейских держав — и как это превратилось в долговременный механизм доминирования. Там же делается прозрачный намёк на то, что нынешние военные операции и блокадная логика в отношении «неугодных» режимов в других регионах мира — продолжение той же традиции, перенесённой с Карибского моря в Персидский залив.(vaticannews.va)

Во Франции Ближний Восток в нынешнем цикле обсуждений связан с ещё одной ключевой темой — торгово‑экономическими войнами США. Военные развёртывания на Востоке описываются как элемент более широкой стратегии давления и принуждения, где тарифы и санкции выступают не менее важным оружием, чем авианосцы. Именно тарифная политика США сейчас особенно тревожит Париж и Брюссель, а французские эксперты анализируют её как «радикальную смену курса», в которой безопасность и экономическая повестка слились в одно. В обзорах под эгидой ООН и французских правительственных ведомств подробно разбирается, как администрация в Вашингтоне использует International Emergency Economic Powers Act, чтобы обосновать дополнительные пошлины, в том числе под предлогом борьбы с нелегальной миграцией и фентанилом.(unctad.org)

Именно торговые войны и тарифы — вторая большая связующая тема для Бразилии, Франции и России. С французской точки зрения, США стали центром исторически беспрецедентного протекционистского разворота. Исследование Банка Франции фиксирует, что с января 2025 года средний эффективный тариф США резко вырос, а по Китаю приблизился к 45 %, причём удары приходятся по стали, алюминию, автомобилям и другим отраслям, в которых сильны как Китай, так и европейские производители. Авторы подчёркивают: экспортёры должны были частично «съесть» удорожание — снижать собственные маржи, чтобы не потерять американский рынок.(banque-france.fr)

Ту же картину, но с другого ракурса, рисуют французские и общеевропейские коммерческие аналитики. В исследовании Allianz Trade тарифная политика США при возвращении Дональда Трампа в Белый дом описывается как «возобновление торговой войны по новой ставке». Экономистка Ана Боата предупреждает, что планируемое повышение тарифов до 25 % на китайские товары и дополнительные 5 % на «остальной мир» (за исключением Мексики и Канады) может стоить мировой торговле 0,6 процентного пункта роста только в 2026 году, а в гипотетическом сценарии «тотальной торговой войны» потери были бы куда серьёзнее. В этом нарративе США предстают не просто как ещё один протекционист, а как глобальный шок‑генератор, от решений которого зависят цепочки добавленной стоимости в ЕС.(allianz-trade.com)

В России торговая политика Вашингтона резонирует в первую очередь через валютный и сырьевой каналы. Российские и близкие к России деловые СМИ объясняют читателям, что новые пошлины США против европейских союзников, а также против Китая и стран НАФТА, скорее всего, приведут к укреплению доллара и повышенной волатильности на финансовых рынках. В одном из таких аналитических комментариев, опубликованном на платформе «Селдон», введение новых тарифов прямо описывается как «классический сценарий торговой войны», замедляющий европейские экономики и создающий кратко‑ и среднесрочную поддержку американской валюте. Там же ссылаются на оценки Goldman Sachs, согласно которым в 2026 году не стоит ждать резкого ослабления доллара, несмотря на циклические риски.(myseldon.com)

На этом фоне российские форекс‑аналитики пристально следят за действиями ФРС и «непредсказуемостью Трампа и Белого дома». В одном из свежих обзоров по индексу S&P 500 отмечается, что рынок закладывает продолжение ужесточения контроля над инфляцией и укрепление доллара, но одновременно опасается «происходящих в мире геополитических событий и неожиданных, по большей части, действий Трампа и Белого дома». Для российских инвесторов США в таком дискурсе — не стабильный якорь мировой экономики, а источник политического риска, к которому приходится адаптироваться.(instaspot.com)

Бразильский бизнес‑дискурс даёт ещё одну грань этого же сюжета. В январском клиппинге Института стали (INDA) бразильские промышленники и эксперты по внешней торговле обсуждают, как новый виток международных конфликтов и год выборов в Бразилии может создать «взрывоопасную смесь» для курса реала и условий торговли. Там же отдельно подчёркивается, что баланс торговли с США в 2025 году сменил небольшое сальдо на значительный дефицит в 7,5 млрд долларов, в то время как отношения с Китаем и ЕС тоже ухудшились, частично под влиянием глобального тарифного климата. В колонке об ожидаемом заключении соглашения Mercosul–ЕС бывший премьер Португалии Антониу Кошта, отвечая бразильской журналистке, называет этот договор «сообщением в пользу мультилатерализма и свободной торговли» на фоне «тарифаço» Дональда Трампа — термин, который бразильский автор почти с иронией подхватывает: «tarifaço imposto pelo presidente Trump – digo eu».(inda.org.br)

Для бразильской аудитории США в этом нарративе — не только гигантский рынок, но и партнёр, способный в любой момент перекроить правила игры. Поэтому поддержка соглашения Mercosul–ЕС в местной прессе объясняется не только экономическими выгодами, но и желанием ослабить структурную зависимость от США и Китая, используя Европу как противовес протекционистским импульсам Вашингтона. Отсюда и особое внимание к позиции Франции: Париж, выступающий тормозом для ратификации договора, одновременно критикует американский протекционизм, но боится дешёвого сельхозсырья из Южной Америки, которое может подорвать французских фермеров. В глазах бразильских комментаторов это выглядит как очередное проявление двойных стандартов Запада, в котором США задают тон, а ЕС застрял между желанием отгородиться и стремлением к лидерству в свободной торговле.

Третья важная тема, где реакция особенно остра в Бразилии и России, — это жёсткая линия США по отношению к Венесуэле и более широко к суверенитету стран Глобального Юга. В аналитическом эссе на бразильском портале «A Pátria» рассматривается «Интервенция militar dos Estados Unidos na Venezuela, 2026» как кульминация многолетней эскалации. Автор подробно описывает, как в 2025 году администрация Дональда Трампа усилила удары по целям в Карибском бассейне и Тихом океане, связывая их с якобы «наркотеррористическими» структурами, а также использовала блокаду и санкции, чтобы добиться смены режима в Каракасе. В тексте говорится, что многие международные юристы и правозащитные организации расценили эти действия как грубое нарушение принципов суверенитета и территориальной целостности, закреплённых в Уставе ООН, и как опасный прецедент для «унитарного использования силы гегемоном».(apatria.org)

Для бразильского читателя эта критика США особенно чувствительна: вмешательство во внутренние дела соседней Венесуэлы воспринимается не только как травма для Каракаса, но и как угроза региональному порядку, выстроенному вокруг идей самостоятельности Латинской Америки. Риторика Вашингтона о борьбе с коррупцией и наркотрафиком в такой интерпретации рассматривается как удобный моральный фасад для классической политики смены режимов. Нити связываются с недавней исторической памятью об американской поддержке переворотов и военных диктатур в регионе, поэтому военная операция 2026 года легко вписывается в долгую линию подозрений.

Российские комментаторы, в свою очередь, видят в венесуэльском кейсе и более широком санкционном давлении США подтверждение тезиса о «Соединённых Штатах мира». В аналитике EADaily, посвящённой тому, как западные корпорации используют периеферийные экономики, эксперт Мусабаев рассуждает о том, что внешние игроки — прежде всего из США и Великобритании — приходят в ресурсо‑богатые страны с заранее прописанной повесткой, диктуют свои условия и превращают местные активы в придаток глобальных финансовых схем. Его вывод резок: в преддверии нового мирового финансового кризиса «не следует полагаться на Вашингтон или Лондон», а странам вроде Киргизии нужно самим учиться формировать проекты и выходить с ними на международные рынки, иначе они останутся сырьевым приложением к чужой повестке.(eadaily.com)

Через призму Венесуэлы и подобных кейсов российские комментаторы рисуют США как центр сети, где военная, финансовая и правовая мощь работают синхронно: сначала санкции и правовые конструкции вроде экстерриториальных норм о борьбе с коррупцией и наркотиками, затем — экономическое удушение, а затем, если нужно, ограниченные военные акции. Это сильно резонирует и в части российского общества, и в элитных кругах, где тема «цветных революций под американским зонтиком» остаётся базовой схемой объяснения мировой политики.

Во Франции венесуэльский кейс виден хуже и присутствует куда слабее, чем история тарифов и протекционизма, но здесь появляется другая оригинальная линия — обсуждение трансформации самих США на фоне их 250‑летия. Бразильская статья о нашумевшей обложке журнала The Economist «The World Ahead 2026» стала поводом для того, чтобы в бразильском дискурсе обсудить, что значит американская демократия для остального мира сегодня. На обложке, как пишет журналист Эдиоглей Леви в материале для ACNoticia68, планета изображена как «каустический шар» войн, ИИ и кризисов, а гигантский торт с цифрой «250» — как праздник независимости США, из которого вырывается «синий кулак в наручниках» рядом с треснувшим судебным молотком. Это, по сути, визуальный комментарий к идее: Америка празднует юбилей, находясь в тисках собственной поляризации и судебной войны вокруг Трампа.(acnoticia68.net.br)

Бразильский автор обращает внимание, что рядом с символами кризисов стоят образы Лулы и Трампа как двух полюсов «хаоса 2026 года» — один представляет политику Глобального Юга, другой — возвращение популистского национализма в сердце Запада. Это редкий пример того, как бразильская пресса ставит Бразилию и США в один символический ряд, показывая: от Вашингтона до Бразилиа демократические институты испытывают схожие нагрузки — дезинформацию, персонализм лидеров, социальные сети, растущую роль судов в политике. В этом дискурсе США уже не только источник угроз и протекционизма, но и «зеркало», в котором Глобальный Юг видит свои собственные проблемы.

Французская аналитика добавляет к этому зеркалу сугубо экономическое измерение. В публикации Министерства финансов Франции о «стабильности индекса цен на импорт с момента возвращения Трампа» делается любопытный вывод: несмотря на рост тарифов и ослабление доллара, цены на импорт в США в 2025 году почти не выросли, потому что иностранные поставщики были вынуждены сжать собственные маржи. То есть американские потребители и бизнес в краткосрочной перспективе относительно защищены, а бремя торговой войны ложится на плечи экспортеров — в том числе из ЕС. Это питает в Париже ощущение несправедливости и асимметрии: Вашингтон может позволить себе «стратегический протекционизм», поскольку его рынок настолько велик, что партнёры готовы проглатывать часть издержек, лишь бы не потерять доступ.(tresor.economie.gouv.fr)

В России на этот фон накладывается восприятие США как экономического «магнита кризиса». Финансовые комментарии подчеркивают, что в 2026 году именно американский рынок малой капитализации, измеряемый индексом Russell 2000, стал главным бенефициаром ожиданий внутреннего экономического бума в США, тогда как криптовалюта утрачивает часть своего притягательного ореола. В одном из аналитических обзоров отмечается, что индекс Russell 2000 в январе впервые преодолел отметку 2600 пунктов и вырос примерно на 7–8 % с начала года, в то время как биткоин опустился ниже психологических 75 тыс. долларов, а «индекс страха и жадности» в крипте ушёл в зону «экстремального страха». Вывод автора: в условиях жёсткой денежно‑кредитной политики инвесторы вновь предпочитают «понятные» американские активы, а не спекулятивную крипту.(teletype.in)

Это совпадает с оценками ряда международных домов, которые пересматривают прогнозы роста ВВП США в сторону повышения благодаря устойчивому потребительскому спросу и налоговым возвратам, ожидая при этом лишь постепенного смягчения монетарной политики. Россия воспринимает этот сдвиг прагматично: с одной стороны, сильная экономика США означает более высокие ставки и сильный доллар, что ухудшает внешние условия для развивающихся рынков; с другой — это подтверждает многовекторность американского влияния: Вашингтон может одновременно нагнетать протекционизм и оставаться магнитом для капитала.(fxstreet.ru.com)

Если свести вместе эти три перспективы — бразильскую, французскую и российскую, — вырисовывается сложный и противоречивый международный образ США начала 2026 года. В Бразилии доминирует тема суверенитета Глобального Юга и фактора уязвимости: США — это и ключевой торговый партнёр, и источник тарифных и военных потрясений в регионе, от Венесуэлы до Карибского бассейна. При этом американская демократия рассматривается как симптоматичный пример того, как даже старые республики могут захлебнуться в собственной поляризации — урок, который Латинская Америка проецирует и на себя. Во Франции в центре внимания — протекционистская революция Вашингтона и её последствия для европейских производителей: США видятся не стержнем либерального порядка, а всё более эгоистичным гегемоном, использующим тарифы и санкции как инструменты силовой политики. В России же к традиционным нарративам о военной угрозе и вмешательстве США добавляется образ финансового и технологического «центра тяжести», от которого зависят и мировые рынки, и судьба доллара, и инвестиционный цикл в области искусственного интеллекта.

Общий знаменатель этих трёх взглядов в том, что США перестали восприниматься как предсказуемый «якорь» мировой системы. Для Бразилии Вашингтон — партнёр, чьи решения могут обрушить региональный баланс; для Франции — союзник по НАТО, который своими тарифами и санкциями бьёт по европейской экономике; для России — главный системный соперник, чья военная и финансовая активность воспринимается как угроза. Но при всех различиях практически нигде США уже не видят как нейтрального арбитра или «мирового полицейского» ради всего человечества; скорее это сверхдержава, ведущая «войны выбора» — тарифные, валютные, военные, — и требующая от других приспосабливаться к её внутренней политике и электоральным циклам. И в этом смысле, когда российский аналитик пишет о превращении Соединённых Штатов Америки в «Соединённые Штаты мира», он, возможно, точнее всего улавливает не только военный, но и регуляторный, финансовый и культурный масштаб американского присутствия — именно поэтому споры о США сегодня ведутся так остро от Рио до Парижа и от Москвы до Бишкека.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Индия, Израиль и Турция о новой роли США

В начале февраля 2026 года разговоры об Америке в зарубежной прессе снова стали нервными и противоречивыми. В Нью-Дели обсуждают, как далеко можно зайти в стратегическом сближении с Вашингтоном, не потеряв автономии и отношений с Москвой. В Израиле общество внимательно всматривается в каждый жест Белого дома, пытаясь понять, действительно ли США готовы дожимать правительство Биньямина Нетаньяху по вопросу войны в Газе. В Турции же Соединённые Штаты по‑прежнему выступают одновременно и необходимым партнёром по безопасности, и источником раздражения, особенно когда речь идёт о ближневосточной политике Вашингтона и палестинском вопросе. За всем этим читается одна и та же тема: мир всё меньше воспринимает США как «нейтрального арбитра» и всё больше — как игрока, чьи решения напрямую вмешиваются во внутреннюю и региональную повестку.

Самой громкой новостью последней недели стали американско‑индийские договорённости по торговле и нефти. Ещё в 2025 году введённые администрацией Дональда Трампа 25‑процентные дополнительные пошлины на индийский импорт преподносились в Индии как наказание за закупки дешёвой российской нефти, а в американских документах прямо связывались с задачей «противодействия угрозам» со стороны Москвы и её партнёров. Индийские эксперты тогда предупреждали, что такие шаги «подтолкнут Индию к пересмотру своей стратегической ориентации, к углублению связей с Россией и Китаем», как отмечал бывший торговый представитель аналитического центра Global Trade Research Initiative Аджай Шривастава, пересказывая оценку для The New York Times.(ria.ru) Именно в индийской прессе 2025 года был популярным мотив: Вашингтон давит санкционным рычагом, не до конца понимая, что ашрам стратегической автономии Нью‑Дели построен не вчера и сносить его одной торговой войной не получится.

Февраль 2026‑го показывает иную картину. После напряжённой фазы торга Белый дом объявляет об отмене этих 25‑процентных пошлин с 7 февраля, напрямую увязывая это с «отказом Нью‑Дели от закупок российской нефти», как следует из президентского указа.(ria.ru) Российские агентства, пересказывая содержание решения, подчёркивают именно этот аспект — история подаётся как пример успешного давления США, заставившего важного партнёра Москвы «выбрать сторону». Но индийская реакция тоньше. В Нью‑Дели официально акцентируют совсем другое: глава МИД Субраманьям Джайшанкар, подводя итоги своего визита в США, говорит о «позитивной динамике» и расширении рамочного соглашения по торговле и технологиям, стараясь не подчеркивать уступки по нефти, а наоборот — демонстрировать выигрыш в доступе к рынку и технологиям.(ria.ru)

Характерно, что в совместном заявлении США и Индии не прозвучало прямого пункта об обязательстве прекратить закупки российской нефти. Российские СМИ заостряют внимание именно на этом: «в заявлении не упоминается отказ от российской нефти», подчеркивая, что Нью‑Дели избегает формальных обязательств, даже если на практике переориентирует часть импорта.(ria.ru) Для индийской аудитории это важная деталь: правительство показывает избирателю, что отстаивает принцип стратегической автономии — да, мы получаем выгоды от сделки с Вашингтоном, но не подписываемся под жёсткими политическими условиями.

Индийские комментаторы в англоязычной и хинди‑прессе описывают это как пример «транзакционного партнёрства». Нью‑Дели демонстрирует, что готов идти навстречу США там, где это совпадает с национальным интересом: расширение квот на экспорт, доступ к американским технологиям, кооперация в сфере искусственного интеллекта и обороны. При этом внутри страны активно обсуждается, как не допустить превращения в «младшего союзника». Показательна колонка в деловой прессе, где подчёркивается: «Америка — ключевой технологический партнёр Индии, но не её единственный стратегический якорь». На фоне данных о том, что США и Индия уже формируют почти четверть мирового трафика ChatGPT, причём индийские офисные работники используют ИИ даже активнее, чем американские,(thinktanks.pro) обсуждение роли США как технологического гегемона приобретает для Индии и социальное измерение: от систем образования до рынка труда.

Для Турции же та же Америка — не торговый партнёр первой величины, а прежде всего незаменимый фактор региональной безопасности и одновременно главный внешний раздражитель на фоне затянувшейся войны в Газе. В турецких СМИ и экспертной среде с осени 2025 года активно разбирают инициативы президента США Дональда Трампа по прекращению боевых действий. Когда американский лидер заявил, что Израиль якобы согласился на 60‑дневное перемирие в Газе, турецкое агентство Anadolu и ряд аналитиков на страницах турецких изданий описали это как попытку давления на обе стороны, а не как результат полноценной договорённости. В материале Anadolu подчёркивалось, что израильская пресса видит в словах Трампа «попытку принудить Тель‑Авив и ХАМАС к согласию на американский послевоенный план для сектора Газа».(aa.com.tr)

Для турецкой публики США в этом сюжете — не миротворец, а инициатор собственного политического проекта в послевоенной Газе, который должен закрепить американское влияние в регионе. Турецкие комментаторы, особенно близкие к правящей Партии справедливости и развития, проводят параллели с предыдущими американскими инициативами в Ираке и Сирии, предупреждая, что «всякий раз, когда Вашингтон говорит о стабильности, это означает переформатирование региона под собственные интересы». В либеральных и оппозиционных медиа тон иной: там, напротив, звучит критика израильского правительства и призыв использовать «даже половинчатое давление США» для ускорения прекращения войны. Но и здесь почти не встречается иллюзий насчёт альтруизма Вашингтона: Америка рассматривается как «необходимый, но ненадёжный партнёр», способный в любой момент изменить курс ради внутриполитической выгоды.

Израильский дискурс об Америке ещё более противоречив. С одной стороны, Израиль объективно зависит от США в военном, дипломатическом и финансовом планах. С другой — в самой израильской прессе и экспертных кругах всё громче задаются вопросы о границах этой зависимости. Когда в 2025 году израильские СМИ писали о том, что администрация Трампа передала премьер‑министру Биньямину Нетаньяху чёткий сигнал о желательности окончания войны в Газе и представила развернутый, из 21 пункта, план её завершения, речь шла именно о давлении союзника, а не о мягком советe.(aa.com.tr) Израильский телеканал KAN сообщал о встречах спецпредставителя Трампа Стива Уиткоффа и его зятя Джареда Кушнера с Нетаньяху в Нью‑Йорке, подчёркивая, что Вашингтон не просто посредничает, а предлагает собственный политический «роуд‑мап» послевоенного устройства.

В израильских комментариях в Haaretz и других изданиях это вызывает двойственную реакцию. Либеральные обозреватели приветствуют активизацию США, видя в ней шанс остановить затянувшуюся войну и предотвратить международную изоляцию Израиля. Консервативные и религиозные круги, напротив, говорят о недопустимости «внешнего диктата», даже если он исходит от главного союзника. Один из политологов, выступая на израильском телевидении, сформулировал это так: «Американская поддержка — наш стратегический воздух. Но если этот воздух превращается в ураган, который сносит правительство в момент военного кризиса, у нас возникает вопрос, кто на самом деле управляет страной». Для части избирателей США в этой логике превращаются в некого «старшего партнёра», который требует не только тактических уступок, но и реорганизации внутриизраильского политического поля.

В Турции параллельно внимательно следят за той же динамикой, но под совершенно другим углом. Турецкие комментаторы пишут о том, что усиление американского давления на Израиль по Газе может открыть для Анкары пространство для манёвра: Эрдоган пытается балансировать между критикой израильской военной кампании и сохранением диалога с Вашингтоном и НАТО. В этом смысле американские инициативы по Газе в турецкой повестке воспринимаются как фактор, косвенно влияющий и на внутрирегиональный рейтинг Турции, её претензии на роль защитника палестинцев и посредника между исламским миром и Западом.

Ещё одно направление дискуссий об Америке — попытки осмыслить изменение самой природы её глобального лидерства. В ряде евразийских аналитических материалов США описывают уже не как национальное государство, а как центр глобальной системы управления — «Соединённые Штаты мира». В одном из свежих текстов, опубликованном на аналитическом ресурсе EADaily, утверждается, что в условиях надвигающегося мирового финансового кризиса Вашингтон и связанный с ним Лондон трансформируют свою роль, стремясь контролировать не только военно‑политические союзы, но и архитектуру будущих цифровых валют, энергетических потоков и ИИ‑платформ. Авторы предупреждают, что странам Азии не стоит излишне полагаться на американский «зонт», а необходимо развивать региональные механизмы взаимной поддержки.(eadaily.com)

Этот взгляд, хоть и окрашен антизападной риторикой, неожиданно рифмуется с куда более прагматичными обсуждениями в Индии. Там за сухими формулировками об «углублении сотрудничества с США» скрывается растущая озабоченность: не превращается ли зависимость от американских технологий — от облачных вычислений до ИИ‑сервисов — в новую форму неравенства, когда правила игры диктуются из Кремниевой долины и Вашингтона? Одни индийские эксперты видят в тесном технологическом союзе с США шанс совершить рывок и закрепить за страной статус глобальной цифровой державы. Другие предупреждают: если архитектура этих платформ не будет в достаточной степени «индийской» — с учётом языков, культурных особенностей и интересов местного бизнеса, — то Нью‑Дели рискует оказаться в роли крупного, но зависимого потребителя чужой инфраструктуры.

В турецком и израильском контекстах аналогичные опасения проявляются в другой плоскости — оборонной и разведывательной кооперации. Турецкие комментаторы уже не первый год спорят, насколько глубоко Анкаре стоит интегрироваться в американские системы ПРО, разведданных и вооружений после кризиса вокруг покупки российских С‑400. Израильские аналитики, в свою очередь, задаются вопросом, не слишком ли тесно их страна вплетена в американскую военную и технологическую экосистему, когда любое изменение политического климата в Вашингтоне может напрямую ударить по её способности вести операции в регионе.

Объединяющим мотивом заметок, колонок и экспертных дискуссий от Дели до Тель‑Авива и Анкары становится не отказ от Америки и не антиамериканизм, а поиск новой формулы соотношения зависимости и автономии. Индия использует американское давление как повод ещё раз публично подтвердить свой курс на «многовекторность», одновременно торгуясь за лучшую сделку и избегая формальных политических уступок, как в случае с формулировками о российской нефти. Израиль, как ни парадоксально, всё чаще говорит о необходимости «суверенитета даже перед лицом союзника», когда речь заходит о сценариях окончания войны и послевоенном устройстве Газы. Турция стремится превратить любые американские инициативы в регионе в ресурс для укрепления собственной роли — от Афганистана до Восточного Средиземноморья, не забывая при этом подчеркивать исторические травмы, связанные с западным вмешательством.

Изнутри американской медиа‑среды эти споры часто остаются почти невидимыми: Вашингтон по‑прежнему склонен мыслить категориями «лидерства» и «ответственности», тогда как зарубежные партнёры и оппоненты всё чаще говорят о «цена зависимости» и «риски однополярной инфраструктуры». Внимательное чтение индийских, израильских и турецких текстов показывает, что главное изменение последних лет не в количестве противоречий с США, а в тоне: даже когда страны соглашаются с Вашингтоном, они стараются проговаривать условия и красные линии вслух. И в этом новом, гораздо более разговорчивом мире Америка остаётся сверхдержавой — но уже не той, чьим решениям автоматически аплодируют, а той, с которой постоянно спорят, торгуются и которую учатся воспринимать не как судьбу, а как сложного, пусть и незаменимого партнёра.

❮ ❯

Индия между Вашингтоном и Москвой, Китай о «политике шатдаунов», Япония о хрупком лидерстве США: как...

В начале февраля внимание ведущих азиатских медиа к США сосредоточилось сразу на нескольких сюжетах, которые в самой Америке часто воспринимаются как отдельные темы, а извне складываются в общую картину. Для Индии это прежде всего новая торгово-энергетическая сделка с Вашингтоном и вопрос: насколько безопасно для Дели привязывать свою энергетическую безопасность к американским условиям. Для Китая – очередной, пусть и краткий, шатдаун федерального правительства и обострение торгово-тарифного курса Вашингтона, который в Пекине уже прямо описывают как «关税战» – тарифную войну. Японский дискурс традиционно более сдержан, но и там растет ощущение, что политическая нестабильность в США и жесткая торговая линия подрывают роль Америки как предсказуемого лидера.

На поверхности – новости о сделке США–Индия. Президент Дональд Трамп объявил, что Вашингтон снижает дополнительные пошлины против Индии, введенные в 2025 году, с доведенных тогда суммарно до примерно 50% тарифов до уровня около 18% в обмен на то, что Индия «прекратит импорт российской нефти» и переключится на закупки американских энергоресурсов и, возможно, поставок из Венесуэлы. Об этом, со ссылкой на заявления Трампа и источники в Вашингтоне, писали, в частности, российские и китайские издания, пересказывая посыл Белого дома: США добились еще одного «победного» разворота энергетических потоков в свою пользу. В материале Meduza отмечается, что Трамп после разговора с Нарендрой Моди прямо заявил: индийский премьер «согласился прекратить закупки российской нефти и покупать гораздо больше в Соединенных Штатах и, возможно, в Венесуэле» в обмен на снижение тарифов на индийские товары в США и другие уступки по торговле. Именно в таком виде сделка подается аудитории как часть энергостратегии Вашингтона и одновременно как элемент давления на Москву и Пекин через индийское направление.

Однако в самом Дели тон заметно иной. Индийское агентство Press Trust of India, на которое ссылались, например, EADaily, передало позицию правительственных источников: речь не идет о полном отказе от российской нефти, а об «ограничении закупок» в рамках договоренностей с США в обмен на снижение тарифов. По данным индийских и российских экономических изданий, в январе 2026 года Индия уже сократила импорт российской нефти примерно в три с половиной раза по сравнению с годом ранее, компенсируя объемы сырьем из США и стран Ближнего Востока. Коммерсант описал это как диверсификацию под двойным давлением – угрозы европейских санкций против переработки российской нефти и политического давления Вашингтона, но с оговоркой: большинство аналитиков не ожидают «полного прекращения» российских поставок в среднесрочной перспективе, поскольку это противоречит интересам индийских НПЗ и концепции стратегической автономии страны.

На этом фоне индийские официальные лица демонстративно подчеркивают позитивную динамику отношений с США и стараются вывести нефтяную тему за скобки. Министр иностранных дел Субраманьям Джайшанкар по итогам недавнего визита в Вашингтон заявил, что отношения двух стран находятся «на позитивной траектории» и что в центре повестки были критические минералы, высокие технологии и оборонное сотрудничество. Как отмечают индийские и российские СМИ, Госдеп по итогам встреч с Джайшанкаром вообще не стал публично упоминать тему импорта российской нефти, сосредоточившись в своих релизах на «кооперации по цепочкам поставок критического сырья и укреплении Индо-Тихоокеанской архитектуры безопасности». В индийском информационном поле это считывается как попытка Вашингтона не загонять Дели в публично унизительный для него угол «или с нами, или с Москвой», а переводить чувствительные темы в закрытый формат.

Интересно, что часть аналитики о США–Индия сейчас приходит к индийскому читателю через китайские и российские площадки, которые делают акцент именно на геополитике нефти. Так, экономический портал Mondiara в статье «Энергетическая война: как США вытесняют Россию с индийского рынка нефти» подчеркивает, что новая сделка Вашингтона и Дели «выступает очередным достижением США в вытеснении России с энергетических рынков», а индийское сокращение импорта российской нефти описывается как прямой результат «запрета ЕС на нефтепродукты из российской нефти и давления США». Для индийской аудитории это двойное зеркало: с одной стороны, укрепление стратегического партнерства с США действительно сулит облегчение доступа к американскому рынку и технологиям; с другой – российские и китайские комментаторы подчеркивают риски превращения Индии в инструмент чужой энергетической и санкционной логики.

На уровне локальных голосов в Индии уже звучит осторожный скепсис. В комментариях к сообщениям PTI и в экспертных колонках, которые цитируют региональные издания, бывшие дипломаты и экономисты напоминают, что Индия не может позволить себе «геополитическую романтику» в ущерб дешевым поставкам – российская нефть, с учетом скидок, была и остается важным фактором снижения инфляции. Они также напоминают эпизоды, когда США в прошлом вводили и снимали тарифы и санкции в одностороннем порядке, ставя под сомнение долгосрочность нынешних уступок. В этом контексте показательна старая, но часто цитируемая сейчас фраза индийского министра нефти Хардив Сингха Пури: «Индия будет покупать нефть там, где это выгодно индийскому потребителю», которая в новых условиях звучит как принцип, которым Дели не готов поступиться, даже расширяя партнерство с Вашингтоном.

Китайские медиастатьи о той же сделке США–Индия окрашены заметно более структурным недоверием к Вашингтону. В деловой прессе, такой как «证券时报网» и ее републикации на других платформах, соглашение преподносится прежде всего как событие на мировом энергетическом рынке: резкое укрепление индийских ETF и рупии после объявления Трампа, обещания на сотни миллиардов долларов закупок американской энергии, усиление роли США как экспортера энергоресурсов. Но тут же следуют оговорки: ряд китайских аналитических центров, на которых ссылается деловая пресса, сомневаются, что в рамках реальных масштабов двусторонней торговли возможно выполнить заявленные американским президентом объемы. Это подается как очередной пример того, что Трамп и его команда используют громкие цифры и «сделки» в большей степени как инструмент внутреннего пиара и сигнал рынкам, чем как просчитанную долгосрочную политику.

Более жесткий тон звучит из официальных и полулегитимных рупоров Пекина, когда речь идет не о собственно Индии, а о торговой линии США в целом. В опубликованной МИД КНР статье китайского посла в Афганистане, посвященной введению дополнительных 10% пошлины на широкий спектр китайских товаров под предлогом борьбы с фентанилом, американский подход прямо характеризуется как «单边霸权» – односторонний гегемонизм, противоречащий духу глобализации. Посол перечисляет «четыре греха» Вашингтона в тарифной войне: абсурдный перенос вины на Китай за фентаниловый кризис, злоупотребление механизмами ВТО, использование «归零» (zeroing) для искусственного завышения антидемпинговых пошлин и блокирование полноценной работы органа по апелляциям ВТО. В тексте, опубликованном на сайте МИД КНР, отмечается, что подобные инструменты уже многократно признавались ВТО нарушающими правила, однако США продолжают искать юридические обходные пути, чтобы «复活“归零”做法» – возродить zeroing в новых форматах. Такой язык для внутренней и внешней аудитории формирует образ США как системного нарушителя правил, который не только «давит» на Китай, но и переориентирует в свою пользу энергопотоки, как в случае с Индией.

Второй крупный сюжет китайской повестки о США – очередное «техническое» частичное прекращение работы федерального правительства. Китайские новостные агентства и комментарные рубрики дают этому феномену собственное название: «停摆政治» – политика шатдаунов. Материал агентства «China News Service» под заголовком «不是“停摆”就是在“停摆”路上，美国政治运作恶性循环» («Не то уже шатдаун, не то на пути к нему: порочный круг американской политической машины») подробно перечисляет последние случаи остановки работы правительства, включая рекордный 43‑дневный шатдаун осенью 2025 года, и подчеркивает, что нынешний, трехдневный кризис – лишь очередной симптом. Авторы статьи, журналисты Чжэн Юньтянь и Кун Цинлин, подводят читателя к выводу: частые шатдауны и угроза новых – это следствие глубокой политической поляризации, когда временные бюджетные меры, краткосрочные продления и частичные закрытия стали «новой нормой» бюджетного процесса в Конгрессе. Американская демократия предстаёт здесь как система, захваченная партийным противостоянием до такой степени, что базовая функция – обеспечивать бесперебойную работу государства – регулярно оказывается под вопросом.

Китайские телеканалы, включая CCTV, подчеркивают, что «技术性停摆» на этот раз затронул такие ключевые министерства, как обороны, здравоохранения, труда, транспорта и финансов, а также безопасность родины. В репортажах напоминают кадры из прошлых шатдаунов: закрытые национальные парки, неработающие государственные службы, задержки в выплатах пособий. В аналитических материалах, например в рубрике «世界说» на портале Sina News, указывается, что даже когда остановка носит краткосрочный характер, прямой экономический ущерб может измеряться миллиардами долларов, а доверие граждан к государству и финансовых рынков к американским институтам систематически подрывается. Таким образом, шатдауны используются в китайском дискурсе не только как пример «хаоса» в западной демократии, но и как аргумент в пользу тезиса о том, что модель, основанная на постоянной партийной борьбе и блокировании решений, неспособна к долгосрочному стратегическому планированию – будь то в экономике, торговле или внешней политике.

Японская повестка по этим темам традиционно более мягкая, но в ней тоже ощущается забота о предсказуемости США как главного союзника в сфере безопасности. В крупной японской прессе, такой как «朝日新聞» и «日本経済新聞», обсуждение последнего шатдауна и торговых шагов Вашингтона вплетается в более широкий разговор о том, насколько устойчиво американское лидерство в условиях растущего внутреннего раскола. Японские аналитики обращают внимание на то, что администрация Трампа ведет сразу несколько фронтовых линий в торговле – от затянувшейся «关税战» с Китаем до новой фазы конфликта в рамках североамериканской торговой системы, известного в китаеязычных материалах как «2025–2026年美加墨贸易战». В японских комментариях подчеркивается, что такой стиль – опора на широкие односторонние тарифы, объявляемые в логике «national emergency», – делает США менее надежным партнером даже для союзников, поскольку создает неопределенность для японских экспортеров и инвесторов.

Некоторые японские эксперты проводят параллели между недавней сделкой США–Индия и уже знакомым Токио опытом переговоров с Вашингтоном по вопросам стали, автомобилей, сельхозпродукции. В колонках в политических журналах звучит мотив: «Америка Трампа» предпочитает двусторонние сделки, где может диктовать повестку, а не многосторонние институты вроде ВТО и ТТП. С японской точки зрения это ослабляет общие правила игры в регионе и усиливает конкуренцию за «особые условия» с США, в которую теперь открыто вступает Индия, предлагая в обмен на тарифные уступки геополитические и энергетические бонусы. Для Токио это одновременно вызов и стимул: необходимо укреплять собственные многосторонние инициативы в Индо-Тихоокеанском регионе, чтобы не оказаться в ситуации, когда каждая новая администрация в Вашингтоне пересматривает ранее взятые обязательства.

Объединяющим мотивом во всех трех странах становится не столько отношение к какому-то одному решению Вашингтона, сколько общая картина американской политики как смеси жесткой, иногда импульсивной внешней экономической линии и внутренней политической нестабильности. В Индии на это смотрят через призму прагматизма: как выжать максимум из торговой сделки с США, не сжигая мосты с Москвой и сохраняя пространство для маневра. Китай использует и шатдауны, и тарифные войны, и энергетические сделки как доказательство того, что Вашингтон – не только конкурент, но и источник системных рисков для мировой экономики и правил торговли. Япония скорее тревожится: сможет ли такая Америка оставаться устойчивым якорем безопасности и экономики в регионе, или партнерам придется брать на себя большую долю ответственности за архитектуру порядка.

На этом фоне особенно ценными оказываются голоса тех азиатских комментаторов, которые пытаются выйти за пределы привычного анти‑ или проамериканского шаблона. Индийские авторы, пишущие о сделке с США, напоминают, что «многополярность» – не абстрактный лозунг, а необходимость для таких стран, как Индия, балансировать между конкурентными центрами силы. Китайские экономисты, критикуя тарифную войну Вашингтона, все чаще поднимают вопрос не только о вреде для Китая, но и о том, что цепные эффекты этих шагов бьют по «глобальному Югу», который теряет доступ к дешевому сырью и стабильным рынкам. Японские аналитики, обсуждая шатдауны и тарифные конфликты США, говорят уже не о смене «гегемона», а о неизбежности адаптации союзников к миру, где даже главный партнер может периодически оказываться парализован собственными внутренними противоречиями.

Именно в этой сложной картине, составленной из индийских опасений и надежд, китайских обвинений в гегемонизме и японских тревог за стабильность, сегодня и формируется азиатское восприятие Америки – страны, чья экономическая и военная мощь все еще велика, но чья внутренняя и внешняя политика воспринимается в регионе как все менее предсказуемая.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Германия, Россия и Китай переосмысляют Америку Трампа

Америку сегодня за пределами США обсуждают не как абстрактную «сверхдержаву», а как источник прямых шоков и возможностей. Возвращение Дональда Трампа в Белый дом, разворот Вашингтона на Ближнем Востоке, попытки перезапуска диалога с Москвой и нарастающее технологическое соперничество с Пекином складываются в новый контур, который Германия, Россия и Китай читают каждый по‑своему. Однако сквозь разницу тонов и интересов проступают общие темы: недоверие к американской предсказуемости, тревога за собственную безопасность и одновременно — осознание, что без США ни один крупный кризис не решается.

Первый крупный узел споров и оценок — это стратегический курс Америки при Трампе. В Европе, и особенно в Германии, фигура президента США вновь стала нервной темой внутренней дискуссии о безопасности и суверенитете. В своей недавней правительственной декларации канцлер Фридрих Мерц прямо увязал необходимость «технологической суверенности» Европы с чрезмерной зависимостью от США, признав, что континент слишком долго опирался на американские IT‑платформы и цифровые сервисы. Одновременно Мерц резко раскритиковал Трампа за уничижительные высказывания о роли НАТО в Афганистане и подчеркнул, что для Германии трансатлантический союз остаётся «экзистенциальным» элементом безопасности, даже если Вашингтон ведёт себя всё более капризно. В немецком мейнстриме это двойное чувство — раздражение и зависимость — доминирует: США всё реже воспринимают как «нормативный маяк», но всё ещё видят незаменимым гарантом обороны.

Показательно, что и общественное восприятие в Европе смещается. Свежий опрос, проведённый Европейским советом по международным отношениям, показывает: значительная часть жителей ведущих стран ЕС уже не считает США надёжным союзником и ожидает, что именно Китай, а не Америка, станет главным бенефициаром курса «America First» во втором сроке Трампа. Исследование фиксирует парадокс: чем громче Вашингтон говорит о своём величии, тем сильнее европейцы ощущают, что стратегически мир смещается в сторону Пекина и Азии, а Европу грозит маргинализация, если она не станет самостоятельным центром силы. В Германии это подталкивает к разговорам о «европейском столпе» в НАТО и к более прагматичному, холодному взгляду на Вашингтон.

Во втором крупном сюжете — российско‑американских отношениях — картина ещё более многослойна. С российской точки зрения, год, прошедший после возвращения Трампа, стал временем осторожной «оттепели» без иллюзий. В московских комментариях регулярно вспоминают прошлогоднюю встречу президентов в Анкоридже (в российской прессе её нередко называют «саммитом на Аляске»), о которой политолог Александр Асафов говорит как о переломном моменте: личный контакт лидеров, по его словам, дал ощущение, что Вашингтон и Москва хотя бы снова «слышат» друг друга, пусть ни по авиасообщению, ни по дипломатическому присутствию видимого прогресса пока нет. Аналитики вроде Натальи Цветковой проводят параллели с рейкьявикским саммитом 1986 года, указывая на потенциальное значение этих контактов для будущих договорённостей по контролю над вооружениями — особенно на фоне истекающего в 2026 году срока действия СНВ‑III. Но одновременно со ссылкой на высказывания Трампа о том, что «теперь дело за Зеленским», многие российские и западные наблюдатели фиксируют и другую сторону: риски для Украины, для которой американо‑российский торг может обернуться давлением «согласиться на сделку».

В российском политическом истеблишменте звучит сдержанный оптимизм, тесно переплетённый с подозрением к конгрессу США. Первый зампред комитета Госдумы по международным делам Алексей Чепа подчёркивает, что главное изменение по сравнению с эпохой Байдена — просто появление хоть каких‑то рабочих каналов между Кремлём и Белым домом; по его словам, в Москве слышат от конгрессменов сигналы о готовности к диалогу, но одновременно осознают, что отсутствие контактов двух крупнейших ядерных держав моментально ударит по всей мировой архитектуре. Сенатор Алексей Пушков, напротив, указывает на промежуточные выборы в Конгресс 2026 года как на главный фактор риска: если демократы получат большинство, они, предупреждает он, постараются «реанимировать политику Байдена» в отношении России и Украины, а это может «использовать» нынешнюю осторожную развязку. Российские медиа подчёркивают, что подвижки в отношениях фиксируются не в заявлениях о дружбе, а в плотной, жёсткой, но регулярной коммуникации — будь то переговоры по Украине в Саудовской Аравии и Абу‑Даби, или кулуарные контакты по стратегической стабильности.

При этом общественное мнение в России реагирует на изменения в Вашингтоне тоньше, чем принято думать. Данные «Левада‑центра» показывают: на фоне начавшихся переговоров по урегулированию украинского конфликта и первых шагов Трампа на новом сроке доля россиян, относящихся к США «хорошо», выросла до примерно трети, но большинство всё ещё смотрит на Америку с недоверием или откровенной враждебностью. Интересно, что наиболее положительно к США относится молодёжь до 24 лет, а также те, кто черпает новости из YouTube‑каналов, а не из традиционного ТВ. Для российской аудитории Америка в 2026 году — это не только геополитический соперник, но и неизбежный партнёр, и одновременно — могущественный, но капризный актор, который легко меняет курс в зависимости от внутренней борьбы в Вашингтоне.

Третья линия, вызывающая слияние геополитики и эмоций, — растущее противостояние США и Китая. Здесь взгляды Берлина, Москвы и Пекина существенно расходятся. Германия в новейших дебатах говорит о Китае и США как о двух полюсах давления на европейскую экономику и технологические цепочки. Бывший глава ЕЦБ и экс‑премьер Италии Марио Драги в недавнем выступлении предупредил: мировой экономический порядок в его прежнем виде «мертв», а Европа рискует стать «деиндустриализованной периферией» между американскими и китайскими техногигантами, если не выработает единую стратегию и не усилит собственную оборону и промышленную политику. Эта логика — не антиизмериканская и не антикитайская сама по себе, но подчёркивает, что Германия и ЕС пытаются втиснуться в узкий коридор между двух конкурирующих сверхдержав, реформируя свои цепочки поставок и инфраструктуру 5G–6G так, чтобы не зависеть критически ни от Пекина, ни от Силиконовой долины.

Москва, напротив, смотрит на рост китайско‑американского соперничества как на шанс усилить своё манёвровое пространство. Российские комментаторы всё чаще говорят о «треугольнике» Москва–Пекин–Вашингтон, где Россия старается превратить давление США на Китай в стимул для углубления энергетического, технологического и финансового сотрудничества с Пекином. Одновременно Кремль демонстрирует готовность к точечной кооперации с США там, где интересы совпадают — от контроля над ядерными вооружениями до антиэкстремистской повестки. Такие эпизоды, как американское военное развёртывание в Персидском заливе на фоне беспорядков в Иране и войны на Ближнем Востоке, сопровождаются в российском дискурсе двойственной реакцией: с одной стороны, критикуется линия Вашингтона на «милитаризацию» региона, с другой — признаётся, что без участия США риски для безопасности энергопоставок и российских интересов в регионе только растут.

Но самое сложное, тонкое и, пожалуй, ключевое измерение — это то, как сами китайцы сегодня обсуждают Америку. В официальной плоскости Пекин продолжает повторять мантру о «невмешательстве во внутренние дела» и призывает к «взаимному уважению» с США, особенно в контексте американских выборов и обвинений в возможном иностранном вмешательстве в кампанию. Китайские дипломаты в публичных заявлениях тщательно дистанцируются от любых попыток повлиять на исход голосования и подчёркивают, что американские президентские выборы — «внутреннее дело США», в которое Пекину нет ни интереса, ни намерения вмешиваться. Но под этим спокойным официальным слоем скрывается бурная внутренняя дискуссия — от экспертных кругов до соцсетей.

Исследования китайских и международных учёных, анализирующие миллионы комментариев и коротких видео на Douyin и TikTok, показывают: онлайн‑обсуждение китайско‑американских отношений в Китае колеблется между восхищением экономической и технологической мощью США и обидой на то, что Вашингтон воспринимается как главный тормоз китайского подъёма. Темы санкций против китайских технологических компаний, ограничения экспорта чипов и давления на Huawei и другие фирмы вызывают всплески негативных эмоций, тогда как сюжеты о китайско‑американском научном сотрудничестве или о студентах в американских университетах часто окрашены более положительно. Важная деталь: тональность этих обсуждений сильно зависит от региона и уровня благосостояния — в богатых прибрежных провинциях, как показывают данные, отношение к США заметно более прагматичное и менее идеологизированное, чем в бедных внутренних регионах.

При этом в академической и технологической среде Китая обсуждают ещё одну мало заметную стороннему наблюдателю линию американского влияния — культурно‑ценностную. Недавнее исследование группы учёных показало, что даже крупные китайские языковые модели, «обученные в Китае», при прохождении тестов на ценности и моральные установки демонстрируют ответы, гораздо ближе к средним установкам американцев, чем к усреднённым позициям китайской выборки. Авторы делают вывод, что глобальное доминирование англоязычных данных и западных текстов формирует «мягкое» американское влияние даже там, где формально речь идёт о китайских технологиях. В китайском экспертном сообществе это рождает тревожные вопросы: как защищать собственные ценностные ориентиры в эпоху, когда инфраструктура ИИ и интернета до сих пор во многом калибруется по американским стандартам и контенту.

На этом фоне новый виток американо‑китайского соперничества в области безопасности и высоких технологий воспринимается в Германии, России и Китае по‑разному, но объединён тремя мотивами. Во‑первых, повсюду признаётся, что технологическая гонка — это не только про чипы, но и про нормы, стандарты и ценности, которые будут «вшиты» в глобальную цифровую среду. В Берлине говорят о риске оказаться «цифровой колонией» либо у США, либо у Китая, в Пекине — о недопустимости доминирования американских платформ и стандартов, в Москве — о необходимости выстраивать собственные суверенные решения, опираясь и на китайские, и на западные наработки, но не попадая в зависимость ни от одной из сторон.

Во‑вторых, становятся явными пределы американского влияния. Если ещё несколько лет назад и в Европе, и в Восточной Азии общий вопрос звучал как «что будет, если США уйдут?», то теперь всё чаще формулируется иначе: «что будет, если США останутся, но будут действовать исключительно в своём узком интересе, игнорируя союзников и партнёров?». Слова Драги о «смерти» прежнего миропорядка, зависевшего от американской гарантии безопасности и открытых рынков, перекликаются с российскими и китайскими тезисами о наступлении эпохи «пост‑Запада», где ни одна держава, включая США, не может навязать свою волю другим без жёсткого сопротивления.

Наконец, в‑третьих, всё три страны — и Германия, и Россия, и Китай — в своих спорах об Америке неизбежно обсуждают самих себя. Немецкая тревога о зависимости от США в цифровой сфере — это одновременно признание собственных провалов в инновациях. Российские разговоры о капризности Вашингтона и «американской непредсказуемости» — это и способ оправдать ставку на Восток, и попытка найти для России пространство между конкурирующими гегемонами. Китайские дебаты о «американизации» искусственного интеллекта и о вмешательстве США в технологические цепочки — это часть более широкой дискуссии о том, как сочетать открытость миру с жёстким контролем над внутренним информационным пространством.

Если смотреть из Вашингтона, все эти разговоры могут показаться лишь фоном к большой игре. Но именно в этом фоне и формируются решения: будет ли Германия идти на дорогостоящую стратегическую автономию, насколько далеко Россия готова зайти в союзе с Китаем, и как Пекин будет дозировать конфронтацию с США, чтобы не подорвать собственный экономический рост. Для читателя, ориентирующегося только на американские медиа, многие из этих нюансов остаются за кадром. Однако мир 2026 года всё меньше вращается вокруг того, «что Америка думает о других», и всё больше — вокруг того, как другие учатся думать об Америке и действовать, исходя из собственных интересов, а не из ожиданий Вашингтона.

❮ ❯

Мир сквозь призму Вашингтона: как Япония, Китай и Бразилия сегодня спорят об Америке Трампа

Со сменой администрации в Вашингтоне и вторым сроком Дональда Трампа Соединённые Штаты вновь стали главным внешнеполитическим референтом и раздражителем одновременно. В Токио, Пекине и Бразилиа обсуждают уже не абстрактный «американский век», а весьма конкретный набор решений: усиление тарифных войн, жёсткий пересмотр союзнических обязательств, новая линия в отношении Китая и очередной виток вовлечённости США на Ближнем Востоке. Сквозь эти темы каждое общество проговаривает собственные страхи и надежды: японцы — судьбу системы безопасности в Восточной Азии, китайцы — структуру мировой экономической власти, бразильцы — баланс между США и региональной автономией Латинской Америки.

Особенно заметно, что локальные дискуссии в трёх странах всё меньше похожи на простой пересказ англоязычной повестки. В Китае США — это прежде всего «глобальный источник нестабильности» в торговле и технологиях; в Японии — незаменимый, но всё менее предсказуемый гарант безопасности; в Бразилии — важный, но не единственный полюс в многополярном мире, где Пекин постепенно догоняет Вашингтон по влиянию.

Один из центральных сюжетов, который объединяет Китай, Бразилию и в меньшей степени Японию, — эволюция американо-китайского противостояния при Трампе-2. В Китае это рассматривается через призму системной «фрикции» в науке и технологиях: исследователи анализируют, как экспортные ограничения и контроль инвестиций бьют по трансграничным потокам знаний и патентов. В одной из свежих академических работ о «научно‑технических трениях КНР и США» авторы, используя данные о заявках на изобретения и машинное обучение, показывают, что негативный эффект особенно силён там, где технологический разрыв между двумя странами минимален и где США традиционно концентрируют свои сильнейшие компетенции.(arxiv.org)

Но академический язык в Китае быстро переводится на политический. На фоне нового пакета американских пошлин против китайских товаров, обоснованного в Вашингтоне борьбой с фентанилом, китайские официальные лица описывают стратегию США как «关税战» — «тарифную войну» и пример «霸权逻辑» — логики гегемона. В одной из программных статей китайский дипломат обвиняет США в злоупотреблении предлогами национальной безопасности и использовании гуманитарной темы наркотиков для прикрытия протекционизма, указывая, что Китай, напротив, первым в мире ввёл комплексный контроль над фентаниловыми веществами.(mfa.gov.cn) Через эту оптику американская политика видится не просто как набор экономических мер, а как попытка сохранить убывающую гегемонию за счёт реструктуризации глобальных цепочек добавленной стоимости.

Пекинское экспертное сообщество параллельно внимательно читает и сами американские аналитические отчёты о курсе Трампа. В китайском медиапространстве активно пересказывают свежий доклад Брукингского института об одном годе реализации «новой стратегии в отношении Китая» во второй администрации Трампа. В китайской переработке этот текст звучит как признание: амбиции Вашингтона по «восстановлению глобального лидерства», «снижению стратегической зависимости от Китая» и «укреплению доминирования в ИИ» далеко опережают реальные результаты; ключевая проблема — в отсутствии последовательности и доверия к американской политике даже среди союзников.(sohu.com) Для китайских комментаторов это удобное доказательство тезиса о том, что США утратили способность задавать устойчивую повестку мира.

В Народном Китае это противостояние с США всё чаще увязывают с более широкой картиной «расслоения Запада»: ростом разногласий между Вашингтоном и Европой, появлением трений по вопросам арктических территорий, ключевых минералов и роли НАТО. В одном из аналитических обзоров по глобальной геополитике подчёркивается, что американская администрация Трампа активно продвигает диверсификацию поставок критически важных минералов, параллельно усиливая давление на Китай в цепочках поставок.(qiia.org) Здесь США предстают как страна, пытающаяся в одностороннем порядке переписать правила мировой экономики, а Китай — как вынужденный защитник многосторонности. Любопытно, что в китайских текстах часто добавляется: агрессивность Трампа по отношению к НАТО и Евросоюзу в каком‑то смысле «облегчает внешнее давление» на КНР, поскольку отвлекает ресурсы и политическое внимание Вашингтона.

На этом фоне бразильская дискуссия рисует совсем другой ракурс американо-китайского соперничества. В крупнейших СМИ США чаще всего появляются на стыке двух тем: американских президентских выборов и внешней экономической политики Вашингтона, влияющей на глобальные рынки, а значит — на Бразилию как страну‑экспортёра сырья и агропродукции. В бразильской прессе регулярно публикуются опросы по рейтингу Трампа и его соперников, и аналитика вокруг них редко ограничивается американской «лошадиной гонкой». Так, заметное внимание привлекла серия опросов, где Трамп опережает Байдена по намерениям голосовать; местные аналитики читают в этом сигнал не только о возможном возвращении более протекционистской и непредсказуемой экономической политики, но и о продолжении жёсткого курса в отношении Китая, который теперь для Бразилии — главный торговый партнёр.(cnnbrasil.com.br)

Бразильские колумнисты часто противопоставляют американский подход к Китаю — с санкциями, ограничениями и риторикой «стратегического соперничества» — собственной попытке Бразилии выстроить «прагматичный плюрализм»: одновременно углублять экономическое сотрудничество с Пекином, поддерживать диалог с Вашингтоном и продвигать интеграцию в рамках Глобального Юга. Но при этом никто не питает иллюзий: любой новый виток американо‑китайской конфронтации сказывается на ценах на сырьё, доступе к иностранным инвестициям и возможности Бразилии выступать самостоятельным игроком. В этом смысле США в бразильском дискурсе — не только политический субъект, но и гигантский внешний шок для экономики.

В научных и деловых кругах Бразилии идёт собственная рефлексия над тем, что означают для страны американские стратегии «декитайзации» цепочек поставок. Переводя это на местный контекст, обсуждают, может ли Бразилия стать одним из выгодоприобретателей перераспределения производств, или же Трампова политика, наоборот, приведёт к закреплению периферийного статуса как поставщика сырья под давлением всё более жёстких американских торговых барьеров. Здесь Китай начинает рассматриваться не только как экономический партнёр, но и как контрбаланс американскому влиянию в регионе.

Если в Китае и Бразилии тема американо‑китайского конфликта накрывает почти все разговоры об США, то японская повестка заметно более «традиционна»: безопасность, альянсы, роль Вашингтона в Азии и на Ближнем Востоке. На первый план выходит то, как администрация Трампа перестраивает союзническую архитектуру. Китайские исследователи уже подробно описывают угрозы Трампа выйти из НАТО, если европейские союзники «не заплатят по счетам», и требования поднять оборонные расходы до 5% ВВП.(rmlt.com.cn) В японском контексте это прямо транслируется в тревогу: если США настолько жёстко давят на европейцев, то какие условия могут быть предъявлены Токио по линии двустороннего договора безопасности? Японские обозреватели в ведущих изданиях указывают, что «натовская логика транзакционности» может быть рано или поздно перенесена и на Восточную Азию.

На этом фоне японские комментарии о США окрашены двойственностью. С одной стороны, американское военное присутствие в регионе, включая базирование сил в Японии, рассматривается как незаменимый фактор сдерживания Китая и Северной Кореи. С другой — всё более непоследовательная линия Вашингтона в других регионах мира, прежде всего на Ближнем Востоке, подрывает доверие к стратегической предсказуемости США. Симптоматичен здесь не только англоязычный, но и японский пересказ европейских оценок: в редакционной статье французской газеты Le Monde отмечается, что США вновь «обещают вытащить себя из ближневосточных трясин, но продолжают увязать по колено», указывая на противоречивую линию Трампа по Ирану и его неспособность действительно сократить военное вовлечение в регионе.(lemonde.fr)

Для японских аналитиков это не просто очередная европейская жалоба: в Токио видят, что чем больше Вашингтон отвлекается на Ближний Восток и европейские кризисы, тем меньше у него ресурсов и внимания для устойчивой политики сдерживания в Индо‑Тихоокеанском регионе. В одном из недавних обзоров по глобальным тенденциям, подготовленном китайским исследовательским центром, прямо говорится: новая повестка Давосского форума, где США пытаются сочетать «разрыв глобальных правил» с управлением ИИ, накладывается на споры вокруг Гренландии, канадской стратегической автономии и расширения НАТО, и всё это означает, что Америка объективно распыляется между несколькими фронтами.(qiia.org) Для японских экспертов это повод всерьёз обсуждать, насколько Токио должен наращивать собственный военный и технологический потенциал, чтобы не оказаться заложником изменения приоритетов в Вашингтоне.

Интересно, что в трёх странах по‑разному воспринимается внутренняя политическая динамика США. В Бразилии её часто редуцируют к привычной схеме «Трамп против Байдена» и борьбе популизма с истеблишментом, что легко ложится на местные сюжеты. В Китае же внутренняя американская поляризация читается прежде всего как признак структурного кризиса западной демократии и ослабления «глобальной управляемости». Там с интересом цитируют американских экспертов, признающих, что резкая смена курсов от Обамы к Трампу, от Трампа к Байдену и вновь к Трампу делает США ненадёжным партнёром даже для традиционных союзников, подрывая доверие к любым долгосрочным обязательствам.(sohu.com)

Японская пресса традиционно более сдержанна в оценках американской внутренней политики, но и там звучит мотив усталости от постоянных качелей в Белом доме. В экспертных колонках проводят параллели между волной изоляционистских настроений в США и историческими периодами, когда Вашингтон отходил от активного участия в делах мира, что всегда приводило к вакууму силы и росту нестабильности — особенно в Европе и Азии. Но, в отличие от Китая, японские авторы гораздо осторожнее в суждениях о «закате Америки», указывая, что ни одна другая держава пока не обладает сопоставимой совокупной мощью и сетью союзов.

Во всех трёх странах США служат также зеркалом для внутренних дискуссий. В Китае американская технологическая политика — повод говорить о необходимости ускоренного импортозамещения, о критической важности базовых научных исследований и о создании независимой экосистемы искусственного интеллекта. Речь уже не только о защите от санкций, но и о попытке превратить внешнее давление в стимул для собственного научно‑технического рывка, что видно и по всплеску интереса к роботизации, квантовым технологиям и полупроводникам в политической риторике.(arxiv.org)

В Бразилии американский опыт — одновременно пример и антипример. Публичные интеллектуалы спорят о том, насколько допустимо копировать элементы американской модели — от независимости судебной системы до жёсткой правоохранительной практики — и где эта модель приводит к социальным перекосам и радикализации. Дебаты о роли Верховного суда США в балансировании ветвей власти считываются через бразильские споры о политизации собственной судебной системы; американская дискуссия о миграции и расовом неравенстве помогает осмыслять местные конфликты вокруг бедности, полицейского насилия и границ допустимого протеста.

Япония, напротив, видит в США прежде всего технологический и культурный ориентир. Даже критикуя непоследовательность внешней политики Вашингтона, японские колумнисты продолжают рассуждать о том, как сотрудничество с американскими компаниями в сфере ИИ, оборонных технологий и энергетики может стать опорой для собственной стратегии «нового капитализма» и демографической трансформации. Но одновременно всё громче звучит мысль, что альянс с США нельзя больше воспринимать как нечто само собой разумеющееся: его нужно постоянно «подтверждать» через рост оборонных расходов, участие в американских инициативах и готовность разделять бремя рисков в регионе.

Во всех этих дискуссиях есть один общий мотив, который редко слышен в самой Америке: усталость от постоянной необходимости «подстраиваться под Вашингтон». Для Китая это подстройка через вынужденную перестройку экономики и технологий; для Бразилии — через гибкое лавирование между двумя гигантами; для Японии — через мучительный баланс между зависимостью и автономией в сфере безопасности.

И всё же, несмотря на нарастающую критику и растущую конкуренцию, ни одна из трёх стран не пишет Соединённые Штаты из мировой истории. Наоборот, Китай, Япония и Бразилия в своих спорах лишь подтверждают: мир всё ещё живёт в эпоху, когда решения в Вашингтоне запускают цепные реакции на всех континентах. Просто теперь эти реакции всё чаще оформляются в самостоятельные, а не производные от американской оптики нарративы — и именно в этом состоит главное сдвижение в международном восприятии США сегодня.

❮ ❯

«Мир между зависимостью и усталостью: как Саудовская Аравия, Германия и Южная Корея сегодня спорят об...

Когда смотреть на Соединённые Штаты из Эр‑Рияда, Берлина или Сеула, в фокус попадают не одни и те же вещи, но набор тем удивительно перекликается. В середине зимы 2026 года США одновременно воспринимаются как незаменимый военный гарант, раздражающий гегемон, непредсказуемый президентский двор и страна, чьи внутренние конфликты всё чаще становятся внешним фактором. В саудовской, немецкой и южнокорейской дискуссиях о Вашингтоне сейчас особенно заметны три крупные линии: безопасность и военная зависимость, сдвиг глобального баланса в сторону Азии и Китая, а также растущая тревога по поводу внутренней нестабильности и радикализации в самих США. Поверх этого накладываются острая повестка вокруг Ирана и Ближнего Востока и ожидание, чего именно Америка хочет от своих союзников – и что союзники больше не готовы безоговорочно принимать.

Первая линия – жёстко‑прагматичный разговор о безопасности, где США остаются центром, но уже не единственным столпом. Самый резкий, хотя и двойственный, тон слышен из Саудовской Аравии. Там Вашингтон одновременно критикуют, боятся его слабости и продолжают рассматривать как ключевого военного партнёра. Недавняя утечка о закрытой беседе саудовского министра обороны принца Халида бин Салмана в Вашингтоне показала, насколько сильно королевство нервничает по поводу Ирана: по данным Axios, он предупреждал, что если президент Дональд Трамп не реализует свои угрозы в отношении Тегерана, это «подбодрит режим» и укрепит уверенность иранского руководства в безнаказанности.(axios.com) Этот частный, гораздо более «ястребиный» тон контрастирует с официальными саудовскими призывами к сдержанности в регионе, которые подхватывали и арабские СМИ, опасающиеся прямого американо‑иранского столкновения и ударов по нефтяной инфраструктуре.(apnews.com)

При этом саудовская политическая элита публично подчеркивает «общую с США визию стабильного Ближнего Востока» – формулировка, недавно вновь прозвучавшая в сообщении кабинета министров по итогам визита наследного принца Мухаммеда бин Салмана в США. В заявлении подчёркивалось укрепление стратегического партнёрства и координации по региональным вопросам.(saudigazette.com.sa) Эту линию официального единства подпитывают и крупные оборонные контракты: администрация Трампа одобрила потенциальные продажи Эр‑Рияду партии ракет‑перехватчиков Patriot PAC‑3 на сумму около 9 млрд долларов – шаг, который в саудовской прессе трактуют как подтверждение, что США по‑прежнему готовы быть зонтиком против Ирана и йеменских хуситов.(wsj.com)

Германская дискуссия о безопасности строится на другом эмоциональном фоне, но вокруг той же оси зависимости. Влиятельные немецкие медиа в последние недели разбирают, до какой степени бундесвер «завяз» на американских технологиях: истребители F‑35 с критически важным программным обеспечением, противолодочные самолёты P‑8A Poseidon, противоракеты Patriot, морские системы вооружения, а в перспективе – и целый пакет американских дальнобойных средств, включая гиперзвуковой комплекс Dark Eagle, которые стороны договорились разместить в Германии с 2026 года. Всё это создаёт ситуацию, при которой без регулярных обновлений и решений из Вашингтона значительная часть немецкой обороны попросту не будет работать.(zeit.de)

Отсюда и нервное звучание дискуссий вокруг новой американской стратегии национальной безопасности, где Вашингтон фактически требует от европейцев взять на себя «основную ответственность» за свою защиту, одновременно упрекая их в упадке демократии и неэффективной миграционной политике. Немецкий министр иностранных дел Йоханн Вадефуль был вынужден публично уверять, что США «чётко стоят за НАТО» и что ядерный зонтик продолжает «ежедневно обеспечивать нашу политическую дееспособность», хотя некоторые формулировки американского документа в Берлине называют «неприемлемыми».(zeit.de) На этом фоне канцлер Фридрих Мерц в программной речи об иностранной политике потребовал, чтобы Европа «заговорила языком Machtpolitik» – политики силы – и показал эпизод с попыткой Трампа добиться фактической аннексии Гренландии как момент «обретения самоуважения» Европой, сумевшей дать жёсткий ответ и отбить и территориальные притязания, и угрозы пошлинами.(welt.de)

Южнокорейская дебата о безопасности менее громкая, но здесь американский фактор буквально экзистенциален. Смена администраций в Вашингтоне и разговоры о возможном сокращении обязательств США в Азии уже несколько лет подпитывают в Сеуле одновременно и страх, и идею «суверенной опоры» – от собственных ракетных программ до периодически всплывающих дискуссий о возможности южнокорейского ядерного оружия. Для корейских комментаторов эпизоды вроде американо‑германского конфликта вокруг Гренландии или угроз Трампа «наказать» Европу тарифами служат напоминанием: союзник, который сегодня обеспечивает безопасность, завтра может начать торговаться по геополитическим вопросам в привычной для бизнесмена логике сделки.

Вторая сквозная тема – изменение глобального центра тяжести и то, как это меняет отношение к США. В Саудовской Аравии ещё до нынешней волны напряжённости с Ираном публиковались опросы, показывавшие, что для общественного мнения Китай стал более желанным партнёром, чем Америка: большинство респондентов называли хорошие отношения с Пекином «важными» для королевства, в то время как США по степени приоритетности заметно отставали, причём примерно две трети опрошенных соглашались с тезисом, что «сейчас на США полагаться нельзя, и нужно больше смотреть на такие страны, как Китай и Россия, как на партнёров».(washingtoninstitute.org) При этом официальные саудовские авторы, такие как бывший дипломат Фахд Назир, в англо‑ и арабоязычных колонках настойчиво убеждали западную аудиторию, что между Саудовской Аравией и США теперь существуют не только общие интересы, но и «общие ценности» – от религиозной терпимости до реформ в сфере прав женщин, реализуемых в русле «Видения‑2030», и что именно это делает двусторонний союз устойчивым.(washingtoninstitute.org)

Немецкая пресса, в свою очередь, всё чаще обсуждает, как меняется роль Америки на геоэкономическом поле. На фоне вялого европейского роста и предсказываемого замедления американской экономики до примерно 1,5 % в 2026 году, отдельные немецкие исследовательские центры прогнозируют, что в ближайший год‑два темпы роста ФРГ могут даже ненадолго обогнать США – не за счёт немецкого рывка, а благодаря общей нормализации после рецессии и охлаждения американского цикла.(handelsblatt.com) Это подхватывается как аргумент в пользу того, что Европе пора избавляться от комплекса младшего партнёра и выстраивать более автономную экономическую и технологическую позицию, в том числе в отношениях с Китаем. Показателен тон германских комментариев к визиту британского премьера Кейра Стармера в Пекин: это «оттепель» в китайско‑британских отношениях описывается как часть более широкой тенденции, в рамках которой европейские столицы ищут баланс между Китаем и всё более конфликтной линией Вашингтона, желая снизить стратегическую и экономическую зависимость от США.(welt.de)

Для южнокорейской аудитории тема смещения центра тяжести ещё острее. Здесь соседство с Китаем и КНДР делает любое американско‑китайское обострение конкретным риском, а не теоретическим спором. На корейских страницах внешнеполитических институтов США всё чаще описываются как сила, толкающая регион к «новой холодной войне» вокруг технологий, полупроводников и военных блоков, тогда как значительная часть бизнеса и экспертного сообщества предпочла бы более гибкий баланс между американским рынком и китайским производственным пространством. Поэтому внимательный читатель корейской прессы увидит одновременно статьи, требующие от Вашингтона жёсткости по отношению к Пхеньяну, и тексты, предупреждающие, что безответственная эскалация между США и Китаем может ударить по корейской экономике сильнее, чем по американской или китайской.

Третья линия, объединяющая три страны, – растущая озабоченность внутренним состоянием самой Америки. Саудийская пресса традиционно аккуратно пишет о внутренних делах США, но в последние годы больше внимания уделяется вопросам, которые напрямую связаны с региональной и исламской повесткой: рост исламофобии, споры о миграционной политике, массовые протесты. Недавние репортажи в панарабских медиа о деле Рене Ники Гуд, 37‑летней американки, погибшей в ходе операции миграционной службы ICE в Миннесоте в январе 2026 года, преподносятся как пример того, как агрессивное применение силовых полномочий внутри США способно разрушать общественное доверие и провоцировать массовые протесты, включая столкновение федеральной власти с местными «городами‑убежищами», отказывающимися сотрудничать с иммиграционными агентами.(aawsat.com) Для многих ближневосточных комментаторов это парадокс: страна, которая десятилетиями поучала регион по поводу прав человека, сама борется с протестами из‑за убийства гражданки своими силовиками.

В Германии внимание к американской внутренней политике традиционно очень высоко, но теперь оно окрашено в более тревожные тона. О первой и второй администрациях Трампа пишут как о факторах, подрывающих предсказуемость союзника – то, что раньше считалось фундаментальным преимуществом США. Новая стратегия национальной безопасности США, обвиняющая Европу в деградации демократических стандартов, в Берлине была воспринята не только как попытка давления, но и как симптом того, что американская политическая элита всё больше смотрит на мир через призму внутренней культурной войны – экспортируя её и на союзников.(zeit.de) В немецких комментариях регулярно всплывает и тема нарастающей поляризации в США, риска политического насилия и того, насколько надёжно в таких условиях американское руководство способно принимать долгосрочные стратегические решения. При этом внутри этих же текстов звучит и другая нота: несмотря на всё это, именно американский ядерный щит и военные базы в Европе до сих пор сдерживают Москву.

Южнокорейские наблюдатели к американской внутренней драме относятся менее эмоционально, но куда более утилитарно. Для них вопрос звучит так: насколько устойчива американская демократия и как это отразится на договорных обязательствах перед союзниками? В корейских аналитических обзорах вспоминают эпизоды вроде захвата Капитолия в 2021 году или периодические тупики вокруг бюджета и госдолга не как моральный урок, а как напоминание о том, что даже сверхдержаву могут парализовать её собственные внутренние конфликты – и тогда азиатские союзники должны быть готовы к временам, когда помощь или внимание Вашингтона окажутся недоступны.

Отдельным, но сквозным сюжетом остаётся Иран и возможная американская интервенция. Турецкая, российская и арабская пресса, на которую ссылаются немецкие обзоры международной печати, в последние дни активно обсуждала сценарий военного удара США по Ирану. Турецкая Cumhuriyet прямо утверждает, что при нынешнем характере иранского режима единственной реальной опцией смены системы остаётся внешняя интервенция, сравнивая это с разгромом нацистской Германии силами СССР, США и Британии и с вмешательством в Боснии и Сербии в 1990‑е годы. Российская «Независимая газета», опираясь на утечки из закрытых диалогов, указывает, что представители Саудовской Аравии в частных беседах с американцами выражают опасения: если Трамп так и не реализует свои угрозы, это лишь укрепит иранское руководство.(deutschlandfunk.de) Для саудийской аудитории это подтверждение амбивалентности: публично королевство против эскалации, но в тени именно жёсткая американская линия на Иран воспринимается как жизненно важная страховка.

В Германии же возможная операция США против Ирана просматривается сквозь призму уже знакомых дилемм: с одной стороны, Берлин не заинтересован ни в ядерном Иране, ни в взрывной дестабилизации региона; с другой – память о войне в Ираке и ливийской кампании делает любую американскую «смену режима» крайне непопулярной идеей. Немецкие комментаторы в этот раз гораздо больше пишут о рисках для европейской энергетической безопасности, о возможном росте миграции и о том, как США в любой момент могут вынудить своих союзников «поддержать операцию», используя зависимость по линии безопасности.

Наконец, есть и более мягкая, но тоже объединяющая три страны линия – культурно‑символическая. В немецкой и корейской прессе заметно внимание к грядущему 250‑летию независимости США летом 2026 года и чемпионату мира по футболу, который примут США, Канада и Мексика. Осмысление американской истории как истории сначала антиколониальной, а затем – имперской силы помогает многим европейским и азиатским авторам выстраивать параллели с нынешним положением дел: страна, которая когда‑то боролась против «отдалённой монархии», теперь сама воспринимается многими союзниками как отдалённый центр власти, вмешивающийся в их внутренние дела.(bpb.de) Для части саудийской и корейской аудитории, особенно молодежной, Америка по‑прежнему остаётся прежде всего источником поп‑культуры, технологий и образования; но даже эти голоса всё чаще сочетают восхищение с критикой – от расовой политики до отношения к мусульманским сообществам.

В итоге сквозной мотив во всех трёх странах один и тот же: мир устал от монополии США, но по‑прежнему не готов обходиться без американской военной и экономической мощи. В Эр‑Рияде рассчитывают на американские ракеты и дипломатическое прикрытие, одновременно выстраивая мосты к Пекину и Москве и усиливая антиизраильскую риторику в медиапространстве, что затрудняет реализацию американских проектов по нормализации с Израилем.(wsj.com) В Берлине полемизируют с Вашингтоном по поводу демократии, миграции и Гренландии, но продолжают закупать американские самолёты и ракеты и наращивать участие в натовских операциях, включая новую миссию в Арктике, разработанную во многом для того, чтобы «успокоить» Трампа.(welt.de) В Сеуле тревожно всматриваются и в Пекин, и в Вашингтон, пытаясь не оказаться раздавленными между «новой холодной войной» и непредсказуемостью американской внутренней политики.

Общий сдвиг состоит не в том, что мир отворачивается от США, а в том, что всё больше столиц мыслят в категориях «многовекторности» – даже такие традиционные опоры Вашингтона, как Саудовская Аравия и Германия. Америка остаётся главным игроком, но больше не единственным арбитром. И именно в том, как США отнесутся к этим новым ожиданиям более равноправного, менее иерархичного мира, сегодня внимательнее всего вслушиваются в Эр‑Рияде, Берлине и Сеуле.

❮ ❯

Вашингтон между войной и технологией: как Турция, Украина и Германия спорят о роли США

Сегодня обсуждение США в Анкаре, Киеве и Берлине удивительно сходится вокруг трёх тем: войны и мира в Украине, характера новой администрации Дональда Трампа и её лозунга «America First», а также растущей технологической и политической зависимости Европы от Вашингтона. Но в каждой стране эти мотивы звучат по‑своему: для Турции США — партнёр и рискованный архитектор мирного процесса; для Украины — одновременно спасательный круг и источник жёсткого давления; для Германии — необходимый, но всё более проблемный центр притяжения, от которого хочется стать автономнее, не порвав союз.

Первый крупный мотив — мирное урегулирование войны в Украине под эгидой США. Турецкие аналитики в русско‑ и туркоязычных изданиях подчёркивают, что именно взаимодействие Анкары и Вашингтона позволило в 2025 году не дать переговорному треку окончательно умереть. В обзоре агентства Anadolu говорится, что в 2025‑м «благодаря инициативам Турции и США удалось предотвратить полный срыв переговорных каналов», а стамбульские раунды переговоров принесли конкретные результаты по гуманитарным вопросам вроде обмена пленными и телами погибших. В той же публикации подчёркивается, что основные, принципиальные вопросы — территория, статус отдельных зон, в том числе вокруг Запорожской АЭС, — отложены уже на 2026 год, и именно здесь «американский план мира» становится предметом споров и ожиданий в турецкой прессе. Турецкие комментаторы видят в этом плане одновременно шанс для Анкары усилить роль «незаменимого посредника» и риск оказаться заложником жёсткого, дедлайнового стиля Вашингтона, который может игнорировать долгосрочные региональные интересы Турции. Так, в аналитическом материале Харбергского центра о саммите Турция–США подчёркивается, что между Анкарой и Вашингтоном возникло «декларативное согласие» по ключевым формулировкам, но «практический тупик» в части того, кто и как будет гарантировать безопасность после возможного перемирия, а также в вопросах сирийского и черноморского контуров политики США.

На украинской стороне центр тяжести дискуссий о США смещён с самой войны на внутреннюю политику Вашингтона и её прямое влияние на фронт. Комментаторы открыто пишут, что 2026‑й станет годом, когда «Украина превращается в часть американских выборов». В колонке Вадима Денисенко на сайте Dumka.Media США описываются как поле битвы между сторонниками жёстких санкций против России и теми, кто хочет «закрыть украинский вопрос до ноября 2026‑го», чтобы продемонстрировать избирателю некий «быстрый мир». Автор отмечает, что новые санкции Трампа против России стали «спусковым крючком», который закрепляет украинскую тему в повестке кампании, и обращает внимание на то, как быстро после их введения сенатор‑республиканец Линдси Грэм встретился с украинским послом Ольгой Стефанишиной — сигнал того, что Киев пытается встроиться в новую архитектуру «антироссийской законодательной архитектуры», завязанной на республиканский истеблишмент.

Другие украинские обозреватели смотрят на те же процессы значительно мрачнее. В авторской колонке на Focus.ua политический аналитик Владислав Смирнов предупреждает, что 2026 год «станет для Украины очень тяжёлым», а ключевая проблема — сам Дональд Трамп, под чьей властью Украина фактически оказалась. Смирнов описывает стиль нынешнего Белого дома как «логику давления», в которой дедлайны превращают сложные моральные вопросы в «простые решения, которые надо принять сегодня», а условная поддержка используется как рычаг. Такой портрет американской политики порождает в Киеве фундаментальное чувство уязвимости: поддержка по‑прежнему жизненна — свежий пример тому оборонный бюджет США на 2026 год, где прямо прописаны 500 млн долларов в помощь Украине, о чём писали украинские СМИ со ссылкой на материалы Bloomberg, — но она всё больше воспринимается как инструмент внутриполитической игры Вашингтона, а не как устойчивая стратегия.

Эта двойственность — зависимость и недоверие — звучит и в более умеренных колумнистских текстах. Политический обозреватель Александр Радчук в «Слово і Діло» в статье «После эры “America First”: как изменятся отношения Украины и США в 2026 году» связывает будущее двусторонних отношений не только с персоналией президента, но и с общим инстинктом американской политики к самоцентризму. Он напоминает, что на этой неделе в Вашингтоне пройдёт уже пятая «Украинская неделя», приуроченная к 250‑летию независимости США, с участием Национального молитвенного завтрака и международного саммита по свободе вероисповедания, где соберутся высокопоставленные американские чиновники и законодатели. Для Радчука это одновременно знак институционализации украинской темы в Вашингтоне и свидетельство того, что Киев должен постоянно «поддерживать интерес» американской элиты и общества к своей повестке, иначе приоритеты могут быстро сместиться к внутренним вопросам — протестам против жёсткой миграционной политики или межпартийной борьбе.

Во второй крупной теме — общем образе США и новой администрации — тональность трёх стран расходится ещё сильнее. В украинских материалах Трамп почти всегда описывается через призму ценностного разрыва. Смирнов говорит о «президенте США, который не обременён моральными ценностями и стремлением к справедливости» и для которого «унижение партнёра» — рабочий инструмент. Это не просто критика конкретного лидера: за ней стоит страх, что для Вашингтона Украина — переменная величина, подлежащая торгу, если это поможет выиграть внутреннюю политическую партию.

В Турции к Дональду Трампу относятся более прагматично. Турецкие аналитики подчёркивают, что возвращение в Белый дом политика, с которым Анкара уже имела дело, открывает окно для «перепрошивки» двусторонней повестки: от сделки по F‑16 до новой конфигурации в Сирии и на Чёрном море. В материале Харбергского центра отмечается, что Эрдоган «долго стремился» к полноценному саммиту с Трампом, и первая встреча после 2019 года воспринимается как шанс обновить личный канал связи, столь важный для турецкой дипломатии. Но одновременно автор предупреждает: согласие по риторике — например, по необходимости «быстрого мира» в Украине — скрывает глубокие расхождения в понимании того, какой должна быть архитектура безопасности после такого мира и насколько США готовы учитывать турецкие «красные линии» по курдскому вопросу и сирийской границе. Здесь американский лозунг «America First» не критикуется как аморальный, но рассматривается как данность, с которой нужно уметь торговаться.

В Германии фокус смещён от личности президента к структурной зависимости Европы от США — прежде всего технологической и оборонной. Показательной стала правительственная декларация канцлера Фридриха Мерца в Бундестаге, широко цитируемая в немецкой прессе. В материале Bild под заголовком «Europa braucht den Schock von außen!» Мерц говорит, что Германия «слишком долго полагалась на других» в ключевых технологиях и что правительство готовит меры по снижению зависимостей, «в которые мы за последние годы и десятилетия вошли слишком легкомысленно». Вопрос звучит предельно утилитарно: что произойдёт, если американская администрация в условиях международного давления решит ограничить доступ Европы к критическим технологиям — от облачных сервисов до ИИ‑платформ? Мерц призывает использовать этот риск как «шок, который продвигает Европу вперёд», говоря о необходимости «технологического суверенитета». При этом он жёстко критикует президента Трампа за уничижительные высказывания о натовской миссии в Афганистане и одновременно подчёркивает незаменимость трансатлантического союза для безопасности Германии.

Из этих немецких дискуссий вырастает третий крупный мотив — попытка совместить стратегическую автономию с сохранением НАТО‑центристской архитектуры. С одной стороны, Берлин обеспокоен непредсказуемостью Вашингтона: если Белый дом готов публично обесценивать многолетние натовские миссии и ставить под вопрос автоматичность коллективной обороны, то можно ли полагаться на США как на гарант последнего уровня? С другой — никто из серьёзных игроков в Германии пока не предлагает радикальный разрыв. Речь идёт скорее о диверсификации рисков: о развитии европейских оборонных инициатив и о том самом технологическом суверенитете как о страховке на случай очередного «шока» из Вашингтона.

Турецкая перспектива на эти немецкие тревоги косвенно отражается в региональных комментариях о треугольнике Турция–США–ЕС. В ряде аналитических обзоров подчёркивается, что внутриполитическое противостояние в Турции вскрывает новое разногласие между США и Евросоюзом: Вашингтон, по словам представителя Госдепартамента, ограничивается призывом Анкаре «соблюдать права человека», но принципиально не желает комментировать внутренние решения союзника, тогда как европейские столицы куда жёстче реагируют на нарушения демократических стандартов. Для турецких наблюдателей это ещё одно подтверждение тезиса, что США в эпоху «America First» оценивают партнёров сквозь призму стратегической полезности — будь то Черноморский коридор, украинское урегулирование или сдерживание России, — а вопросы демократии и прав человека отходят на второй план. Сравнение с Евросоюзом здесь играет важную роль: Анкара пытается балансировать между западными центрами силы, используя разницу в их подходах.

На этом фоне особенно показательно, как локальные дискуссии опрокидывают привычный из США нарратив о своей глобальной роли. Там, где американские медиа склонны видеть в Вашингтоне «лидера свободного мира» или, напротив, просто очередную «великий державу», турецкие, украинские и немецкие комментаторы гораздо чаще описывают его как игрока, чьи интересы нужно постоянно «перепрошивать» под свои нужды. Для Анкары это означает извлечение максимума из посреднической роли в Украине при минимизации рисков втягивания в антироссийскую конфронтацию по натовским лекалам. Для Киева — постоянную работу с Конгрессом, религиозными и общественными площадками в США, чтобы оставаться «частью американского разговора» и не стать разменной монетой в торге с Москвой. Для Берлина — болезненное осознание, что технологическая и военная зависимость от США должна быть сокращена не из антиамериканизма, а из элементарного расчёта на случай прихода в Белый дом очередной администрации, рассматривающей НАТО и европартнёров в логике сделки.

Во всех трёх странах звучит один и тот же вопрос: насколько устойчивы американские обязательства и как минимизировать стоимость для себя, если Вашингтон решит радикально изменить курс? Ответы различаются. Турция делает ставку на персонализацию отношений и гибкость, Украина — на институционализацию поддержки в виде законов, бюджетных строк и символических мероприятий вроде «Украинской недели» в Вашингтоне, Германия — на долгий, сложный путь построения европейской автономии при сохранении союза. Но общий нерв один: США перестали восприниматься как фиксированная константа мировой системы. И именно поэтому в Анкаре, Киеве и Берлине сегодня так внимательно читают не только американские законы и бюджеты, но и внутренние культурные и политические сдвиги, понимая, что их собственное будущее всё ещё во многом пишется в Вашингтоне — но уже не так, как раньше.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сейчас: безопасность без правил, тарифная дубинка и усталость от шаткого...

В начале 2026 года США снова оказываются в центре мировых дебатов, но ракурс заметно сместился. Для японских, турецких и бразильских комментаторов Вашингтон уже не просто «гегемон» или «лидер свободного мира» — это прежде всего источник нестабильности: от внезапных военных ударов и выхода из международных соглашений до торговых войн и внутренних бюджетных кризисов, грозящих остановкой правительства. В разных странах говорят о разных эпизодах, но сквозная интонация удивительно схожа: недоверие к предсказуемости США и поиск способов жить в мире, где американская сила всё чаще используется односторонне, а обязательства — всё реже кажутся надёжными.

Наиболее острые споры крутятся вокруг трёх взаимосвязанных тем. Первая — возврат Вашингтона к логике «политики силы»: использование военной мощи и экономического давления вместо дипломатии, особенно в отношениях с Ираном и на Ближнем Востоке, что в Турции обсуждается как возвращение к XIX веку. (assam.org.tr) Вторая — американский протекционизм и «тарифное оружие», которое Бразилия ощутила на себе в виде 50‑процентных пошлин, наложенных президентом Дональдом Трампом практически «по личным причинам». (noticias.uol.com.br) Третья — стратегическое «уступание пространства» в глобальной безопасности: от возможного ослабления роли США в НАТО до сокращения военного присутствия в Ираке, Сирии и Африке, что в Турции и Японии читается не как «миролюбие», а как рискованный отход, подталкивающий к региональной гонке вооружений. (aa.com.tr)

На Ближнем Востоке, и особенно в Турции, обсуждение США идёт через призму силы и права. В аналитике турецкого стратегического сообщества ключевая формула — «geri dönen güç siyaseti», возвращение «политики силы». Юрист-международник Али Чошар в своей работе для ассоциации ASSAM прямо пишет, что во второй каденции Трампа Вашингтон фактически «вытесняет» принципы Устава ООН о запрете силы (статья 2(4)) и мирном урегулировании споров на второй план и возвращается к модели XIX века, где государства с большей военной и экономической мощью навязывали свою волю более слабым через угрозу или применение силы. (assam.org.tr) В турецком дискурсе это не абстрактное морализаторство: каждое действие США оценивается через его возможное влияние на безопасность Турции, будь то иранский кризис, сирийский театр или курдский вопрос.

Показательно, как турецкие авторы описывают американскую политику в Сирии. В подробном анализе для Anadolu Ajansı американский политолог Адам МакКоннел — живущий в Турции академик — называет курс США в Сирии «çöküş» — крахом, утверждая, что Вашингтон «дошёл до конца дороги» в попытке создать квазигосударство, опираясь на вооружённую группировку, и вскоре будет вынужден полностью вывести войска. (aa.com.tr) На фоне победы протурецких сирийских оппозиционных сил, пишет МакКоннел, «дни США в Сирии сочтены», а Турция неожиданно становится фактическим «соседом Израиля», что радикально меняет региональную конфигурацию. Такая оценка, с одной стороны, подчёркивает провал американской стратегии, а с другой — легитимирует возросшую роль Анкары как военного и политического архитектора региона.

Турецкие аналитические центры расширяют эту картину до глобального уровня. В исследованиях о стратегических трансформациях в политике США на Ближнем Востоке авторы подчёркивают, что США десятилетиями «переопределяли» регион с опорой на силовые инструменты — от войны в Персидском заливе и вторжения в Ирак до использования «Большого Ближнего Востока» и Арабской весны как рамок для вмешательства. (dergipark.org.tr) Но сейчас Анкара видит шанс: кризис американской гегемонии трактуется не только как источник хаоса, но и как окно возможностей для турецкой «стратегической автономии» и даже претензии на лидерство в исламском мире. Поэтому упадок влияния США воспринимается амбивалентно: опасно, но и выгодно.

Эта двойственность особенно заметна в обсуждении возможного ослабления американского присутствия в НАТО. В колонке для Türkiye Araştırmaları Vakfı политолог Энес Байраклы задаётся прямым вопросом: «ABD NATO’dan ayrılacak mı?» — «Выйдут ли США из НАТО?» — после беспрецедентного шага госсекретаря Марко Рубио, который не появился на встрече министров иностранных дел альянса в Брюсселе. (turkiyearastirmalari.org) Турецкий автор описывает «холодный ветер» между Вашингтоном и Европой и «панику» на континенте перед перспективой остаться с Россией тет‑а‑тет, если Америка уйдёт. С одной стороны, это подталкивает ЕС к усилению оборонных расходов и военной самостоятельности, с другой — в турецких комментариях присутствует скрытое удовлетворение: многолетние призывы Анкары к более равноправным отношениям и признанию её вклада в безопасность, похоже, подтверждаются самой американской политикой.

Японский разговор об Америке выглядит менее эмоциональным, но не менее тревожным. В японской прессе американская внутренняя нестабильность — постоянные угрозы остановки правительства, борьба в Конгрессе за временные бюджеты, «continuing resolutions» — превратилась в своего рода индикатор ненадёжности союзника. Типичная иллюстрация — корпоративный обзор, где буднично фиксируется: Сенат в марте 2025 года принял временный бюджет и «на какое‑то время» избежал закрытия правительства, но при этом подчёркивается, что на период после сентября основной бюджет по‑прежнему не согласован, поэтому риск shutdown’а 1 сентября сохраняется. (knak.jp) Для японской аудитории авторы даже разъясняют термин «clean CR» — «чистое» продление финансирования без политических условий вроде миграции или оборонных программ, — подчёркивая, что американская бюджетная политика превратилась в заложника внутриполитических конфликтов.

На этом фоне японские экономические и финансовые комментарии сводят Америку к сочетанию «мировая резервная валюта + источник шока». Так, обзоры азиатских валютных рынков периодически описывают, как очередной американский shutdown вызывает «осторожность» инвесторов в Азии, ослабляет ряд валют, но одновременно укрепляет иену за счёт спроса на «тихую гавань». В одном из таких обзоров отмечалось, что на третий день закрытия правительства США индекс доллара в Азии «застыл», а иена резко усилилась как避難通貨 — защитная валюта. (investing.com) В другом материале, когда долгий shutdown наконец завершился, автор констатировал, что доллар «стабилизировался», а иена колеблется у уровней, при которых Токио обычно вмешивается, — и это подаётся как ещё одно напоминание, что внутренние американские кризисы напрямую бьют по японской курсовой и монетарной политике. (investing.com)

При этом с точки зрения безопасности японские комментаторы видят в американском поведении не только хаос, но и полезный контрвес Китаю. Когда в конце 2025 года Сенат США принял двухпартийную резолюцию в поддержку Японии на фоне ухудшения её отношений с Китаем — осудив экономическое и военное давление Пекина, включая ограничения на поездки и инцидент с наведением радара на японский самолёт, — японские медиагиганты подали это как сигнал «незыблемой поддержки» союза и одобрение жёсткой позиции Токио по Тайваню. (news.tv-asahi.co.jp) Но и здесь сквозит осторожность: при всей благодарности Сенату японские аналитики не могут игнорировать тот факт, что американская внешняя политика всё сильнее зависит от сменяющихся администраций и внутренних идеологических войн, а значит, стратегическая надёжность США — переменная, а не константа.

Если Япония пытается балансировать между выгодами и рисками союза с США, то Бразилия за последний год стала яркой жертвой того, что там уже называют «тарифной дубинкой» Вашингтона. 9 июля 2025 года Дональд Трамп в открытом письме к президенту Луису Инасиу Луле да Силве объявил о введении 50‑процентных пошлин на все бразильские товары, мотивируя это «десятилетиями несправедливых торговых практик» и якобы хроническим дефицитом США в торговле с Бразилией. (noticias.uol.com.br) Бразильские СМИ и аналитики быстро указали, что фактически ситуация противоположная: по данным собственной статистики Бразилии США годами имели профицит в двусторонней торговле, а только за первый квартал 2025 года американский избыток составил сотни миллионов долларов. (dcomercio.com.br)

Ключевое же, что возмущает бразильскую элиту, — глубоко политический характер этих мер. В письме Трамп прямо связывает тарифы не с макроэкономикой, а с «охотой на ведьм» против Жаира Болсонару, обвиняемого в попытке переворота, и с «сотнями секретных и несправедливых цензурных распоряжений» бразильских судов в адрес американских соцсетей. (dcomercio.com.br) Взгляд из Бразилии: Белый дом использует торговое оружие, чтобы вмешаться во внутренние судебные процессы и ослабить правительство Лулы, а также наказать страну за политику регулирования цифровых платформ. Сенатор Ренан Калейрос на заседании экономического комитета Сената назвал решение США «атакой на торговлю, промышленность и агробизнес Бразилии», обусловленной не экономикой, а «электоральными мотивами» в американской политике. (www12.senado.leg.br)

Ответ Лулы формирует отдельную линию дискуссии о США в Бразилии. Практически сразу после объявления тарифов он пообещал применить «Lei de Reciprocidade Econômica» — Закон о коммерческой взаимности, позволяющий вводить ответные меры, приостанавливать инвестиционные и даже соглашения по интеллектуальной собственности в отношении стран, односторонне наносящих ущерб конкурентоспособности Бразилии. (economia.uol.com.br) «O Brasil é um país soberano… que não aceitará ser tutelado por ninguém» — «Бразилия — суверенная страна… и не позволит никому себя опекать», — написал Лула, подчёркивая, что ссылка Трампа на американский торговый дефицит — откровенная «falsa informação», опровергаемая статистикой самого Вашингтона. (economia.uol.com.br)

В палате депутатов реакция оказалась резкой и многоцветной. Одни оппозиционные парламентарии обвиняли в «тарифном ударе» самого Лулу и Верховный суд, мол, их политика спровоцировала Вашингтон, другие, напротив, указывали на роль Эдуарду Болсонару, который активно выстраивал связи с трампистами и, по мнению части депутатов, мог содействовать жёсткому курсу США. (camara.leg.br) В деловых изданиях лидеры агросектора и промышленности требовали от Лулы «reação firme, mas estratégica» — твёрдой, но продуманной реакции: не допустить эскалации до полной торговой войны с США, но и не дать превратить Бразилию в «подопытный полигон» для американских односторонних санкций. (dcomercio.com.br)

На этом фоне США в бразильской оптике выглядят не как абстрактный гегемон, а как очень конкретный источник экономической боли: сверхпошлины поразили экспорт кофе, мяса и других ключевых товаров, затронув, по оценке правительства, около трети всей бразильской экспортной корзины в США. (noticias.uol.com.br) Ответ Лулы — пакет помощи «Plano Brasil soberano» и активное переориентирование экспорта на Китай, страны BRICS и европейских партнёров — подаётся как урок: опираться только на американский рынок опасно, когда в Белом доме сидит лидер, готовый использовать тарифы как личное и идеологическое оружие. (elpais.com)

Если у Бразилии конфликт с США ярко выражен в плоскости торговли, то Турция смотрит шире — на кризис всей американской гегемонии. В аналитическом портале SDE один из ключевых текстов последних недель носит показательное название: «ABD hegemonyasının krizi — Üç farklı bakış: Kaos mu, konsolidasyon mu, dönüşüm mü?» — «Кризис американской гегемонии — три взгляда: хаос, консолидация или трансформация?» (sde.org.tr) Турецкие авторы моделируют три сценария: бесконтрольный распад старого порядка, когда США теряют рычаги влияния и мир скатывается к многополярному хаосу; «сжатую» гегемонию, при которой Вашингтон сокращает избыточные обязательства, но пытается жёстче контролировать ключевые регионы; и, наконец, болезненную, но конструктивную трансформацию к более равноправной многополярности, где США — всего лишь один из центров.

Через эту призму рассматривается и «свёртывание» американского присутствия в различных регионах. В аналитике Anadolu Ajansı Бекир Илхан отмечает, что сокращение военной и дипломатической активности США в Сирии, Ираке и Африке — не случайность, а продолжение долгосрочной тенденции, начавшейся ещё при Обаме и ускорившейся при Трампе: Америка пыталась и дальше сокращать глобальные военные обязательства, ссылаясь на отсутствие равного по силе соперника и рост влияния внутренних идеологических и экономических факторов. (aa.com.tr) Турецкая интерпретация: США «уходят» не из гуманизма, а потому что не видят экзистенциальных угроз; но этот уход открывает пространство для других игроков, и Турция намерена быть среди тех, кто его займёт.

Общий знаменатель для Токио, Анкары и Бразилиа в том, что Соединённые Штаты всё чаще предстают не как гарант, а как переменная — фактор риска, который нужно хеджировать. Япония усиливает собственную оборону и обсуждает механизмы вмешательства на случай американских бюджетных параличей, влияющих на военное присутствие и курс доллара. Турция говорит о «стратегических упражнениях по автономии» и готовности действовать самостоятельно, особенно в Сирии и на южных рубежах НАТО, понимая, что американская линия может резко меняться с каждой администрацией. (ekonomigazetesi.com) Бразилия строит правовую и экономическую инфраструктуру для ответных мер против протекционизма США и одновременно ускоряет диверсификацию рынков, трактуя тарифный конфликт как сигнал: нельзя больше рассчитывать на «разум» Вашингтона в рамках ВТО и многосторонних правил.

То, что во внутреннем американском дискурсе часто описывается как нормальная смена приоритетов — «возврат к национальным интересам», «балансировка нагрузки союзников», «жёсткий ответ несправедливой торговле» — в глазах этих трёх стран выглядит куда менее благородно. В турецких текстах это «возвращение к политике силы» и пренебрежение международным правом. В бразильских — грубое вмешательство в суверенные процессы под прикрытием риторики о свободном рынке и праве слова. В японских — опасная смесь финансового и политического популизма, подрывающая предсказуемость самого важного союзника.

Именно в этом состоит главное отличие внешнего взгляда от привычной американской оптики: за пределами США всё чаще обсуждают не только «ошибки» той или иной администрации, а структурную ненадёжность американской мощи в мире, где ставка на силу и односторонние шаги снова стала нормой. И чем активнее Вашингтон отстаивает своё «право» на подобные действия, тем интенсивнее в Токио, Анкаре и Бразилиа ищут способы обезопасить себя от следующего американского решения, которое, как показывает опыт последнего года, может быть продиктовано не столько расчётом, сколько внутренней политической лихорадкой.

❮ ❯

Как «план США по Украине» смотрят из Киева, Эр-Рияда и Берлина

В начале 2026 года образ Америки за пределами США снова оказался связан не с внутренней политикой Вашингтона, а с его попыткой завершить самую кровавую войну в Европе со времён Югославии. Обсуждаемый с ноября 2025 года американский мирный план по Украине, пакеты двусторонних гарантий безопасности и давление Белого дома на Киев породили в Украине, Саудовской Аравии и Германии целый спектр реакций — от осторожной надежды до открытого недоверия. Параллельно в регионе Залива и в Европе внимательно следят за другими векторами американской политики — в первую очередь за возможной кампанией против Ирана и за тем, как США переформатируют систему безопасности на континенте.

Вокруг этих тем и строится сегодняшняя международная повестка о США: что именно Вашингтон предлагает Украине, насколько это считается «миром по‑американски», как саудовцы используют американскую активность для усиления своей роли посредника и почему в Берлине говорят о «плохом» и «менее плохом» вариантах американского плана.

Центральный узел обсуждений – американский мирный план и гарантии безопасности. Украина, Европа и США с ноября 2025 года ведут сложные переговоры по 22‑пунктному документу, который в разных версиях связывает прекращение огня с отказом Киева от части территорий, ограничениями на вооружённые силы и долгосрочными гарантиями безопасности со стороны Вашингтона.(rbc.ru) Параллельно выстраивается отдельное соглашение США–Украина о двусторонних гарантиях, по которому, как подчёркивал Владимир Зеленский, уже готов «базовый блок» документов, а ключевые детали предназначены для закрытых приложений и должны быть ратифицированы Конгрессом США, чтобы не повторить судьбу Будапештского меморандума.(rbc.ru)

Именно вокруг этих пунктов — территории, гарантии и давление — и формируются три главные линии дискуссий: украинская тревога и попытка вписать американскую инициативу в собственную «формулу мира», ближневосточное ощущение, что США снова готовы использовать рычаги военной и экономической силы, и немецкий спор о том, не поощряет ли американский план «окупаемость агрессии».

Для украинских политиков и экспертов США остаются одновременно незаменимым союзником и источником риска. В украинских медиа и экспертной среде план Трампа и последующие поправки описываются как «живой документ», который Киев и европейцы пытаются отредактировать так, чтобы он не выглядел капитуляцией, но при этом гарантировал реальную защиту после войны. Украинский политолог Игорь Чаленко в комментарии для телеканала «24 канал» подчёркивал, что 22‑пунктный план, разработанный США после встреч в Лондоне, может быть приемлем только в том случае, если его одобрит украинское общество; он ссылался на опросы, показывающие крайне низкую готовность граждан к территориальным уступкам, и прогнозировал, что американский документ «вероятно претерпит изменения».(24tv.ua)

Официальный Киев старается говорить о плане Вашингтона максимально аккуратно, но через утечки просматриваются линии красных линий. The Wall Street Journal, на которую активно ссылаются и в украинских, и в российских СМИ, передавала оценку окружения Зеленского формулой «Да, но…»: Украина допускает компромиссы по вопросам демилитаризации вокруг Запорожской АЭС и по численности армии, но не готова соглашаться на окончательный отказ от Донбасса и права на вступление в НАТО.(rbc.ru) Сам президент позднее уточнял, что документ о гарантиях безопасности, разработанный вместе с США и Европой, должен быть ратифицирован Конгрессом, а часть положений останется засекреченной — именно это, по его словам, и отличит будущие гарантии от провалившихся договорённостей 1990–2010‑х годов.(rbc.ru)

Не менее важна украинская реакция на элементы давления. Ещё в конце 2024 года офис Зеленского называл первые публикации о «плане Трампа» «вбросом» и подчёркивал, что никто не собирается обсуждать закулисные сделки над головой Киева.(rbc.ru) Но к зиме 2025‑го тон изменился: Axios и ряд европейских медиа сообщали, что администрация США фактически приняла решение прекратить масштабную финансовую и военную помощь после завершения последнего цикла кредитных программ G7, если Киев не проявит готовности к уступкам, прежде всего территориальным. Украинские чиновники, на которых ссылается Axios и цитирует РБК, говорили о попытке «отдалить Зеленского от европейских лидеров, чтобы эффективнее давить на Украину».(rbc.ru)

На этом фоне отправка украинской делегации в Джидду и Абу‑Даби выглядела для Киева как вынужденное, но осознанное принятие роли «младшего партнёра» в американской архитектуре мира. В итоговом заявлении по Джидде Украина согласилась на немедленное введение 30‑дневного режима прекращения огня при условии зеркального шага со стороны России, а Вашингтон обещал возобновить обмен разведданными и военную помощь.(rbc.ru) Для украинского общества это подаётся как тактический шаг ради гуманитарных выгод — обмен пленных, возвращение депортированных детей, разминирование — а не как согласие на раздел страны. В то же время в Киеве растёт раздражение по поводу того, что США, по формулировке одного из украинских источников для западной прессы, «смотрят на войну как на уравнение, где территориальные переменные можно свободно переставлять».

Показательно, что украинские лидеры постоянно апеллируют к прошлому опыту американских гарантий. Зеленский и его советники в интервью западным и украинским изданиям напоминают, что Украина уже отказывалась от ядерного оружия под обещания США и Британии, и эти гарантии не сработали. Поэтому нынешний пакет, по их мысли, должен быть не просто политической декларацией, а юридически обязывающим механизмом с чётко прописанными действиями США в случае нового нападения — именно так описывает предложения Вашингтона и германское издание Forbes, пересказывая утечку WSJ о гарантиях «по аналогии со статьёй 5 НАТО».(forbes.ru)

Если для Украины США — ключевой архитектор будущего мира, то Саудовская Аравия видит в американской активности шанс для себя закрепиться в роли незаменимого дипломатического узла региона и одновременно дистанцироваться от наиболее рискованных авантюр Вашингтона. В Эр‑Рияде и Джидде именно под саудовским патронажем проходили встречи делегаций США и Украины, а также непрямые консультации с участием России по безопасности судоходства в Чёрном море. Саудовская сторона сознательно строит образ «равноудалённого посредника», дающего площадку, но не диктующего решения.(rbc.ru)

Для саудийской прессы и аналитических кругов важнее всего не то, как именно США разделят украинское небо и Донбасс, а то, как эти шаги вписываются в общую картину американской политики на Ближнем Востоке. В русскоязычных и арабских комментариях, обсуждающих возможный удар США по Ирану, сквозит убеждение, что Вашингтон движется к новой большой войне в регионе. Политолог Алексей Пилько, чья оценка разошлась по ближневосточным каналам, прямо говорит о «практически неминуемом» американском нападении на Иран и отмечает, что против такой операции выступают даже ключевые партнёры США в регионе — Саудовская Аравия, Турция и Катар.(eadaily.com)

На этом фоне саудовские медиа рассматривают украинский трек и американский мирный план не только как европейскую историю, но и как часть более широкой стратегии Вашингтона по переформатированию безопасности от Чёрного моря до Персидского залива. В материале саудовской газеты «Okaz» о том, как Вашингтон давит на Киев, чтобы тот принял 28‑пунктный план Трампа, США предстают актором, привыкшим оперировать угрозой прекращения военной помощи и разведданных даже в отношении союзников. Автор, ссылаясь на американские источники, пишет, что Киев столкнулся «с беспрецедентным давлением» и угрозами прекратить поставки оружия и обмен разведданными, если Зеленский не подпишет рамочное соглашение к обозначенному Вашингтоном сроку.(okaz.com.sa)

Интересна тональность: критикуя методы США, саудийский текст в то же время подчёркивает осторожность Зеленского, который, по описанию «Okaz», «старается не отвергнуть американский план и не оскорбить американцев». В подтексте читается знакомый для региона сюжет: так же некогда в столицах Ближнего Востока приходилось балансировать между зависимостью от американской военной помощи и несогласием с навязываемыми Вашингтоном решениями по Ираку, Сирии или Ирану.

На этом фоне Эр‑Рияд демонстративно пытается показать, что не готов автоматически поддержать очередную крупную американскую военную кампанию против Тегерана. Для саудовских стратегов важна региональная стабильность и собственные экономические проекты «Видение‑2030» — а масштабная война с Ираном грозит сорвать как нефтяные рынки, так и инвестиционную повестку. Поэтому в экспертных колонках звучит прогноз: если США всё же пойдут на удар, они рискуют не только столкнуться с ракетами Ирана по базам, но и «потерпеть геополитическое поражение» в регионе, потеряв поддержку таких партнёров, как Саудовская Аравия.(eadaily.com)

В этой картине саудийская роль в украинском урегулировании становится для Эр‑Рияда своеобразным козырем: королевство показывает Вашингтону, Москве и Киеву, что именно оно может предоставить нейтральную территорию и дипломатическую инфраструктуру, но при этом не собирается быть придатком американской стратегии сдерживания Ирана.

В Германии дискуссия вокруг американского плана и более широкой роли США в Европе носит более сложный и многослойный характер: Берлин боится и провала Америки, и её чрезмерной «сделочности» с Кремлём. Немецкие чиновники и аналитики стараются одновременно не поссориться с Вашингтоном и не легитимировать схему, при которой агрессия вознаграждается территориями.

Характерна позиция канцлера Фридриха Мерца, который ещё осенью 2025 года в комментариях Deutsche Welle выражал сомнение, что американский план будет принят к установленному Трампом дедлайну 27 ноября, и предлагал свой промежуточный шаг, чтобы «хотя бы начать движение». По данным латвийского портала LSM, Мерц считал, что Европа, скорее всего, добьётся исключения из «мирного плана» пункта об ограничении украинской армии, настаивая на том, что безопасность Украины и Европы не может строиться на её одностороннем разоружении.(rus.lsm.lv)

Немецкий МИД в лице Йоханна Вадефуля пошёл ещё дальше в нюансировке. В интервью ZDF он назвал подход администрации Трампа «неортодоксальным, но эффективным», напомнив, что подобным образом Вашингтон действовал и в секторе Газа. В то же время Вадефуль подчеркнул, что документ из 28 пунктов — это не полноценный «план мира», а скорее «перечень тем и опций для обсуждения», и заверил, что США «очень внимательно следят за тем, чтобы Германия и Европа были включены» в процесс.(zdfheute.de)

Важнейшая формула прозвучала в интервью министра немецкому общественному телевидению: «Мы стоим на стороне Украины… Мы — адвокат Украины». Вадефуль обещал, что Германия сделает всё, чтобы Киев подошёл к переговорам «с максимально сильной позицией», и одновременно раскритиковал идею спешки, предложенную Трампом: «Последнее, что нам нужно, — это суета и поспешность». Внутри правящей коалиции и особенно в СДПГ звучат ещё более жёсткие оценки: как передавала «Die Zeit», в партии подчёркивали, что термин «мирный план» сам по себе был бы эвфемизмом, учитывая набор российских выгод в первоначальном тексте.(zeit.de)

Немецкие think‑tank’и формулируют эту критику ещё прямее. В аналитическом комментарии Германского общества внешней политики (DGAP) о «заблудшем мирном плане» говорится, что изначальный 28‑пунктный российско‑американский проект не имел потенциала закончить войну, но вполне мог вознаградить российскую агрессию и положить основу «миропорядка, основанного на балансе великих держав» за счёт меньших стран. Авторы подчёркивают, что благодаря сопротивлению части республиканцев в Вашингтоне и вмешательству европейцев многие наиболее опасные для Украины и Европы пункты были смягчены или вычеркнуты, а «квазикапитуляция Украины и фактический раскол Запада» временно предотвращены.(dgap.org)

Для Берлина ключевой вопрос к США формулируется так: можно ли, стремясь к скорейшему миру, не разрушить принцип неделимости европейской безопасности? Немецкие комментаторы настороженно смотрят на сообщения Politico о том, что Вашингтон считает свои гарантии для Киева более значимыми, чем европейские, и допускает, что именно американский пакет — с обещаниями аналогов статьи 5 НАТО, но без формального членства Украины в Альянсе — станет главным инструментом послевоенного сдерживания России.(rbc.ru) С одной стороны, это снижает риск американского ухода из Европы. С другой — Европа рискует оказаться в положении «коалиции желающих», предоставляющей несколько вертолётов и роту военных, в то время как стратегические решения принимаются за океаном.

В итоге в трёх столь разных странах складываются на удивление связанные между собой образы Америки. В Киеве США — единственная страна, способная дать реальные военные и политические гарантии, но одновременно партнёр, готовый торговаться украинскими территориями и армией ради «сделки века». В саудовском дискурсе Вашингтон — по‑прежнему главная военная держава, склонная решать проблемы силой и давлением, от украинского поля боя до возможной кампании против Ирана, но играть в эти сценарии Эр‑Рияд больше не готов без оглядки на собственные интересы. В Берлине же Америка — необходимый гарант восточноевропейской безопасности и одновременно непредсказуемый архитектор «больших сделок» с Москвой, которые могут подорвать ту самую европейскую мирную архитектуру, которую Германия считает своей исторической миссией.

Объединяет эти три оптики одно: ни Украина, ни Саудовская Аравия, ни Германия больше не воспринимают США как монолитного и безусловного лидера «коллективного Запада». Наоборот, они внимательно всматриваются в нюансы — кто именно в Вашингтоне пишет план, какие пункты в нём ключевые, насколько долговечны будут гарантии, и что произойдёт через пять или десять лет, когда в Белом доме вновь сменится администрация. И именно из этих местных расчётов и страхов рождается та сложная мозаика мирового восприятия Америки, которую не увидишь, читая лишь сами американские газеты.

❮ ❯

Как мир спорит о Вашингтоне: Турция, Германия и Саудовская Аравия смотрят на США из разных...

В начале февраля 2026 года США одновременно оказываются в центре сразу нескольких драм: военное вмешательство в Венесуэле, попытка перезапуска ближневосточного урегулирования через газский мирный план, обострение вокруг Ирана и продолжение переупаковки сирийского досье. Эти сюжеты придают Вашингтону в глазах внешнего мира почти карикатурный образ сверхдержавы, которая то претендует на роль миротворца, то снова возвращается к силовым интервенциям. В Турции, Германии и Саудовской Аравии эти события обсуждают активно, но совершенно по‑разному: через призму собственной безопасности, исторических травм и политических расчётов.

Одной из главных тем последних недель остаётся американская интервенция в Венесуэле и свержение Николаса Мадуро. В Германии это вызвало резкое политическое расслоение. Немецкие СМИ подробно передают, как внешнеполитические спикеры ведущих партий интерпретируют действия Вашингтона: консерваторы из блока ХДС/ХСС видят в «конце правления Мадуро» «обнадёживающий сигнал для Венесуэлы», тогда как социал-демократы называют операцию «серьёзным нарушением международного права». Левые говорят о «государственном терроризме» со стороны президента США, а зелёные требуют от правительства ФРГ прямо квалифицировать удар как незаконный. Эти оценки, опубликованные, в частности, на ресурсе Deutschlandfunk, демонстрируют не только отношение к США, но и внутренний спор о том, насколько Германия вообще готова мириться с логикой односторонних силовых акций даже тогда, когда диктаторский режим в Каракасе непопулярен. (en.wikipedia.org)

Интересно, что турецкая и саудовская реакция на венесуэльскую операцию куда более сдержанна в публичном пространстве. В Анкаре традиционно остро реагируют на западные интервенции в мусульманском мире, но Латинская Америка воспринимается как дальний театр. Турецкие комментаторы, обсуждая Венесуэлу, скорее используют пример Вашингтона как иллюстрацию двойных стандартов: когда речь идёт о курдском вопросе и Северной Сирии, в Анкаре постоянно подчёркивают, что Запад критикует турецкие операции, но без сожалений меняет режимы далеко от Европы, если это вписывается в повестку борьбы за демократию или ресурсы. Эта линия отчётливо звучит в турецких политических ток-шоу и колонках, где американская интервенция в Венесуэле упоминается в одном ряду с Ираком и Ливией — как часть общего паттерна вмешательства.

В Саудовской Аравии многие обозреватели рассматривают венесуэльский эпизод через призму энергетики. Для Эр‑Рияда важнее всего влияние таких шагов на мировые рынки нефти и на роль ОПЕК+. Однако здесь не спешат публично осуждать Вашингтон: стратегическое партнёрство с США после возобновления прямого диалога по России, Украине и Ирану и так находится в тонком балансе. На саудовских аналитических площадках и в англоязычных комментариях авторы часто пишут, что Вашингтон по‑прежнему демонстрирует готовность к силовому вмешательству за пределами своего «традиционного» театра, и это нужно учитывать при планировании собственной внешней политики, но критика звучит скорее приглушённо, в академическом формате, а не как фронтальное политическое обвинение.

Почти зеркальную историю можно наблюдать вокруг газского мирного плана, который принял форму соглашения о прекращении огня, обмене заложников и запуске процесса восстановления Газы при активной роли США, Катара, Египта и Турции. В международной реакции на этот план бросается в глаза парадокс: многие мировые лидеры не просто приветствовали прекращение огня, но и стали выдвигать президента США Дональда Трампа на Нобелевскую премию мира. Аргентинский президент Хавьер Милей в открытых заявлениях прямо сказал, что Трамп заслуживает этой награды, а коллегиальное руководство Боснии и Герцеговины официально приняло решение выдвинуть его за «вклад в установление прочного мира в Газе». (en.wikipedia.org)

Для ближневосточной аудитории, прежде всего саудовской, газский план — не просто дипломатический жест. Он вписывается в более широкую линию новой администрации США: попытка одновременно снизить уровень насилия в регионе и укрепить свои позиции как незаменимого посредника между Израилем, арабскими странами и неконтролируемыми вооружёнными группировками. Саудовские комментаторы в ведущих изданиях подчёркивают, что Вашингтон вернулся к роли архитектора региональных сделок, от которых зависят и безопасность судоходства, и приток инвестиций, и перспективы нормализации с Израилем. В то же время в саудовском экспертном дискурсе заметно недоверие: напоминают и о провалившихся в прошлом инициативах, и о том, что каждая американская «мирная» конструкция исторически сопровождалась вооружённым давлением на одну из сторон. Важная для саудовской аудитории деталь — участие Турции и Катара в переговорах: это снижает страх перед односторонней американско‑израильской архитектурой безопасности и делает сделку политически более приемлемой.

В Турции газский план тоже встретили с осторожным одобрением, но с явным акцентом на роли Анкары. Турецкая пресса подчёркивает, что без участия Турции, ранее возглавившей острую риторику против израильских операций в Газе, а также без её связи и с катарскими, и с египетскими посредниками, Вашингтон вряд ли смог бы оформить сделку в нынешнем виде. Турецкие колумнисты, ориентированные на правящую партию, интерпретируют это как подтверждение того, что США вынуждены признавать Анкару одним из ключевых региональных центров силы, а не просто «проблемным союзником по НАТО». Оппозиционные же обозреватели напоминают, что американская политика на палестинском направлении циклична: одна администрация подписывает соглашения, следующая их пересматривает или забывает, поэтому рассчитывать на долговечность нынешнего мира без глубоких структурных изменений в израильско‑палестинском конфликте опасно.

Немецкий взгляд на газский план куда более скептичен, хотя на официальном уровне Берлин приветствует прекращение огня и освобождение заложников. Для немецкого экспертного сообщества ключевой вопрос — институциональные гарантии: насколько решение, связанное с конкретной администрацией США, может превратиться в устойчивый формат безопасности. В аналитических материалах, выходящих в политических журналах и на сайтах исследовательских институтов, часто звучит мысль: при Трампе США действуют импровизационно, опираясь на личные сделки и ситуативные альянсы, что делает любой успех хрупким. Немецкая публика, пережившая многолетние дебаты о зависимости Европы от американского военного зонтика и о будущем трансатлантического союза, воспринимает американскую «миротворческую» активность прежде всего через призму вопроса: можно ли опираться на Вашингтон стратегически, если его долгосрочные обязательства зависят от результатов следующих выборов.

Очередной всплеск напряжения в отношениях США и Ирана, сопровождающийся угрозами ударов и усилением американского военного присутствия в регионе, вывел Саудовскую Аравию и Турцию в непривычную для них совместную роль — сторон, которые публично призывают и Вашингтон, и Тегеран к сдержанности. В сообщениях агентства Associated Press подчёркивается, что арабские союзники США, включая Саудовскую Аравию и Турцию, в частных и публичных контактах предупреждают: любая эскалация грозит дестабилизацией всего региона и ударами по их территории или по американским объектам на их земле. (apnews.com)

Для саудовских элит это не просто вопрос безопасности: опыт атак по нефтяной инфраструктуре и танкерам сделал возможную американо‑иранскую войну прямой угрозой экономической модели королевства. В саудовских колонках и экспертных заметках США критикуют за «игру с огнём», но при этом стараются не разрушать образ Вашингтона как необходимого противовеса Ирану. В публичных выступлениях саудовские официальные лица делают акцент на том, что в этом конфликте Эр‑Рияд — не младший партнёр, а самостоятельный посредник, способный говорить и с Тегераном, и с Вашингтоном.

Турецкий дискурс вокруг иранской темы более многослойный. С одной стороны, турецкие власти традиционно выступают против любых сценариев крупной американской военной операции рядом с турецкими границами, указывая на поток беженцев и усиление радикальных группировок, как это уже было в Ираке и Сирии. С другой — иранский фактор тесно связан с курдским вопросом и сирийским досье. На фоне продолжающегося кризиса на северо‑востоке Сирии, где после изменения американской политики и признания Сирии зоной влияния Турции Анкара получила больше свободы для действий против курдских сил, любое радикальное ослабление Ирана может переразделить карту влияния. В турецких аналитических текстах подчёркивается, что администрация Трампа, с одной стороны, подбадривает протестное движение в Иране и обещает вмешаться, если репрессии усилятся, с другой — демонстративно сворачивает часть прежних обязательств в Сирии, где Анкаре дан карт‑бланш улаживать ситуацию с курдской автономией. Восприятие США здесь амбивалентно: Вашингтон опасен, потому что непредсказуем, но и полезен, если его шаги ослабляют конкурентов Турции.

Германия наблюдает за американо‑иранским противостоянием сквозь призму европейской безопасности и собственной энергетической уязвимости. В комментариях немецких аналитиков часто слышен мотив усталости: после украинского кризиса и затянувшегося противостояния с Россией перспектива нового большого конфликта, в который неизбежно будет втянута НАТО, воспринимается как катастрофический сценарий. Трамповская риторика в адрес Ирана, включая угрозы смены режима и демонстративно жёсткие предупреждения, на немецкой аудитории производит эффект дежавю с 2003 годом, когда Берлин спорил с Вашингтоном по поводу вторжения в Ирак. Но если тогда федеральное правительство занимало открыто оппозиционную позицию, то сейчас Германия гораздо сильнее завязана на американские гарантии и не может себе позволить жёсткий разрыв. Поэтому критика чаще транслируется через парламентскую оппозицию и экспертную среду, а официальный Берлин ограничивается размытой формулой о недопустимости эскалации.

Отдельный, но тесно связанный с американской политикой сюжет — продолжающаяся переконфигурация сирийского вопроса. После того как администрация Трампа де‑факто признала Сирию зоной влияния Турции и отказалась от прежнего формата поддержки курдских сил, турецкая пресса активно обсуждает «новую эру» в отношениях с США. Согласно обзору событий в Сирии, Вашингтон не только снял часть санкций, но и дал понять, что выводит свою армию, открывая Анкаре пространство для операций против сирийских курдов. (en.wikipedia.org)

В Турции это подаётся как дипломатическая победа: мол, наконец‑то США начали учитывать турецкие «законные интересы безопасности» и перестали игнорировать претензии Анкары на контроль над северной границей. Однако курдские и оппозиционные турецкие комментаторы воспринимают это как циничную сделку: Вашингтон, который когда‑то опирался на курдские силы в борьбе с ИГ, теперь легко меняет курс, если того требует договорённость с Турцией и желание вытащить себя из сирийского болота. В немецком и европейском дискурсе тема сирийского передела обсуждается с другой стороны: как пример того, что США всё чаще принимают решения, не соотнося их с интересами Европы — будь то миграционные риски, новая волна радикализации или судьба оставшихся без поддержки союзников на земле. Для Саудовской Аравии сирийский узел с американским участием важен постольку, поскольку он влияет на баланс с Ираном и Турцией: в саудовских аналитических материалах Вашингтон предстает архитектором, который теперь больше прислушивается к Анкаре, чем к традиционным арабским партнёрам.

Наконец, на отношения США с Германией и Саудовской Аравией сегодня сильно влияет попытка Вашингтона перезапустить диалог с Россией через площадки вроде встречи в Эр‑Рияде в феврале 2025 года. Тогда госсекретарь США Марко Рубио и глава МИД РФ Сергей Лавров при посредничестве Саудовской Аравии обсуждали пути завершения войны в Украине, причём накануне в Париже европейские лидеры выражали обеспокоенность тем, что американская линия слишком быстро меняется. (en.wikipedia.org)

Для саудовских комментаторов та встреча стала подтверждением нового статуса королевства: Эр‑Рияд воспринимается как площадка, где решаются вопросы между США и Россией, а значит, и судьба европейской безопасности. В саудовской прессе это интерпретировалось как шаг к многополярности, где США — важный, но не единственный центр силы. В Германии та же серия событий вызвала тревогу: Вашингтон, готовый вести двусторонние переговоры с Москвой в формате, где европейцам отводится роль статистов, напоминает немецким аналитикам и исторические сюжеты про Ялту, и более свежие примеры «сделок через головы союзников». Поэтому любое американское заявление о скором мире в Украине и больших геополитических торгах вызывает в Берлине не столько надежду, сколько вопросы о цене этих компромиссов для европейской архитектуры безопасности.

В результате складывается сложная мозаика, в которой США одновременно критикуют и боятся, используют и подозревают. Для Турции Вашингтон — источник риска и возможностей: американская политика в Сирии, по Ирану и в отношении курдского вопроса может либо закрепить турецкое влияние, либо взорвать регион у неё под боком. Германия видит в США ключевого гаранта безопасности, но всё больше сомневается в предсказуемости этого гаранта, особенно когда силовые операции — вроде интервенции в Венесуэле — проводятся в обход норм, на которые опирается немецкий политический консенсус. Саудовская Аравия оценивает Вашингтон прагматично: как незаменимого партнёра по безопасности и энергетике, но также как игрока, чья склонность к эскалации с Ираном и односторонним интервенциям может поставить под удар саму модель саудовской стабильности.

То, что остаётся практически невидимым изнутри американской медийной сферы, — это ощущение внешнего мира, что США всё больше действуют в логике «сделок случая»: сегодня миротворец в Газе, завтра — инициатор смены режима в дальней Венесуэле, послезавтра — участник рискованного торга с Ираном. Турецкие, немецкие и саудовские голоса в совокупности рисуют образ государства, которое по‑прежнему обладает колоссальным влиянием, но всё чаще воспринимается не как опора предсказуемого порядка, а как главный фактор глобальной неопределённости, к которому каждый вынужден приспосабливаться на свой страх и риск.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку Трампа: Южная Африка, Израиль и Саудовская Аравия перед лицом новой...

Американская повестка снова стала осью, вокруг которой крутятся региональные дискуссии в самых разных частях мира. Во второй половине января 2026 года комментарии о США в Южной Африке, Израиле и Саудовской Аравии сходятся в одном: мир имеет дело с Соединёнными Штатами, которые под руководством Дональда Трампа одновременно демонстрируют резкий силовой нажим, экономический национализм и готовность перекраивать старые правила. Но в каждой стране этот новый «американский момент» видят через свой собственный набор страхов, надежд и счетов к Вашингтону.

Одним из главных источников обсуждения стала эскалация линии Вашингтон–Тегеран. В Израиле политические обозреватели описывают ночь, когда администрация Трампа неожиданно призвала всех граждан США немедленно покинуть Иран, а затем объявила о 25‑процентной пошлине на любые страны, которые продолжат делать с ним бизнес. В редакционном письме для израильского издания «Зман Исраэль» это назвали шагом, который резко поднимает ставки сразу на нескольких фронтах: против Ирана, но также и против Китая, чья экономика тесно связана с иранской нефтью и инфраструктурой, а посольство КНР в Вашингтоне уже предупредило, что Пекин «примет все необходимые меры для защиты своих интересов». В Иране же, подчёркивают израильские авторы, убеждены, что США и Израиль «бухшат и подталкивают протесты», пытаясь добиться смены режима не прямой военной силой, а комбинацией экономического удушения и уличного давления, как это описано в одном из ежедневных аналитических писем «Зман Исраэль» от 13 января 2026 года, где внимание сосредоточено на угрозе военной операции и на том, что вопрос уже не в том, «будет ли» она, а «когда и в каком масштабе» она произойдёт. Как отмечает автор, эскалация в отношении Ирана в израильском дискурсе воспринимается, с одной стороны, как реализация давних требований «наконец‑то сломать» иранский режим, а с другой – как источник огромного риска: если Вашингтон станет действовать импульсивно, Израиль почти неизбежно окажется на передовой ответного удара.

Саудовская дискуссия о том же американском давлении на Иран гораздо осторожнее и прагматичнее. Саудийские издания, особенно те, которые близки к официальной линии, стараются вписать жёсткую политику США в логику «общей архитектуры безопасности» Персидского залива. В текстах о стратегическом партнёрстве Эр‑Рияда и Вашингтона, вроде опубликованного в «Аль‑Мадина» материала о «шестисотмиллиардной» в перспективе повестке двусторонних сделок, подчёркивается, что американо‑саудовский тандем остаётся «опорой региональной стабильности» и в Сирии, и на иранском направлении, и что визит Трампа в мае 2025 года в королевство и подписание стратегической экономической партнёрской декларации легли в основу нового этапа выстраивания совместного давления на «дестабилизирующие силы» региона. Автор этой статьи напоминает, что именно в трёхстороннем (на деле – четырёхстороннем) формате с участием Трампа, наследного принца Саудовской Аравии, президента Турции и нового сирийского президента обсуждалось будущее Сирии и «создание условий для реконструкции», и подводит читателя к мысли, что Вашингтон, каким бы резким ни был его стиль, остаётся ключевым архитектom будущего Ближнего Востока, а не просто внешним агрессором. Эта риторика заметно отличается от израильской, куда более нервной: у саудовских комментаторов меньше страха перед американским авантюризмом и больше акцента на выгодах от жёсткости Трампа – при условии, что она встроена в согласованный с королевством дизайн.

Особенно интересна перспектива, которую даёт опрос ближневосточных экспертов, опубликованный арабоязычной службой «Аль‑Хурра» под заголовком «Что беспокоит Ближний Восток на пороге 2026 года?». Там бывший глава военной разведки Израиля Амос Ядлин описывает регион как находящийся «на перекрёстке между многоплановой эскалацией и региональной дипломатией сделок под руководством доминирующих США», а бывший американский посол Райан Крокер ещё более прямо отвечает на вопрос о главной угрозе: «Соединённые Штаты. То, что мы делаем или не делаем, будет иметь драматический эффект на регион, и предсказать наши действия трудно», как это сформулировано в материале «Аль‑Хурра» с подборкой экспертных мнений. Такой взгляд отражает парадоксальное ощущение двойной зависимости: страны региона одновременно боятся и нуждаются в американском лидерстве, и это сквозная тема как в израильских, так и в саудийских текстах.

Вторая крупная тема, которая будоражит региональные элиты, – это то, что можно назвать «чрезмерным применением американской силы» в глобальном масштабе. Один из свежих израильских обзоров политической ситуации в США, в том же «Зман Исраэль», строится вокруг образа «американского скороварочного котла»: автор замечает, что длинные, сумбурные речи Трампа создают впечатление непонимающего, хаотичного лидера, однако реальные шаги Белого дома показывают противоположное – Америка «растягивает все свои мускулы – военные, дипломатические и экономические – чтобы принудить мир выполнять её требования». В этом материале с тревогой обсуждается не только иранское направление, но и ультиматумы Трампа Европе по НАТО и его странная навязчивость относительно Гренландии – всё это в совокупности воспринимается как признак США, которые используют своё ещё не исчезнувшее превосходство, чтобы «переписать правила» в последний раз в свою пользу. Израильская пресса, привыкшая к представлению о США как о предсказуемом союзнике, впервые за долгое время столь последовательно говорит о Вашингтоне как об игроке, который может в любой момент поменять игру и для союзников.

Интересно, что даже в Европе этот мотив звучит схоже, и через это он опосредованно попадает и в ближневосточную дискуссию. В недавно вышедшем интервью немецкого министра обороны Бориса Писториуса, опубликованном в сети немецких изданий «Дойчланд», министр призывает европейцев «не смотреть на Белый дом, как кролик смотрит на змею», добавляя, что в противном случае Европа потеряет фокус на том, что ей самой нужно сделать – стать более суверенной и независимой в сфере безопасности. Саудийские аналитики, отслеживающие европейские настроения, видят в этом знак того, что даже традиционные партнёры США больше не могут воспринимать Вашингтон как стабильный якорь. Для королевства, выстраивающего многоуровневую политику между США, Китаем и Россией, это аргумент в пользу ускорения собственной «стратегической автономии», о которой пишут в ряде экономических и геополитических обзоров в саудийской прессе: чем менее предсказуем Вашингтон, тем важнее для Эр‑Рияда, чтобы партнёрство с США было лишь одним из столпов, а не единственной опорой.

Совершенно особый ракурс на Америку появился в Южной Африке, где дискуссия о США сейчас связана прежде всего с так называемой «миссияй Южная Африка» – программой, запущенной администрацией Трампа в 2025 году, чтобы предоставлять убежище белым южноафриканцам и другим меньшинствам под предлогом «геноцида фермеров» и якобы государственной дискриминации в контексте земельной реформы. Южноафриканское правительство во главе с Сирилом Рамафосой резко отвергло весь нарратив, лежащий в основе этой программы, указывая, что белое меньшинство не подвергается преследованиям, соответствующим критериям беженского статуса. Сам термин «геноцид белых», на который иногда опирается американская правая риторика, был полностью дискредитирован и экспертами, и правозащитниками, что подробно разбирается в англоязычных и африканерских источниках, посвящённых «миссии Южная Африка». Для южноафриканских комментаторов это не только пример того, как США вмешиваются в их внутренний дискурс о земле и расе, но и символ того, как Вашингтон, следуя внутренней политической логике, готов использовать судьбу другой страны в качестве материала для своих культурных войн.

Южноафриканская реакция на эту программу двойственна. С одной стороны, официальная линия АНК и правительства подчёркивает, что подобные инициативы из Вашингтона подогревают крайние правые нарративы о «преследуемом белом меньшинстве» и подрывают национальный диалог о справедливости и реституции, который и без того идёт тяжело. С другой – в африканерской среде и среди части оппозиционных комментаторов есть ощущение, что, как бы опасен ни был американский политический спин, он по крайней мере признаёт реальные проблемы с насилием в сельской местности и дискриминационными перекосами реформ. Это создаёт внутри страны ещё одну линию раскола, где США выступают не внешней сверхдержавой, а «арбитром», на сторону которого каждый лагерь пытается перетянуть Вашингтон, зачастую не задумываясь, насколько глубоко это затягивает Южную Африку в американский культурно‑политический конфликт.

В Саудовской Аравии американская политика всё сильнее описывается через призму внутренних кризисов США и их влияния на восприятие Америки как партнёра. Обозреватели, сотрудничающие с панарабскими и саудийскими изданиями вроде «Аш‑Шарк аль‑Аусат», уделяют внимание не только внешнеполитическим шагам Трампа, но и тому, как американские внутренние конфликты по вопросам миграции, расовой справедливости и федерализма отражаются на образе США. В одном из недавних аналитических материалов, посвящённых 2026 году в Америке, подробно разбирается случай гибели гражданки США Рене Николь Гуд в Миннесоте в ходе операции миграционной службы ICE, после чего последовали массовые протесты, блокирование богослужений и вмешательство федерального суда, ограничившего действия миграционных агентов, что в свою очередь вызвало протест администрации. Автор задаётся вопросом о пределах федеральной власти и отмечает, что спор между городами‑«убежищами» и центральным правительством лишний раз обнажает глубину американских институциональных противоречий и поляризации. Для саудийской аудитории это не просто сюжет о правах мигрантов; это напоминание, что страна, которая традиционно читает лекции другим о верховенстве закона, сама переживает серьёзный кризис доверия к своим институтам, и что любая «повестка ценностей», с которой Вашингтон приходит в регион, теперь неизбежно будет восприниматься через призму этой двойственности.

В этих же арабских комментариях всё чаще звучит и другая линия: внутренняя американская политика всё сильнее окрашивает внешнюю. Автор обзора на портале «Аль‑Айн» о США в 2026 году, анализируя высокий рост ВВП в третьем квартале 2025‑го и одновременно беспрецедентно долгую «шатдаун» федерального правительства, делает вывод, что именно экономический нарратив Трампа – сочетание протекционизма, демонтажа глобализации и резких шагов вроде торговой войны с Ираном – станет ключевым инструментом республиканских кандидатов и будет определять и внешнюю линию Вашингтона. Там же подчёркивается, что инициатива Трампа по ужесточению курса в отношении «Братьев‑мусульман» – от исполнительного указа с требованием подготовить доклад об угрозе движения до решений отдельных штатов и законопроекта в Палате представителей, обязывающего признать организацию террористической, – будет иметь серьёзные последствия для ряда арабских стран, где это движение встроено в политическую жизнь. Для саудийских аналитиков это выглядит как шанс закрепить свою давнюю позицию, рассматривающую «Братьев» как угрозу режимной стабильности, посредством американского штампа «терроризма», но одновременно и как риск, что Вашингтон будет использовать этот ярлык избирательно, в зависимости от текущих тактических интересов.

Наконец, заметный пласт комментариев в регионе касается попытки Трампа переформатировать отношения с Россией и роль США в европейской безопасности. В Израиле широко цитируется сообщение о приглашении Владимира Путина в новую «Совет мира» – структуру, которую Вашингтон позиционирует как площадку для урегулирования конфликтов по всему миру. Один из израильских обозревателей язвительно замечает, что мы живём в «орвелловском мире, где война – это мир, а ложь – это истина», указывая на парадокс: против российского лидера действует ордер Международного уголовного суда за войну в Украине, а Трамп тем временем предлагает ему статус миротворца и партнёра по глобальной архитектуре безопасности. Израильская аудитория, привыкшая смотреть на США как на гаранта «западного фронта» против авторитарных держав, видит в этом приглашении тревожный знак – явный отход от классического разделения на «демократии» и «автократии» в пользу транзакционного, сделочного подхода, когда Вашингтон может в любой момент перекрестить вчерашнего изгоя в завтрашнего соавтора «мира».

В Саудовской Аравии на возможный американо‑российский «редизайн» мирового порядка смотрят более прагматично, через призму того, как это может разблокировать или, наоборот, заморозить региональные конфликты. Саудийские аналитики напоминают, что именно через взаимодействие с Москвой, Анкарой и Вашингтоном Эр‑Рияд добивался изменений в сирийском досье, и если Трамп действительно создаст структуру, в рамках которой Россия будет легитимным и постоянным партнёром, это может дать Саудовской Аравии дополнительное пространство для манёвра. При этом в комментариях звучит и осторожное предупреждение: каждая новая американская конструкция – будь то «Совет мира» или новая конфигурация НАТО – живёт ровно столько, сколько живёт политический цикл в Вашингтоне, и строить долгосрочную стратегию, полностью опираясь на такие инициативы, опасно.

Если попытаться соединить все эти линии – иранскую эскалацию, «гипертрофированное применение силы», южноафриканский кейс с белыми беженцами, американские культурные войны, экспортируемые в арабский мир, и манёвры вокруг России, – в одном фокусе окажется общий мотив: многие страны всё ещё воспринимают США как центральный узел мировой политики, но почти никто больше не видит в Америке по‑настоящему предсказуемую, структурирующую силу. Израильские авторы говорят о «скороварке», где давление внутри и снаружи растёт одновременно; саудийские – о партнёре, с которым нужно заключать сделки, но параллельно выстраивать и альтернативные опоры; южноафриканцы – о сверхдержаве, готовой ради своей внутренней борьбы вмешиваться в их болезненный исторический разговор о расе и земле. Возможно, самая точная формула прозвучала в уже упомянутом опросе «Аль‑Хурра», где один из экспертов назвал главным фактором будущего Ближнего Востока одно слово: «Соединённые Штаты. То, что мы сделаем или не сделаем, будет иметь драматический эффект на регион, и предсказать это трудно». Эта фраза, хоть и принадлежит американскому дипломату, на удивление точно передаёт сегодняшний настрой и в Иерусалиме, и в Эр‑Рияде, и в Претории: Америка остаётся главным игроком, но уже не тем, на кого можно безусловно опереться – лишь тем, к кому придётся постоянно приспосабливаться.

❮ ❯

Как на США сегодня смотрят из Сеула, Токио и Киева

В конце января 2026 года Соединённые Штаты снова оказались в центре внимания мировой прессы, но то, как о них пишут в Сеуле, Токио и Киеве, заметно отличается от картины, которую видит американский читатель. На фоне убийства медбрата Алекса Претти федеральными агентами в Миннеаполисе, массовых акций «Free America Walkout» и эскалации миграционных рейдов, внутренняя американская турбулентность стала ключевой темой для части южнокорейских и японских комментаторов. Одновременно новая волна тарифов и переформатирование стратегии США в Индо‑Тихоокеанском регионе переопределяют в Азии разговор о Вашингтоне как о союзнике и экономическом партнёре. Для Украины же США остаются прежде всего главным, но всё более непредсказуемым спонсором войны против России, и здесь каждое решение Белого дома оценивается сквозь призму выживания государства.

На пересечении этих сюжетов возникает общий вопрос: насколько надёжен Вашингтон — как демократия, как военный гарант и как экономическая опора? И хотя каждая страна смотрит на США через собственную призму, в южнокорейской, японской и украинской дискуссиях всё чаще звучит одно и то же слово — «непредсказуемость».

Первый крупный блок обсуждений связан с внутренним кризисом американской демократии и ростом полицейского и миграционного насилия. В Южной Корее резонанс получила колонка бывшего депутата Прогрессивной (ранее — Партии справедливости) Ким Чон Дэ в «Ханкёре», опубликованная под броским заголовком «Американская демократия умирает, и убивают её люди в масках». Автор, известный в Сеуле как один из самых жёстких критиков расширения полномочий силовиков после корейского «дела о военном перевороте» 2024 года, проводит прямую параллель между «анонимизированными» частями, выведенными на улицы Сеула, и федеральными агентами ICE и пограничной службы в Миннеаполисе, застрелившими Алекса Претти во время рейда 24 января 2026 года. По его словам, «анонимность — это инструмент ухода от подотчётности обществу», а США, долгое время служившие образцом правового государства, теперь демонстрируют миру «экспорт модели неконтролируемой силы» — вывод, который для корейского читателя звучит особенно тревожно на фоне собственных сражений с наследием военных режимов. Колонка Ким Чон Дэ в «Ханкёре» напрямую связывает нынешние протесты против миграционных рейдов и «Free America Walkout» с деградацией американского институционального контроля, задавая вопрос: может ли страна, не способная обуздать собственные силовые структуры, по‑прежнему претендовать на роль арбитра демократии в мире.

В Японии тема убийства Претти и последующих протестов освещается более сдержанно, но в ведущих либеральных изданиях, таких как «Асахи симбун» и «Майнити», заметна линия, в которой США выступают примером того, как «правопорядок ради безопасности» постепенно размывает гражданские свободы. На аналитическом портале Nippon.com, хотя основное внимание уделяется внешней политике США, авторы всё чаще упоминают американские внутренние конфликты как фактор, ослабляющий моральное лидерство Вашингтона. В одном из обзоров подчёркивается, что массовые акции «Free America Walkout», прошедшие 20 января по всем США и ряду стран Европы, воспринимаются в Японии как «новый этап затяжного кризиса доверия» между обществом и институтами в США, начавшегося ещё с протестов 2020 года. При этом японские авторы избегают обвинительной риторики: для них американская демократическая нестабильность — не повод для злорадства, а напоминание о собственной уязвимости перед ростом правого популизма и усилением полномочий полиции внутри страны.

Украинская дискуссия о внутреннем кризисе США почти полностью подчинена вопросу: как всё это повлияет на американскую помощь Киеву. Украинские комментаторы активно цитируют американские опросы, показывающие падение доли граждан США, «крайне или очень обеспокоенных» возможным поражением Украины, и рост числа республиканцев, считающих поддержку Киева чрезмерной. В украинских медиа это связывается с общей политической поляризацией и усталостью американского общества от внешних войн — тенденцией, в которой такие эпизоды, как убийство Претти и последующие столкновения вокруг операции Metro Surge, выступают символом «закрытия Америки в себе». Украинские аналитики предупреждают: если внутренний кризис демократии в США продолжится, он не только снизит уровень поддержки Украины, но и разрушит саму идею «демократического мира», на которую опирается киевская дипломатия.

Второй важный мотив — экономический национализм и новая волна торговых конфликтов, особенно болезненно воспринимаемая в Южной Корее. Объявление Дональдом Трампом 27 января о планах повышения тарифов на широкий спектр южнокорейских товаров — от автомобилей до фармацевтики — с 15 до 25 процентов стало шоком для рынка и политического класса в Сеуле. Как отмечала «The Guardian», заявление президента о том, что «корейский парламент не выполняет свою часть исторической сделки» 2025 года, сразу обрушило котировки ведущих автоконцернов и заставило правительство в пожарном порядке созывать экстренные совещания и готовить делегацию в Вашингтон. Для южнокорейских наблюдателей это не просто очередной эпизод «торговых войн Трампа», а симптом более глубокой проблемы: США всё меньше ведут себя как предсказуемый экономический партнёр даже по отношению к ключевым союзникам.

В южнокорейских деловых и общеполитических изданиях реакция разделилась. Консервативные медиа подчёркивают, что Сеул сам допустил просчёт, трактуя заключённое в 2025 году соглашение как «меморандум о взаимопонимании», не требующий немедленной ратификации. В этом ключе США выступают жёстким, но рациональным партнёром, пользующимся своим экономическим весом для давления, — подход, к которому союзникам «следовало бы привыкнуть» ещё после первых торговых конфликтов времён Трампа‑1. Леволиберальные же издания видят в происходящем подтверждение тезиса о том, что Вашингтон мыслит союзнические отношения всё более транзакционно: безопасность в обмен на уступки в экономике, крупные инвестиционные пакеты в обмен на тарифные лазейки. Для них повышение тарифов — продолжение логики, в рамках которой США требуют от союзников не только повышать оборонные бюджеты, но и перераспределять торговые преимущества в пользу американских производителей.

В Японии аналогичные опасения звучат более приглушённо, но аналитика Nippon.com и других площадок на русском и японском языках чётко фиксирует тренд: Вашингтон, сосредоточивший внимание на противостоянии с Китаем и вопросе Тайваня, всё чаще рассматривает экономику как инструмент геополитики. В одном из материалов Nippon.com подчёркивается, что новая администрация Трампа, даже избегая ссылок на саммит в Кэмп‑Дэвиде, стремится сохранить многослойную архитектуру сотрудничества — от формата «четвёрки» (США, Япония, Австралия, Индия) до тройки США–Япония–Южная Корея и других комбинаций. Однако при этом японские авторы констатируют: торговая и промышленная политика США становится всё более «Америка‑прежде всего», и риск того, что под удар попадут и японские отрасли, оценивается как вполне реальный. На этом фоне японская дискуссия вращается вокруг того, как Токио может одновременно сохранить тесный союз с США и в то же время не превратиться в заложника их внутренних политических и экономических циклов.

Для Украины экономический национализм США прежде всего означает волатильность бюджетной помощи и оборонных поставок. Киев болезненно воспринимает любую риторику в Вашингтоне о «сокращении лишних расходов за рубежом» и «фокусе на внутренних проблемах», видя в этом прямую угрозу военным возможностям Украины. Украинские аналитики подчёркивают, что для Белого дома войны с Россией и экономические интересы США всё больше сводятся к вопросу: что выгодно избирателю в Огайо и Пенсильвании. В этом контексте тарифные конфликты с союзниками и готовность Трампа идти на эскалацию с Сеулом и Токио рассматриваются как часть общей картины, где Вашингтон будет без колебаний жертвовать интересами партнёров ради внутриполитической повестки.

Третий крупный сюжет — трансформация безопасности в Индо‑Тихоокеанском регионе и роль США как стратегического зонтика. Nippon.com в статье о «безопасности Японии, США и Южной Кореи после Юн Сок Ёля» подробно разбирает, что означает «смещение фокуса» администрации Трампа на противостояние с Китаем и Тайванем для трёхстороннего сотрудничества. Автор напоминает, что приход Трампа‑2 в январе 2025 года вызвал в Токио и Сеуле опасения насчёт продолжения трёхстороннего формата, однако последующие шаги показали, что Вашингтон, пусть и без пафосных ссылок на Кэмп‑Дэвид, всё же намерен развивать координацию как минимум в четырёх конфигурациях: США–Япония–Австралия–Индия, США–Япония–Южная Корея, США–Япония–Австралия и США–Япония–Филиппины. Японские эксперты отмечают, что для Токио и Сеула ключевой вопрос — не столько в том, сохранится ли формально союз с США, сколько в том, будет ли Вашингтон реально готов рисковать ради них в случае кризиса вокруг Тайваня или резкой эскалации с Северной Кореей. И здесь внимание к внутренней нестабильности в США (от протестов до политических процессов) напрямую влияет на оценки надёжности американских гарантий.

Южнокорейская дискуссия об американском зонтике безопасности стала ещё острее после импичмента Юн Сок Ёля и последующей переориентации внешней политики. В корейской и японской аналитике всё чаще звучит предупреждение: если американское политическое присутствие на полуострове резко сократится, «основы безопасности Южной Кореи будут серьёзно подорваны». Авторы Nippon.com в материале о будущем японо‑корейских отношений без посредничества США подчёркивают, что «уход» Америки уже привёл к утрате общего направления политики безопасности, которое ранее определялось стратегией Вашингтона. Для Токио это означает необходимость самой выстраивать баланс между сотрудничеством с Сеулом и сдерживанием Китая, не опираясь полностью на американский арбитраж. Для Сеула — опасность оказаться один на один не только с Северной Кореей, но и с растущим влиянием Китая, если Вашингтон переключит внимание на другие регионы или утонет во внутренних кризисах.

На этом фоне японские и корейские авторы уделяют особое внимание фигурам конкретных американских политиков, от госсекретаря Марко Рубио до местных военных командиров, анализируя, насколько их риторика и кадровая политика сигнализируют о долгосрочной вовлечённости США в регион. Фотографии встреч министров иностранных дел Японии, США и Южной Кореи на полях саммита НАТО, где на одном кадре запечатлены глава японского МИД Ивая Такэси, американский госсекретарь Рубио и южнокорейский министр Чо Тхэ Юль, в местной прессе сопровождаются вопросом: это подтверждение стратегической сплочённости или ритуал, за которым скрывается всё более транзакционная логика?

Для Украины тема американской военной надёжности принимает предельно конкретную форму. Встреча Владимира Зеленского и Дональда Трампа в Белом доме 28 февраля 2025 года, завершившаяся публичной словесной перепалкой и досрочным уходом украинского президента, по сей день остаётся точкой отсчёта в оценке «нового реализма» Вашингтона. Украинские авторы активно обсуждают спорную «сделку по полезным ископаемым», вокруг которой строились переговоры, видя в ней пример того, как американская помощь всё чаще сопровождается требованием материальных залогов и долгосрочных экономических уступок. Для Киева это болезненно перекликается с азиатскими сюжетами: и Сеул с Токио, и Украина всё яснее понимают, что речь теперь идёт не о безусловных гарантиях, а о торге, в котором США играют роль «старшего партнёра», диктующего правила игры.

Наконец, важно отметить ещё один, менее заметный, но показательный пласт — участие Южной Кореи, Японии и Украины в глобальных кампаниях, в которых США фигурируют уже не как актор, а как площадка или символ. Примером служат акции иранской диаспоры, которые с января 2026 года проходят более чем в тридцати странах, включая Украину, Южную Корею и Японию. Здесь США появляются двояко: с одной стороны, как один из ключевых внешних оппонентов иранского режима и потенциальный защитник прав человека; с другой — как страна, где собственные протесты против жестокости силовиков и ограничения иммиграции заставляют азиатских и украинских комментаторов говорить о двойных стандартах. Для японских и корейских авторов параллель между разгонами демонстраций в Иране и действиями американских силовиков не является симметричной — США по‑прежнему рассматриваются как демократия с независимыми судами и медиа. Но сама возможность такой параллели уже меняет тон разговора: Америка перестаёт быть бесспорной моральной вершиной, превращаясь в одну из многих стран, борющихся с собственными «маскированными людьми с оружием».

Общий знаменатель всех этих разнородных сюжетов — постепенный отход от прежней модели восприятия США как стабильного, предсказуемого и морально непререкаемого центра либерального мира. В Сеуле и Токио Вашингтон по‑прежнему остаётся незаменимым партнёром по безопасности, но к нему всё реже относятся как к взрослому в комнате, который всегда встанет между конфликтующими союзниками и возьмёт на себя ответственность за общий курс. В Киеве США продолжают быть главным донором и поставщиком оружия, но каждый новый виток американских внутренних кризисов усиливает тревогу: не окажется ли, что в какой‑то момент Америка окончательно «повернётся к себе» и оставит союзников один на один с их войнами. На этом фоне южнокорейские, японские и украинские голоса звучат не как антииамериканские, а как всё более трезвые: они признают незаменимую роль США, но одновременно всё громче говорят о необходимости собственного стратегического расчёта, в котором Вашингтон — важный, но уже не единственный и не всегда надёжный столп. Именно эта новая, более сложная и менее идеализированная оптика сегодня формирует представление об Америке в Сеуле, Токио и Киеве — и она заметно отличается от того образа, который США привыкли транслировать сами о себе.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Россия, Китай и Индия обсуждают новую политику США

Вокруг Соединённых Штатов снова сгущается плотное информационное облако: смена и радикализация курса администрации Дональда Трампа, обновлённая Стратегия национальной безопасности США, попытка переразметить систему союзов и давление по линии торговли и технологий — всё это вызывает цепную реакцию комментариев в Москве, Пекине и Нью‑Дели. При этом, если смотреть только из Вашингтона, может показаться, что мир либо послушно подстраивается, либо молча раздражён. Локальные дискуссии внутри России, Китая и Индии рисуют гораздо более сложную картину: от тревожного анализа военных сценариев до прагматичного торга с Вашингтоном и попыток использовать американский курс как аргумент в собственных геополитических играх.

На поверхностном уровне кажется, что в центре внимания везде одно и то же: «трампизм» как стиль и содержание внешней политики, новый документ по нацбезопасности, американское давление на соперников и партнёров, а также роль США в украинском конфликте и в мировой экономике. Но если углубиться в национальные медиа и экспертные обсуждения, становится заметно: Россия видит в американской стратегии попытку переложить бремя сдерживания на союзников и подготовку к долгой конфронтации, Китай — ускорение технологического и военного давления Вашингтона и необходимость внутренней мобилизации, а Индия — одновременно угрозу протекционизма США и возможность маневрировать между Вашингтоном, Москвой и Брюсселем.

Один из ключевых нервов нынешней дискуссии — новая Стратегия национальной безопасности США и более широкий «переходный» курс внешней политики Вашингтона. В Москве её разбирают буквально по абзацам. Официальный представитель МИД Мария Захарова ещё в декабре отметила, что в документе «видно серьёзное переосмысление внешней политики» США, но это переосмысление, по оценке российской стороны, не в сторону деэскалации, а в сторону более жёсткого идеологического и силового противостояния с «основными противниками» — Россией и Китаем. Российские издания подчёркивают, что в новой американской стратегии Россия и Китай зафиксированы в качестве ключевых вызовов, а вокруг этого строится вся архитектура союзов и санкционного давления. Наиболее жёстко это формулируют близкие к силовым кругам эксперты: в программной статье для EADaily аналитики описывают курс Вашингтона как попытку «переложить ответственность за противостояние России на союзников по НАТО, чтобы самим сосредоточиться на главном противнике — КНР», а также как стремление к ускоренному наращиванию военно‑промышленной базы США и созданию новых элементов ПРО, включая проект «Золотой купол» в связке с усиленным контролем над Гренландией. В той же публикации подчёркивается, что Вашингтон одновременно усиливает давление на Канаду, принуждая её ограничивать связи с Китаем, и использует провокационные заявления — от шутливых намёков Трампа о возможном «вхождении Канады в состав США» до подогрева сепаратизма в богатой нефтью Альберте — как инструмент психологического давления и торга. Такой образ Вашингтона — как державы, комбинирующей идеологию, военную мощь и циничное использование слабостей партнёров — хорошо рифмуется с представлением российской элиты о «управляемом хаосе» в исполнении США и укрепляет тезис о необходимости долгой стратегической выдержки и ядерного сдерживания.

Параллельно в российских экспертных институтах идёт более холодный, академический разбор «трампизма» как стиля. В ежегодном прогнозе «Россия и мир: 2026» Институт мировой экономики и международных отношений РАН описывает внешнюю политику администрации Трампа как сочетание «экономического прагматизма» и приоритета национальной безопасности, где «ультиматумы и угрозы» остаются основным тактическим инструментом. Исследователи подчёркивают, что это не просто эмоциональный стиль президента, а осознанный выбор: демонстрировать жёсткость вовне, чтобы конвертировать её во «внешнеполитические победы» для внутренней аудитории. В российском дискурсе это воспринимается амбивалентно: с одной стороны, как риск эскалации и непредсказуемости, с другой — как фактор, который можно использовать, понимая, что Трамп стремится прежде всего к символическим успехам и может идти на гибкие сделки, если они позволяют ему заявить о победе. При этом те же аналитики предупреждают, что не стоит переоценивать «упадок» американской мощи: тенденция к ослаблению гегемонии США, по их мнению, реальна, но попытки Трампа «остановить этот процесс» могут привести к обратному результату — усилению сопротивления как внутри США, так и со стороны союзников, что уже проявляется в растущей нервозности Европы.

Именно на этом фоне обсуждается другой крупный сюжет — как Вашингтон перестраивает систему военных и политических приоритетов, делая ставку на Китай как «главного противника», и что это означает для России и Индии. Российские аналитики отмечают, что, отходя во второй эшелон в Европе и подталкивая европейцев к самостоятельному наращиванию военных бюджетов, США не снижают, а лишь переоформляют своё присутствие: Европа, по формулировке одного из российских авторов, «настроена по отношению к России более враждебно, чем когда бы то ни было», а потому даже частичный «уход США на вторую линию» не снимает угроз конфронтации НАТО и России. Прогноз ИМЭМО о сценариях украинского конфликта на 2026 год подчёркивает, что Вашингтон остаётся ключевым координатором военно‑политических усилий Запада, даже если часть тактических решений передаётся европейским столицам: в России это воспринимается как продолжение американской линии на «войну до последнего союзника».

В Индии о тех же процессах говорят иным языком, но по сути описывают ту же перестройку мировой архитектуры под американский фокус на Китае. В индийских медиа активно обсуждаются и новая стратегия США, и торгово‑экономическая линия Вашингтона, прежде всего через призму будущего двустороннего соглашения о свободной торговле и более широкого переформатирования глобализации. Экономический обзор Индии на 2025–26 годы, широко цитируемый индийской деловой прессой, прямо говорит о том, что Нью‑Дели рассчитывает завершить переговоры по торговому соглашению с США в течение этого года; это подаётся как способ «снизить внешнюю неопределённость» и укрепить экономические связи. Одновременно аналитики подчёркивают, что Вашингтон при Трампе остаётся жёстким протекционистом, не стесняющимся использовать тарифы против даже близких партнёров. На этом фоне индийская элита всё активнее ищет альтернативные опоры: как отмечает политический обозреватель во французской Le Monde в статье о сближении ЕС и Индии, для Новой Дели подпись под масштабными соглашениями с Европой — это не только доступ к рынкам и вооружениям, но и сигнал миру о наличии «альтернативы американскому доминированию» и о том, что Индия способна играть роль самостоятельного полюса. Показательно, что в этой логике сами европейцы и индийцы используют фигуру США как негативный или по крайней мере контрастный пример: Трамп с его тарифами и угрозами позволяет Делим и Брюсселю обосновывать необходимость «диверсификации» партнёров, даже не порывая напрямую с Вашингтоном.

Индийская дискуссия о США в последние недели строится на двойственном ощущении: с одной стороны, американское поздравление по случаю 77‑го Дня Республики Индии и традиционные формулы о «исторической связи старейшей и крупнейшей демократий мира» подчёркивают, что официальный Вашингтон не хочет разрушать образ стратегического партнёрства; с другой — в индийской прессе постоянно напоминают, что за ритуальными жестами стоят затяжные трения по поводу виз, пошлин на сталь, доступу к рынкам IT‑услуг и давлению в сфере оборонных закупок. В аналитических колонках нередко звучит мотив: Трамп и его окружение видят в Индии прежде всего инструмент сдерживания Китая и выгодный рынок, а не полноценного партнёра, поэтому Нью‑Дели должен использовать окно возможностей прагматично, не полагаясь на «романтические» представления о демократическом союзе. Именно здесь индийский взгляд неожиданно сближается с российским и даже частично с китайским: и там, и там США описываются как сила, действующая из сугубо собственных интересов, готовая в любой момент скорректировать курс, если внутренние политические расчёты того потребуют.

Китайский разговор о США в последние дни менее эмоционален и гораздо более технократичен, но нерв в нём иной — это технологическая и финансовая война. В утренних финансовых дайджестах крупных порталов типа Sina американский фактор звучит косвенно: через обсуждение резких колебаний на крипторынке, переоценки рисков долларовой ликвидности, планов крупных компаний, в том числе Tesla, вкладывать десятки миллиардов долларов в новые AI‑проекты на фоне ужесточения регуляторной среды и торговых ограничений. Для китайских аналитиков это часть более широкой картины: США, по их мнению, стремятся удержать лидерство в критических технологиях, комбинируя масштабные частные инвестиции и государственную поддержку с экспортным и санкционным давлением на Китай. Внутри Китая это подаётся как стимул к ускорению «научно‑технической самодостаточности» и одновременно как доказательство того, что Вашингтон воспринимает Пекин не как партнёра, а как структурного соперника, которого нужно сдерживать по всему периметру — от полупроводников до финансовых потоков.

Существенная особенность китайской дискуссии — почти полное отсутствие персонализированного фокуса на Трампе. В отличие от России, где образ конкретного американского лидера играет большую роль, китайские комментаторы стараются говорить о «США в целом» как о системе. В официальном и полуофициальном дискурсе подчёркивается, что смена администраций в Вашингтоне может менять акценты, но не стратегическую линию на сдерживание Китая. Именно поэтому в китайской аналитике гораздо больше внимания уделяется институциональным документам (тем же стратегическим обзорам, бюджетным приоритетам Пентагона, законам о поддержке промышленности), чем публичным выпадам Трампа. Американский курс рассматривается как долгий тренд, на который нужно отвечать симметрично долгосрочной стратегией: укреплением региональных инициатив (от ШОС до БРИКС+), развитием альтернативных платёжных систем и повышением устойчивости внутреннего рынка. При этом в отличие от российского дискурса, где часто звучит тезис о «упадке США», китайские экономисты гораздо осторожнее: они признают технологическое и финансовое превосходство США и говорят скорее о постепенном перераспределении мощи, чем о скором крахе гегемона.

На стыке всех этих разговоров возникает ещё один важный сюжет — место Европы между США, Китаем и Индией и то, как Вашингтон своими действиями невольно подталкивает союзников к большей автономии. Здесь особенно показательна уже упомянутая дискуссия вокруг укрепления связей между ЕС и Индией. В европейской и индийской прессе это напрямую осмысляется как демонстрация миру, что существуют «альтернативы США»: высокие визиты, обсуждения оборонных контрактов, продвижение соглашения о свободной торговле, пусть и с серьёзными исключениями вроде сельского хозяйства. Одновременно авторы не скрывают, что и Европа, и Индия сталкиваются с критикой за излишний прагматизм: Парижу и Брюсселю напоминают о заявленных «ценностях», когда они заключают сделки с Нью‑Дели на фоне сообщений о давлении на меньшинства, а Индии — о её нежелании порывать с Россией, несмотря на западные санкции. В этой треугольной игре США фигурируют как и раздражитель, и необходимое сравнение: на фоне протекционизма и непредсказуемости Вашингтона любой устойчивый договор с «третьей силой» преподносится как шаг к «суверенной Европе» или «самостоятельной Индии».

Интересно, что в самой России этот европейско‑индийский манёвр внимательно отслеживают и трактуют, как правило, не как окончательный разрыв Индии с США, а как попытку Нью‑Дели увеличить пространство манёвра. Российские эксперты напоминают, что Индия остаётся крупнейшим импортёром оружия в мире и исторически опиралась на советские и российские поставки, а значит, её нынешнее сближение с ЕС и во многом с США имеет прежде всего утилитарный характер. Такая перспектива позволяет Москве говорить о «полицентричности» и «ослаблении американской гегемонии», даже если на практике многие шаги Дели объективно усиливают связи Индии с западным блоком.

В результате складывается поразительно многослойный международный портрет США. Для российской аудитории Вашингтон сегодня — это, прежде всего, идеологический и военный противник, чья стратегия требует от России укрепления ядерного сдерживания, внутренней устойчивости и интеграции с ближайшими союзниками вроде Белоруссии. Для китайской — это системный соперник в техноэкономической сфере, вынуждающий к ускоренному развитию собственной научно‑технической базы и переориентации глобальных цепочек. Для индийской — неуютный, но необходимый партнёр, чьи протекционистские и односторонние шаги одновременно раздражают и открывают возможности для торга и диверсификации.

Общий мотив, который неожиданно объединяет эти разные оптики, — убеждение, что Америка больше не может, да и не хочет быть «мировым полицейским» в прежнем смысле. И Россия, и Китай, и Индия исходят из того, что Вашингтон будет всё чаще перекладывать бремя конфликта на союзников, действовать избирательно, исходя из внутренних политических циклов, и использовать идеологию демократии как инструмент, а не как непреложный принцип. Но именно это осознание не приводит к простому «антиамериканскому консенсусу». Напротив, каждая из трёх стран старается встроить американскую трансформацию в собственные стратегии: Москва — как обоснование для укрепления обороны и курса на «суверенную цивилизацию», Пекин — как стимул для ускоренного технологического рывка и расширения собственных институтов, Нью‑Дели — как шанс поднять ставки в торге сразу с Вашингтоном, Брюсселем и Москвой.

Если смотреть на США глазами только американской или западноевропейской прессы, многое из этого остаётся за кадром. Но именно такие локальные разговоры — о сепаратизме в Альберте как инструменте давления, о том, как тарифы Трампа подталкивают Европу к сделкам с Индией, о том, как китайские компании пересобирают свои инвестиционные портфели из‑за американской политики в области криптовалют и высоких технологий, — показывают, что мир не просто «реагирует» на Вашингтон. Он учится использовать новую, более жёсткую и эгоцентричную Америку как ресурс — иногда в унисон с ней, иногда против неё, но почти всегда уже без прежнего благоговения перед её «лидерством».

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Япония, Израиль и Турция смотрят на Вашингтон

В конце января 2026 года в Японии, Израиле и Турции об Америке говорят много и нервно — но фокус везде разный. В Токио США прежде всего видят через призму ФРС и Тайваня, в Анкаре — через решения Вашингтона по ставкам и политическое давление Дональда Трампа на Джерома Пауэлла, а в Израиле — через жесткий американский курс по Ирану, послевоенное урегулирование в Газе и новую архитектуру безопасности с Белым домом. При этом в трёх странах неожиданно сходятся сразу несколько сюжетов: тревога по поводу политизированности американской экономической политики, растущая зависимость от решений Вашингтона в сфере безопасности и ощущение, что второй срок Трампа усиливает мировую нестабильность, вместо того чтобы её гасить.

Самая оперативная тема, заметная во всех трёх странах, — январское заседание ФРС, оставившей ставку на уровне 3,50–3,75% и зафиксировавшей первую «паузу» после серии снижений в конце 2025‑го. В Японии это обсуждают как фактор для курса иены и пузыря на американском фондовом рынке: аналитики OANDA Japan описывают сохранение ставки и рост S&P 500 выше отметки 7000 пунктов как «ситуацию, когда слова об ИИ и смягчении политики подталкивают инвесторов к риску» и предупреждают о повышенной уязвимости, если ФРС вдруг сменит тон на более жёсткий. В обзоре «ニュースTop10と今日の整理» частный аналитик под псевдонимом Zack обращает внимание, что Пауэлл при этом публично подталкивает будущего главы ФРС «держаться подальше от выборной политики» и демонстративно подчёркивает независимость центробанка от Белого дома, — сигнал, который в японской среде интерпретируют как скрытый ответ на давление Трампа и признак того, что сама тема политизации ФРС стала глобальным риском для рынков.

В Турции та же самая пауза ФРС подана совсем иначе. Экономические порталы вроде Milliyet Uzmanpara и Endeks24 выводят на первый план то, что решения по ставке принимаются «в тени политических вызовов» — открытого призыва президента Трампа к дальнейшим снижением ставки и уголовного расследования, инициированного администрацией против Джерома Пауэлла. В материале Uzmanpara прямо сказано, что комитет «будет решать траекторию ставки под давлением призывов президента к удешевлению денег и судебных тяжб вокруг главы Федрезерва», а в анализе на Hisse.net автор называет сценарий дальнейших снижений «повисшим в воздухе» именно из‑за столкновения экономической логики ФРС и политических требований Белого дома. Для турецких комментаторов это повод провести болезненную параллель: страна, которая сама долгие годы страдала от подчинения центробанка политической воле, теперь показывает читателю, как аналогичные риски «импортируются» и в Вашингтон. На портале Aydinpost решение о сохранении ставки называют «первой остановкой» после череды смягчений и подчёркивают, что оно принято не единогласно: несогласие двух членов FOMC, голосовавших за новое снижение, интерпретируют как признак внутриполитического раскола в американской экономической элите.

Израильские медиа в целом меньше увлекаются тонкостями монетарной политики США и гораздо больше — тем, как американская стратегия в регионе влияет на выживаемость страны. В ежедневном предвыборном «дневнике» портала Zman Israel указ о ФРС почти не фигурирует, зато на первый план вынесена угроза Трампа в адрес Тегерана: «подписывайте ядерную сделку, иначе следующий удар будет намного хуже». На той же странице цитируется ответ советника верховного лидера Ирана: «любое военное действие со стороны США приведёт к удару по США, Израилю и всем, кто их поддерживает». Автор дневника объясняет своей аудитории, что американская риторика фактически делает Израиль вторичной, но неизбежной целью любого обострения и что это усиливает зависимость Иерусалима от американского ядерного и дипломатического «зонтика», который в руках непредсказуемого Трампа превращается и в щит, и в источник риска.

Второй крупный сюжет, связывающий Японию и Ближний Восток, — переоформление американской системы союзов в сфере безопасности. В Токио предмет крупнейшей дискуссии последних дней — заявление премьер‑министра Санэ Такаити о том, что если Япония не поддержит американские силы в случае конфликта вокруг Тайваня, «японо‑американский союз может рухнуть». Об этом, опираясь на японские источники, пишет в том числе зарубежная пресса: Такаити была вынуждена объяснять, что речь идёт не о вступлении в бой против Китая, а о «спасении японских и американских граждан на Тайване», однако общественная дискуссия в Японии вышла далеко за пределы чисто юридических нюансов. Либеральные комментаторы в японской прессе видят в её словах опасную готовность «подстроить» трактовку пацифистской конституции под интересы Вашингтона — ради сохранения союза при администрации Трампа, которая сама систематически ослабляет многосторонние институты. Консервативные же издания, напротив, подчёркивают, что, учитывая растущий военный прессинг Китая в регионе, «без решимости помогать США Япония рискует остаться одна в самый опасный момент».

На другом конце Евразии Израиль обсуждает схожий по сути, но иной по форме процесс: сообщение Reuters, перепечатанное японским изданием Newsweek Japan, о подготовке новой десятилетней сделки по безопасности между Иерусалимом и администрацией Трампа. Бывший главный финансовый советник Армии обороны Израиля Гиль Пинчас, которого цитирует Financial Times, говорит, что предстоящие переговоры будут не только о деньгах, но и о «партнёрской природе отношений», и предупреждает, что объём ежегодной американской помощи (сейчас около 3,3 млрд долларов на закупку вооружений и ещё 5 млрд на ПРО в рамках действующего меморандума) может пойти на снижение. Для израильских обозревателей это сигнал двойственной зависимости: с одной стороны, Израиль рассчитывает на продолжение доступа к американским технологиям и совместным проектам ПРО; с другой — понимает, что любое «ужесточение» американской повестки бюджетной экономии и изоляционизма ударит первым делом по военной помощи союзникам. Парадоксально, но в израильской прессе эта уязвимость практически не формулируется как аргумент за диверсификацию союзов; наоборот, многие комментаторы подчеркивают необходимость ещё теснее «встроиться» в американскую оборонную экосистему, чтобы минимизировать риск сокращений.

Японское общественное мнение в отношении американской внешней политики в регионе сейчас больше всего волнует не Ближний Восток, а затянувшийся конфликт в Газе и будущее «американского мирного плана». В большом аналитическом материале журнала Toyo Keizai о перспективах 2026 года автор напоминает, что именно администрация Трампа выступила главным посредником в заключении перемирия между Израилем и ХАМАС осенью 2025‑го, а затем добилась одобрения в ООН плана по развертыванию международных стабилизационных сил в Газе. При этом японский автор описывает мирную инициативу США как «туманную по содержанию и крайне нестабильную политически»: для Токио важно, насколько Вашингтон готов не только продавить формулу урегулирования, но и обеспечить финансовую и логистическую поддержку миротворческого присутствия — на фоне нарастающего недовольства самим Трампом внутри США и приближения промежуточных выборов 2026 года. Японская оптика здесь удивительно прагматична: американская дипломатия рассматривается прежде всего как фактор предсказуемости для глобальной экономики, а не как моральное лидерство.

Израильские источники при этом фокусируются на другом аспекте американской роли в Газе. В материале JETRO, посвящённом двусторонним отношениям, подчёркивается, что недавнее перемирие и последующий план Трампа по стабилизации сектора оценили положительно около 68% опрошенных граждан — редкий случай широкой поддержки американской дипломатии в израильском обществе. Но параллельный поток новостей — о возможном сокращении американской военной помощи, о жёстких ультиматумах Ирану и слухах о пересмотре соглашений с региональными игроками вроде Турции и Саудовской Аравии — задаёт тон беспокойства: Израиль получает мощную, но крайне персонализированную поддержку от Белого дома, которая может резко измениться при малейшем внутриполитическом сдвиге в США.

Турецкий взгляд на ближневосточную политику США сейчас звучит особенно осторожно. В японской перепечатке сообщения JETRO о встрече Трампа и Нетаньяху в резиденции Мар‑а‑Лаго отдельно подчёркивается, что в повестке значились Иран и Турция: Анкара, будучи членом НАТО и одновременно региональным конкурентом Израиля, внимательно отслеживает, не превращается ли новая близость Вашингтона и Иерусалима в инструмент давления на неё саму. Турецкая комментаторская среда, говоря об американской политике в регионе, сегодня меньше дискутирует об израильско‑палестинском треке как таковом и гораздо больше — об общем тренде: США усиливают двусторонние военные форматы с «избранными» партнёрами, создавая вокруг себя сеть зависимостей, а не устойчивых многосторонних институтов. На этом фоне даже чисто экономические решения ФРС по ставке интерпретируются в Турции и через призму геополитики: стабильный доллар и высокая доходность американских активов — это не только вопрос доходности, но и способ Вашингтона удерживать развивающиеся экономики в поле своей финансовой орбиты.

Наконец, ещё один общий для Японии, Израиля и Турции нерв — политическая траектория самих США и приближающиеся выборы 2026 года. Японские государственные и окологосударственные институты, такие как JETRO и ассоциация бывших дипломатов «Касумигасэкикай», в своих аналитических материалах рисуют администрацию Трампа как источник «структурной неопределённости». В отчётах о подготовке к промежуточным выборам подчёркивается, что президент делает ставку на конфронтацию и усиливает внутреннюю поляризацию, опираясь на чрезвычайные полномочия и агрессивное использование указов. В интервью для «Касумигасэкикай» известный эксперт по США Гленн Фукусима отмечает, что команда Трампа готовилась ко второму сроку заранее, в том числе через идеологические проекты вроде знаменитого «Project 2025» в Heritage Foundation, и что это делает внутреннюю трансформацию американского государства гораздо более глубокой, чем в первый срок. Для японской аудитории ключевой вывод прост: чем более непредсказуемой и сконцентрированной становится власть в Вашингтоне, тем важнее Токио иметь собственные сценарии на случай резкого поворота американской внешней и экономической политики.

Израильская предвыборная хроника, публикуемая на Zman Israel, смотрит на те же процессы под иным углом. Там подчёркивается не столько институциональный риск, сколько персональная стилистика Трампа: его заявления в Давосе, где он одновременно угрожает Ирану и намекает на возможность масштабных сделок, описываются как «игра на грани», которую израильская элита вынуждена поддерживать публично, но в частных разговорах многие политики и военные признают, что настолько высокая зависимость от воли одного американского лидера создаёт для Израиля «точку уязвимости, а не только силу». Тем не менее, с учётом продолжающихся угроз со стороны Ирана и неустойчивости соседних режимов, реалистичной альтернативы тесному союзу с США израильские комментаторы пока не видят.

В Турции будущие выборы в США рассматриваются как фактор, способный резко поменять отношение Вашингтона к Анкаре — от санкционного давления до сотрудничества по Сирии и Кавказу. Однако турецкая пресса куда менее детализирована в оценке американской внутриполитической сцены: вместо разбирательства в нюансах демократов и республиканцев преобладает бинарная логика — «администрация, склонная к санкциям и вмешательству», против «администрации, склонной к сделкам и прагматизму». Нынешний Трамп, по этой логике, — представитель второго типа: он может жёстко давить на ФРС или союзников, но при этом готов к двусторонним сделкам, если увидит экономическую выгоду. Поэтому для части турецких экономических и политических комментаторов главный вопрос — не сменится ли эта «прагматичная» непредсказуемость на более идеологизированный и жёсткий курс следующей администрации после выборов 2026 года.

Если попытаться собрать эти разрозненные голоса в единую картину, получается довольно чёткий международный портрет нынешних США. Для Японии это по‑прежнему незаменимый экономический и военно‑политический якорь, но всё более рискованный в силу политизации институтов, от ФРС до внешней политики. Для Израиля — жизненно важный покровитель и партнёр по безопасности, чьи ультимативные жёсткие шаги в отношении Ирана и участие в газском урегулировании приносят краткосрочные дивиденды, но одновременно привязывают будущее страны к внутренним американским политическим бурям. Для Турции — амбивалентный центр мировой финансовой и военной силы, чья способность играть ставкой и долларом подстраивает под себя экономику Анкары, но в то же время открывает потенциал точечных сделок с Трампом как политиком‑торговцем.

Общий знаменатель всех этих обсуждений — сдвиг восприятия США из роли предсказуемого «лидера свободного мира» в роль большой, конфликтной и всё менее институционально сдерживаемой державы, решения которой нужно не только поддерживать или критиковать, но и постоянно хеджировать. Именно это и есть главное, что сегодня видят в Вашингтоне Токио, Иерусалим и Анкара — и что редко попадает в поле зрения тех, кто читает только американские медиа.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Япония, Индия и Россия переживают «возвращение Трампа» и новую...

В глобальных комментариях о США сейчас почти всё крутится вокруг одного сюжета: возвращение Дональда Трампа в Белый дом и то, как изменится американская внешняя и экономическая политика для остального мира. В Японии это обсуждают через призму безопасности и рисков для союзнических обязательств. В Индии на первый план выходят торговля, технологическое партнёрство и баланс между Вашингтоном, Москвой и Брюсселем. В России же разговор о США остаётся частью более широкой дискуссии о санкциях, войне и «упадке американской гегемонии». На фоне этого в каждой стране появляются свои тревоги и свои надежды, которые в американских медиа часто просто не видны.

Главная общая тема — вторая администрация Трампа и судьба американского лидерства. В японском экспертном сообществе само сочетание «トランプ新政権» — «новая администрация Трампа» — уже стало отдельным объектом анализа. Исследовательский институт RIETI посвятил целый семинар «внешней и оборонной политике нового Трампа и стратегии Японии», где старший научный сотрудник Фонда Сасакава Цунэо Ватанабэ объяснял, что победа Трампа стала возможной на фоне экономического недовольства и усталости американцев от глобальной роли их страны, и теперь Токио должен готовиться к «более транзакционному» союзу, где Вашингтон требовательнее относится к союзникам по вопросам расходов на оборону и торговых уступок. В аннотации к этому мероприятию прямо говорится, что ключевой вопрос для Японии — «какое влияние окажет второй срок Трампа и какой стратегический ответ нужно выработать Токио»; присутствие в качестве комментатора высокопоставленного чиновника Минэкономики подчеркивает, что это не абстрактная академическая дискуссия, а предмет реальной политики. Это не просто страх перед «непредсказуемым Трампом», а более прагматичный вопрос: как сохранить гарантии безопасности и при этом не стать мишенью его протекционистских тарифов. (rieti.go.jp)

Японская пресса, в том числе деловые издания, активно сопоставляет возможные курсы Трампа и его соперников-демократов, обсуждая дихотомию не в терминах «про-» и «анти-» японской политики, а в логике: какой сценарий создаёт больше управляемых рисков. Политолог Тайки Вада в подробном анализе для платформы Asahi Shimbun «Tsugino jidai» ещё в разгар кампании ставил вопрос: «если следующим президентом станет Трамп или Харрис, как изменится политика США в отношении Японии, Китая, Тайваня и Европы?» Автор приходит к выводу, что линия на сдерживание Китая, скорее всего, сохранится вне зависимости от личности президента, а базовые параметры союза с Японией будут продолжены. Но в отношении Европы, Украины и климата сценарий Трампа рассматривается как гораздо более турбулентный, что косвенно влияет и на Токио, которому придётся лавировать между американским союзником и европейскими партнёрами. При этом в японских текстах часто подчёркивается, что для Тайваня и Северо-Восточной Азии фигура президента США — не абстрактная тема ценностей, а вопрос физической безопасности. (smbiz.asahi.com)

Отдельный пласт японских материалов посвящён экономике: бизнес‑ассоциации и отраслевые эксперты вспоминают опыт первой администрации Трампа, его тарифы и выход из климатических соглашений. В аналитическом обзоре JETRO напоминается, что именно протекционистские меры и отказ от многосторонних экономических режимов в 2017–2020 годах стали главным источником беспокойства японских компаний, и что теперь, во второй каденции, этот вектор может стать «ещё более разнообразным и агрессивным». Там же отмечается, что корпоративные опросы в Японии фиксируют прежде всего страх перед возможными новыми тарифами и откатом климатической политики, а не перед культурными или иммиграционными аспектами, которые часто в центре внимания американских медиа. Это типичный пример «локальной оптики»: для Токио Трамп — это прежде всего переменная в уравнении «торговля+безопасность», а не символ культурных войн. (jetro.go.jp)

В Индии тон публичного разговора о США заметно менее тревожный и гораздо более прагматичный. Здесь основным фокусом стала перспектива двустороннего торгового соглашения и то, как новая администрация в Вашингтоне повлияет на экономическую повестку. Представленный в Нью-Дели Экономический обзор за 2025–2026 годы прямо говорит, что переговоры по торговой сделке с США могут завершиться в течение этого года и что её заключение позволит «снизить внешнюю неопределённость и укрепить торговую среду Индии». И в материалах Economic Times, и в разборах Times of India это подаётся как стратегическая цель: превратить политическое сближение последних лет — от QUAD до оборонных закупок — в устойчивую архитектуру доступа на американский рынок, особенно в сфере услуг и цифровой экономики. (m.economictimes.com)

Индийские обозреватели подчёркивают при этом амбивалентность американской политики. На уровне официальных ритуалов отношения с США подаются почти как история успеха двух демократий: поздравление Вашингтона с 77‑м Днём Республики в индийских новостях было описано формулировками о «исторической связи» и «тесном сотрудничестве», а американское послание подчёркивало «расширяющееся партнёрство» в обороне, технологиях и безопасности. Но параллельно идёт более жёсткий разговор о тарифах, санкциях и американских попытках ограничить связи Индии с Россией. В индийской дискуссии это нередко описывается как необходимость «диверсифицировать опоры»: параллельно с США активизировать сближение с Европейским союзом, в том числе как «альтернативой американскому доминированию». Характерный пример — колонка во французской Le Monde, которую индийские СМИ цитировали и обсуждали: там укрепление связей ЕС–Индия описывается как демонстрация миру, что «существуют альтернативы США», особенно на фоне протекционизма Трампа и высоких тарифов Вашингтона на индийские товары. (timesofindia.indiatimes.com)

Примечательно, что в индийских обсуждениях почти не звучит вопрос о «надёжности» американских гарантий безопасности в том тоне, в каком он стоит в Японии или Европе. Индия не является союзником по договору, имеет собственную ядерную триаду и старается удерживать статус «стратегической автономии». Поэтому местные аналитики рассматривают США как одного из нескольких партнёров, с которыми нужно вести жёсткий торг. Там, где японские тексты говорят о необходимости «минимизировать возможный хаос» от смены американской администрации, индийские — о том, как использовать внутренние противоречия американской политики, чтобы выбить для себя лучшие условия в торговле, технологиях и обороне. И если европейские комментаторы в Le Monde опасаются, что Вашингтон при Трампе может снова развернуться к протекционизму и популизму, некоторые индийские авторы видят в этом окно возможностей: США, занятые внутренней поляризацией, будут готовы делегировать часть ответственности за региональную безопасность Индии в обмен на более плотное экономическое партнёрство.

Российская картина в публичном пространстве предсказуемо иная: здесь США обсуждают почти исключительно в контексте Украины, санкций и борьбы за многополярность. Российские комментаторы в госСМИ и лояльных к Кремлю аналитических центрах трактуют возвращение Трампа как симптом «кризиса американской политической системы» и «утраты доверия к элитам». Обычно это сопровождается тезисом, что вне зависимости от того, кто сидит в Овальном кабинете, «анти‑российский курс» Вашингтона останется, но сама по себе турбулентность в США — это якобы выгодно Москве, потому что ограничивает возможности Вашингтона вести долгую и дорогостоящую конфронтацию.

При этом в более профессиональных дискуссиях, в том числе в экономических кругах, можно увидеть трезвую оценку: будущее санкций, ценовых потолков на нефть и экспортных ограничений на технологии всё равно в значительной степени определяется позицией США и их коалиции. Часть экономистов и предпринимателей, выступающих в российских медиа, осторожно отмечают, что жёсткий американский режим экспортного контроля, развёрнутый при Байдене, может даже усилиться при Трампе из-за его фокуса на «экономической войне» с Китаем, под которую автоматически подпадает и Россия как партнёр Пекина. В этом смысле российский «прагматизм» зеркально противоположен японскому и индийскому: если Токио и Нью-Дели ищут, как встроиться в американскую экономическую архитектуру, Москва обсуждает, как окончательно из неё выйти или хотя бы минимизировать зависимость.

Интересно, что разные страны по‑разному воспринимают идею «альтернатив США». В японских докладах о будущем индо‑тихоокеанской стратегии часто подчёркивается, что концепция «свободного и открытого Индо‑Тихоокеанского региона» родилась ещё при первой администрации Трампа и затем была усилена Байденом. Эксперты CSIS, опрошенные JETRO после выборов, отмечают, что и при Трампе, и при его демократических оппонентах QUAD и индо‑тихоокеанская рамка останутся важными, хотя стиль и риторика могут сильно отличаться. То есть в японской оптике «альтернатива США» — это скорее вопрос о диверсификации в рамках сохраняющейся американской оси, а не о полном выходе из орбиты Вашингтона. (jetro.go.jp)

В индийской же дискуссии тезис об альтернативах звучит гораздо смелее. Европейско‑индийское сближение, активно описанное в европейской прессе как попытка показать миру другие центры силы помимо США, в Нью-Дели воспринимается как дополнение к уже существующему треугольнику «Индия–США–Россия». При этом важная деталь, которую подчёркивают и европейские, и индийские аналитики: несмотря на давление Запада по поводу Украины, Индия не разрывает военные и энергетические связи с Москвой. Для многих индийских авторов это и есть практическое определение стратегической автономии: сотрудничать с Вашингтоном там, где это выгодно, с ЕС — там, где это усиливает переговорную позицию, и сохранять собственную линию с Россией, даже если это вызывает раздражение в США.

Российский взгляд на эти же процессы ироничен и подозрителен: в московском дискурсе сближение Индии и ЕС или Индии и США часто описывается как попытка Запада «оторвать» Нью-Дели от Москвы, в то время как сами индийские комментаторы говорят о расширении манёвра, а не о смене лагеря. Здесь особенно контрастно видно различие в отправных точках: Россия видит мир сквозь призму лагерей и «блоков», тогда как Индия и Япония — скорее через призму пересекающихся архитектур и сетей.

Наконец, почти во всех трёх странах звучат мотивы, которые в США часто остаются на периферии. В Японии много пишут о том, как американская внутренняя поляризация и насилие — от штурма Капитолия до покушения на Трампа во время кампании — подрывают образ США как образца стабильной демократии. Но даже эти тревоги подаются в прагматической упаковке: насколько надёжным партнёром является страна, где внутренняя борьба может заблокировать бюджет или военную помощь союзникам. В Индии же, напротив, критика американской демократии нередко служит зеркалом для внутреннего спора: либеральные комментаторы сравнивают рост популизма и религиозной поляризации в США и у себя дома, тогда как националистические авторы используют американские проблемы как аргумент против «западного морализаторства». В России тема американской демократии почти всегда инструментализируется пропагандой как доказательство «лицемерия» Запада, но за этим шумом скрывается более серьёзный вопрос, который российские элиты, похоже, задают себе: сколько ещё лет США смогут выдерживать нынешний уровень внешней конфронтации, если их общество так расколото.

Если попытаться собрать эти разрозненные голоса в общую картину, получается неоднозначный, но важный вывод. Для Японии США остаются незаменимым гарантом безопасности, но всё менее предсказуемым партнёром, к капризам которого нужно адаптировать торговую и оборонную политику. Для Индии США — один из ключевых, но не единственный столп внешней стратегии, с которым следует вести прагматичный торг, балансируя между Вашингтоном, Брюсселем и Москвой. Для России США — одновременно главный соперник и главный структурирующий фактор её внешней политики, чья внутренняя слабость интерпретируется как шанс для многополярного мира, но чья экономическая и технологическая мощь по‑прежнему задаёт рамки допустимого.

Из американских медиа эти различия редко видны: внутренняя дискуссия в США склонна рассматривать внешнюю политику как продолжение внутренних споров, измеряя всё через «про‑Трампа» и «анти‑Трампа», «либералов» и «консерваторов». Но если посмотреть из Токио, Нью-Дели или Москвы, США предстают не столько ареной культурной войны, сколько переменной в сложном уравнении безопасности, торговли и стратегической автономии. И именно эти иностранные уравнения, а не только американский внутренний спор, будут определять, каким окажется реальное влияние новой администрации в Вашингтоне на мир в ближайшие годы.

❮ ❯

Мир по‑американски: как Франция, Украина и Саудовская Аравия спорят о новой роли США

Вокруг Соединённых Штатов снова выстраивается мировая оптика: как говорить о войне и мире, где проходят границы американского влияния и насколько остальной мир готов — или не готов — мириться с тем, что ключ к окончанию крупнейшей европейской войны снова лежит в Вашингтоне. За последние недели именно США оказались в эпицентре дискуссий во Франции, Украине и Саудовской Аравии: от «трампистского» мира для Украины до тревоги за будущее трансатлантического союза и прагматичного восхищения американско‑арабским энергетическим и инвестиционным партнёрством.

Центральная тема, которая связывает все три страны, — это попытка президента Дональда Трампа быстро «закрыть» войну России против Украины через серию переговоров, кульминацией которых стали трёхсторонние встречи США–Россия–Украина в Абу‑Даби без участия европейцев. Именно этот формат вызвал всплеск мнений: во Франции — о маргинализации Европы и «американском мироустройстве по сделке», в Украине — о цене, которую Вашингтон фактически предлагает заплатить за мир, а на Аравийском полуострове — о том, как война в Восточной Европе стала площадкой для усиления геополитической роли Персидского залива и нового типа отношений с Америкой. Параллельно идёт вторая сквозная тема: как изменился сам американский приоритет для союзников и партнёров при Трампе‑2 — от доверия к недоверию, от зависимости к попыткам выстроить автономию, от идеологических ожиданий к сугубо транзакционному расчёту.

Одна из самых резонансных точек — это сам формат переговоров в Абу‑Даби. Во Франции заметили прежде всего то, чего там не было: Европы. В разборе для «Le Monde» французские авторы подчёркивают, что трёхсторонние переговоры США, России и Украины в Объединённых Арабских Эмиратах стали «новой фазой» дипломатии, где европейские столицы оказались за дверью, хотя именно на их границах идёт война. В репортаже о встречах в Абу‑Даби подчёркивается, что посредниками от США выступают не классические карьерные дипломаты, а специальный эмиссар Трампа Стив Уиткофф, зять президента Джаред Кушнер и его новый советник по так называемому «Совету мира» Джош Грюнбаум, структура, запущенная Трампом на полях Давосского форума. Для французского читателя это выглядит не только как геополитический, но и как стилистический разрыв с традиционной «атлантической» дипломатией: в одном из комментариев для «Le Monde» отмечается, что «Вашингтон выстраивает параллельную архитектуру урегулирования, в которой для ЕС отведена роль наблюдателя, а не со‑архитектора»(lemonde.fr).

На этом фоне отдельным сюжетом во Франции идёт критика более широкого сдвига США при Трампе. В выступлении перед послами в начале января президент Эмманюэль Макрон предупредил, что Америка «постепенно отворачивается» от части своих союзников и «выходит из системы международных правил», а многосторонние институты «работают всё хуже и хуже»(theguardian.com). В контексте Абу‑Даби эти слова читаются не как абстрактное сетование, а как точный диагноз: ключевое для Европы урегулирование переносится в закрытые комнаты Эмиратов, куда ЕС приглашён постфактум, а не в качестве равноправного участника. Для французской политической сцены это укрепляет старый аргумент: Европа должна быстрее строить собственную оборонную и дипломатическую автономию, если не хочет проснуться статистом в чужой сделке между Вашингтоном и Москвой.

Украинская дискуссия о США по‑своему более жёсткая и экзистенциальная. Киев одновременно зависит от Вашингтона как от главного военного и политического гаранта и всё громче говорит о цене, которую американская администрация предлагает заплатить за прекращение огня. В анализе «ZN.ua» разбираются документы так называемого «нового мирного плана Трампа», где, по данным издания, Вашингтон увязывает поствоенное устройство Украины не только с территориальными уступками, но и с жёсткой повесткой по «демократическим стандартам» в самой Украине — от сроков выборов до параметров внутренней реформы, при этом практически не поднимая зеркальных требований к России(zn.ua). Авторы подчёркивают диссонанс: Белый дом публично выражает обеспокоенность состоянием украинской демократии, но отсутствием выборов в России или состоянием её институтов, судя по текстам проектов, не интересуется.

Отдельный пласт украинских текстов посвящён тому, какие именно уступки США считают «реалистичными». В материале «ZN.ua», пересказывающем анализ «Wall Street Journal», говорится, что видение Вашингтона сводится к тому, что Киев отказывается от части территорий, которые более десяти лет были краеугольным камнем его обороны, в обмен на западный военный щит, неприемлемый для Москвы(zn.ua). Параллельно Politico, на которую ссылаются украинские комментаторы, перечисляет три узловых вопроса, блокирующих соглашение: статус оккупированных территорий, параметры будущих украинских вооружённых сил и объём санкционного давления на Россию после мира. Украинские обозреватели подытоживают: «Соглашение близко почти во всём, кроме того, что действительно имеет значение»(zn.ua).

Важную роль в украинской внутренней дискуссии играют и оценки американского общественного мнения. Украинские медиа внимательно цитируют опрос The Economist/YouGov, согласно которому почти половина американцев не одобряют подход Трампа к решению войны в Украине(zn.ua). Для киевских аналитиков это двоякий сигнал: с одной стороны, общественное недовольство может сдерживать Белый дом от слишком резкого давления на Украину; с другой — усталость общества от конфликта подталкивает Вашингтон к поиску «быстрого мира», даже если он закрепит российские территориальные захваты. В одном из комментариев на «ZN.ua» автор отмечает, что «Вашингтон начинает смотреть на войну сквозь призму внутренней политики и выборов, а не через призму европейской безопасности», и именно в этом корень тревоги Киева.

Интересно, что украинское руководство в публичных заявлениях старается балансировать. Президент Владимир Зеленский, комментируя последние раунды переговоров и работу с США, говорит о необходимости «как можно скорее выйти на результат» и подчёркивает, что совместно с переговорной группой и правительством они «определили вещи, которые нужно глубже проработать в соглашении с США по послевоенному восстановлению»(zn.ua). В украинском информационном поле это читается как попытка сместить акцент: обсуждать не только территориальные параметры мира, но и гарантийный пакет безопасности и восстановления, который Вашингтон готов закрепить для Украины.

Совсем под другим углом на те же события смотрят в арабской прессе, в том числе в Саудовской Аравии и более широком заливском медиапространстве, с которым королевство тесно связано. Для региональных медиа сама география переговоров — от встреч в Эр‑Рияде и Абу‑Даби до лондонского трека — становится символом того, что Залив превратился в обязательную площадку для больших сделок Вашингтона, будь то мир в Украине или многотриллионные инвестиционные пакеты.

Арабоязычные издания подробно освещают переговоры в Абу‑Даби, подчёркивая их «конструктивный» характер и готовность сторон продолжать диалог. «Euronews Arabic» цитирует заявление Владимира Зеленского о том, что «многое было обсуждено» и что главное — переговоры были «конструктивными», с возможностью новых встреч уже в начале следующей недели(arabic.euronews.com). В другом материале, опубликованном на портале «Elaph», переговоры называются первым с начала полномасштабной войны трёхсторонним форматом с участием России, Украины и США, а кремлёвские источники описывают их как «полезные во всех отношениях», при этом чётко оговаривая, что долговременный мир невозможен без решения территориального вопроса(elaph.com). Для арабских читателей этот акцент важен: Америка здесь выступает не столько как моральный арбитр, сколько как главный брокер сделки между двумя воюющими сторонами.

Параллельно региональная аналитика пристально следит за тем, как меняется американское присутствие в самом заливском регионе. В аналитическом материале Вашингтонского института ближневосточной политики, опубликованном на арабском, подробно разбирается инвестиционная турне Трампа по странам Залива в 2025 году, включая Саудовскую Аравию, Катар и ОАЭ. Автор отмечает, что президент сконцентрировался на обеспечении «2 триллионов долларов инвестиционных сделок», включая инфраструктуру, энергетику, технологии и урбанистическое развитие, а в Абу‑Даби, по сообщениям, «ускорил» ранее объявленный пакет инвестиций Эмиратов в экономику США и подписал двустороннее соглашение по искусственному интеллекту(washingtoninstitute.org). Это подаётся как пример нового, сугубо транзакционного подхода: безопасность и политическое покровительство в обмен на массивные вложения и технологическое партнёрство.

В саудовских и близких к королевству арабских СМИ доминирует прагматичный тон. В контексте Украины акцент делается не столько на морально‑правовой стороне конфликта, сколько на том, как американская стратегия «быстрого мира» скажется на глобальных рынках нефти, продовольствия и энергетической безопасности. Комментируя американское давление на Киев с целью ускорить переговоры, авторы на портале Al Jazeera Arabic указывают, что Белый дом предлагает Украине «рационализировать ожидания» после почти четырёх лет войны, признавая невозможность полного военного восстановления территориальной целостности, и видит в переговорах лучший из реалистичных вариантов, пока баланс сил на поле боя не ухудшился ещё сильнее(aljazeera.net). В этой логике американская политика трактуется не как «предательство демократии», а как очередной эпизод большой игры, где Вашингтон исходит из максимально выгодного для себя баланса издержек и выгод.

При этом арабские комментаторы обращают внимание на ещё один аспект: Трамп использует процесс мирного урегулирования в Украине и связанное с ним «историческое» заседание в Абу‑Даби — именно так эти переговоры охарактеризовала пресс‑секретарь Белого дома Каролин Левитт(arabic.rt.com) — как инструмент укрепления собственного международного образа «сборщика сделок» и миротворца, завершившего «восемь войн», как он сам любит подчёркивать. В материале Al Jazeera, посвящённом его встречам с Зеленским во Флориде, приводятся слова Трампа, что он «в финальной стадии переговоров» и что если сейчас не будет заключено соглашение, «война может затянуться», а также уверения в том, что Путин «серьёзно настроен на мир»(aljazeera.net). Для арабской аудитории, привыкшей к тому, что американские президенты сосредоточены прежде всего на Ближнем Востоке, перенос имиджа «миротворца» на Восточную Европу выглядит как расширение привычной модели — но с теми же инструментами давления и стимулов, которые регион хорошо знает по ближневосточным кейсам.

Если же сравнивать три страны по отношению к широкой теме «США и союзники после Трампа‑2», картина получается ещё более многослойной. Французская дискуссия вращается вокруг понятия доверия и предсказуемости. С одной стороны, официальные лидеры, включая Макрона, публично поздравляют Трампа с победой и заявляют о готовности «работать вместе, как и предыдущие четыре года»(aljazeera.com). С другой — французские аналитики, в том числе в леволиберальной прессе, поднимают вопрос о том, насколько Европа может полагаться на американского союзника, который открыто ставит под сомнение смысл НАТО и демонстрирует готовность игнорировать европейские интересы при заключении сделок с Москвой. В одном из комментариев, пересказанных англоязычными медиа, Макрон прямо говорит о мире «великих держав», в котором снова есть «искушение разделить мир на сферы влияния»(theguardian.com) — и для французского читателя очевидно, кто эти державы: США, Китай, Россия, а не ЕС как самостоятельный полюс.

Украинская перспектива — это, по сути, спор о том, где кончается союзничество и начинается принуждение. Когда американские посредники во Флориде увязывают вопросы безопасности, разблокировки российских активов и проведения выборов в Украине в один пакет, о чём украинская пресса писала со ссылкой на источники ABC News(zn.ua), это воспринимается как сигнал: поддержка не безусловна, и Вашингтон готов жёстко торговаться даже с пострадавшей стороной. Не случайно в Киеве всё чаще звучат призывы не только укреплять отношения с США, но и параллельно расширять пространство для манёвра — от углубления сотрудничества с Великобританией и отдельными странами ЕС до более активной работы с Глобальным Югом.

В Саудовской Аравии и соседних странах наоборот: США всё ещё воспринимаются как ключевой гарант безопасности и главный экономический партнёр, но это партнёр, отношения с которым нужно выстраивать на сугубо прагматической, почти корпоративной основе. Глубокие инвестиционные сделки, совместные технологии, координация по нефти и газу, а теперь и дипломатическое посредничество на их территории — всё это формирует образ Америки не как «лидера свободного мира», а как мощного, но вполне рационального контрагента, с которым можно и нужно торговаться. В аналитике по итогам инвестиционной поездки Трампа в регион подчёркивается, что поддержание американских интересов при таких масштабах сделок потребует «постоянного и тщательного надзора» со стороны Вашингтона, иначе баланс может сместиться в пользу региональных игроков(washingtoninstitute.org). Для саудовской элиты это означает простую вещь: пространство для манёвра и игры на противоречиях США с Китаем, Россией и Европой, возможно, никогда ещё не было таким широким.

Неочевидная для американского читателя деталь всех этих дискуссий — то, насколько по‑разному воспринимается сама идея «американского мира» в трёх странах. Во Франции это скорее напоминание о болезненном опыте Ирака, Ливии и Афганистана и опасение, что очередное «сделочное» урегулирование под эгидой США закрепит силовой захват территорий и подорвёт остатки международного права. В Украине — мучительный вопрос, есть ли вообще альтернатива миру на условиях, продвигаемых Вашингтоном, и как избежать превращения в объект торговли между великими державами. В Саудовской Аравии — почти циничный, но трезвый взгляд: если американский мир всё равно будет строиться, нужно быть не сторонним наблюдателем, а площадкой и участником сделки, максимально конвертируя это в деньги, технологии и усиление собственного влияния.

В сумме всё это даёт парадоксальный вывод. Соединённые Штаты при Трампе‑2 одновременно теряют ореол морального «лидера Запада» и укрепляют статус незаменимого брокера и военной сверхдержавы. Франция реагирует тревогой и разговорами об автономии, Украина — смесью благодарности и страха перед ценой «быстрого мира», Саудовская Аравия — прагматичным расчётом и стремлением встроиться в новую архитектуру сделок. Ни одна из этих перспектив полностью не совпадает с тем, как Америка рассказывает о себе сама. И именно в этом расхождении — главное, что сегодня стоит видеть в мировых реакциях на США: даже те, кто нуждается в американской силе, всё меньше верят в американский нарратив, но всё глубже привязаны к американской реальности.

❮ ❯

Как на Америку смотрят из Сеула, Анкары и Киева: выборы Трампа, Украина и новый образ США

Сегодня в мире обсуждают Соединённые Штаты не как «абстрактную сверхдержаву», а как источник прямых рисков и возможностей для собственной безопасности и экономики. В Южной Корее, Турции и Украине Америка почти всегда появляется в двух контекстах: личность президента Дональда Трампа и его непредсказуемый стиль; а также будущее мировой архитектуры безопасности — от войны в Украине до союзничества в Европе и Азии. Эти три страны, будучи по‑разному зависимыми от Вашингтона, внимательно всматриваются в каждый жест Белого дома и пытаются понять: как изменится их собственное завтра.

Первый общий сюжет — влияние внутренней американской политики и президентства Трампа на остальной мир. Турецкие аналитики, комментируя кампанию и последующие шаги Трампа, подчеркивают, что нынешняя американская политика почти целиком завязана на личность президента и на борьбу внутренних лобби. В аналитической статье профессора Анкарского университета социальных наук Мехмета Акифа Киречджи для агентства «Анадолу» под значительным заголовком о том, кто определит исход президентских выборов — лобби или «колеблющиеся штаты», автор фактически проводит параллель с Турцией: мощные группы интересов, от еврейского до оборонного лобби, формируют широкий коридор для внешней политики США, но конечное решение остаётся за электоратом нескольких штатов, где избиратели мало думают о геополитике, голосуя «за кошелёк» и культурную идентичность. По мнению Киречджи, это делает внешнюю политику Вашингтона нестабильной для партнёров: их судьба иногда решается в Пенсильвании и Мичигане, где о Турции, Украине или Южной Корее вспоминают в лучшем случае в контексте рабочих мест на оборонных заводах. Аналитический текст опубликован в русскоязычной версии Anadolu Ajansı и доступен, в частности, как «АНАЛИТИКА – Кто определит итог выборов президента США: лобби или “колеблющиеся” штаты?» на сайте агентства «Анадолу» в Стамбуле.

Украинские комментаторы смотрят на Трампа ещё жёстче, потому что от его решений зависит сама военная и финансовая поддержка страны. В эфире телеканала Freedom политический консультант Глеб Остапенко подчёркивает, что переговорный процесс Киева и Вашингтона «остаётся чрезвычайно сложным и подверженным внешнему влиянию, особенно с учётом непредсказуемости позиции президента США Дональда Трампа», напоминая, что любая его прямая коммуникация с Кремлём способна резко поменять рамки возможных договорённостей между Киевом и Вашингтоном. Об этом он говорил в декабре 2025 года в интервью, размещённом на сайте телеканала Freedom под заголовком «Переговоры Украины и США осложняет непредсказуемость позиции Трампа, — эксперт». Украинские аналитики тем самым подчеркивают, что для них США — не только «гарант поддержки», но и источник постоянной стратегической неопределённости: сегодня Белый дом давит на Москву, завтра — может давить на Киев, требуя уступок.

Второй крупный общий блок — роль США в войне в Украине и отношениях Запада с Россией, который в повестке особенно доминирует в Киеве и Анкаре, но заметен и в Сеуле. Для Украины Америка — ключевой военный донор и архитектор возможного мирного соглашения. Здесь тон задаёт как официальная линия, так и независимые аналитики. Президент Владимир Зеленский в феврале 2025 года прямо заявил в интервью агентству «Анадолу», что рассчитывает на более активную поддержку со стороны президента США и подчеркнул: «Я хотел бы, чтобы господин Трамп был больше на нашей стороне. Нас поддерживают многие республиканцы и демократы в США», одновременно напоминая, что Киев не примет решений, принятых без его участия. Эти слова были опубликованы в материале «Президент Украины рассчитывает на более активную поддержку со стороны США» на русскоязычной ленте Anadolu Ajansı. Для украинской внутренней аудитории такой месседж двоякий: с одной стороны, демонстрация зависимости от США и необходимости «выбивать» больший объём помощи; с другой — артикуляция субъектности: Украина не хочет быть объектом торга между Вашингтоном и Москвой.

Часть украинской и региональной аналитики уже обсуждает конкретные варианты американских мирных планов. В казахстанском издании Tengrinews в статье о «тонкой настройке мира» подробно разбираются утечки относительно возможного американского плана, в котором Крым признаётся российским, часть оккупированных территорий возвращается Украине, а Киев получает гарантии безопасности без вступления в НАТО, но с возможностью вступления в ЕС и военного присутствия союзных сил. Автор материала на Tengrinews пишет, что американский план выглядит более выгодным для России по части смягчения санкций, но не удовлетворяет её максималистские ожидания относительно всех оккупированных областей, а также подчёркивает, что европейско‑украинский альтернативный план делает ставку на замороженные российские активы в качестве источника восстановления Украины. Статья опубликована в разделе аналитики Tengrinews под заголовком «Тонкая настройка мира. К чему идут переговоры между США, Украиной и Россией».

Из этого украинские эксперты и медиа делают два вывода. Во‑первых, США видятся архитектором будущей послевоенной конфигурации безопасности — без американского «подписи» любой мирный план выглядит хрупким. Во‑вторых, общественные настроения в самих Соединённых Штатах становятся критическим фактором: Киев пристально следит за опросами американского общественного мнения, которые показывают, насколько Вашингтон готов продолжать или, наоборот, сокращать поддержку. Украинское агентство УНН, например, в марте 2025 года подробно освещало данные опроса, согласно которому 46 % американцев считают, что США делают недостаточно для помощи Украине, а 53 % хотели бы, чтобы Америка помогла Киеву вернуть территории даже ценой затяжного конфликта. В материале «В США значительное количество граждан поддерживают усиление помощи Украине — опрос» агентство подчёркивает, что эти цифры воспринимаются в Киеве как ресурс давления на Трампа: если он пойдёт на чрезмерные уступки Москве, то рискует вступить в конфликт с настроениями значительной части собственного общества. Именно поэтому в украинском медиадискурсе США предстают одновременно и главным союзником, и полем сложной внутриполитической борьбы, в которой Украине приходится искать себе сторонников.

Турция же выстраивает более многоходовую игру вокруг треугольника «США — Европа — Турция — Украина». В аналитическом материале для «AA Аналитика» «Три пути для Украины: США, Европа и Турция» турецкий исследователь Гюркан Демир описывает три сценария будущего Украины: опора на США с их военной мощью и глобальным влиянием; ставка на Европу с её финансовыми ресурсами и институциональной интеграцией; а также сценарий, в котором Турция выступает самостоятельным региональным гарантом и посредником. Как подчёркивает Демир, американский сценарий для Украины сулит наиболее жёсткое противостояние с Россией и быстрый военный паритет, но одновременно делает Киев уязвимым перед изменчивостью политики Вашингтона, который может переключить внимание на другой регион или столкнуться с внутренними кризисами. Европейский путь выглядит более устойчивым правовым и экономическим образом, но европеец медленнее и осторожнее, тогда как Киев живёт в режиме войны. Турецкий же вариант опирается на опыт Анкары в балансировании между Москвой и Киевом, а также на её роль в зерновой сделке и в вопросах Чёрного моря. Такой анализ, опубликованный в русскоязычной версии Anadolu Ajansı, одновременно является и самопрезентацией Турции как ключевого, наряду с США и ЕС, внешнего центра силы для Украины.

Южнокорейский дискурс о войне в Украине менее эмоционален, но в нём Америку видят через призму того, как Вашингтон управляет сразу двумя фронтами — европейским и азиатским. Для Сеула вопрос заключается в том, не ослабит ли вовлечённость США в противостояние с Россией их способность сдерживать Северную Корею и Китай. Южнокорейские консервативные комментаторы, как правило, настаивают, что поражение Украины или «плохой мир», навязанный американцами в формате компромисса с Россией, станет сигналом для Пхеньяна и Пекина о том, что Вашингтон не готов идти до конца ради союзников. Либеральные же обозреватели чаще указывают на необходимость для Сеула диверсифицировать свои внешнеполитические опоры, усиливая сотрудничество с Японией и развивая собственный ВПК, чтобы не зависеть столь критически от американской повестки. В южнокорейских изданиях, пишущих об Украине, США присутствуют как «центральный игрок»: именно через решения Вашингтона местные аналитики пытаются понять масштаб будущих обязательств Америки в Азии.

Третий общерегиональный мотив — образ США в многосторонних форматах и его влияние на мировую архитектуру. Сюда относится и спорный бойкот саммита G20 в Йоханнесбурге в конце 2025 года, и обсуждения того, как Америка относится к таким площадкам, как НАТО, ООН или G20. В материале российского делового издания РБК о предстоящем саммите G20 без лидеров Китая, России и США подробно цитируются слова Трампа, заявившего, что «ни один представитель» США не приедет в ЮАР, потому что проведение саммита там — «настоящий позор» из‑за, по его мнению, притеснения африканеров, и одновременно анонсировавшего с энтузиазмом саммит G20 в Майами в 2026 году. Эта позиция читается в Анкаре и Сеуле как сигнал: Вашингтон готов обесценивать многосторонние площадки, если они не соответствуют его политическому вкусу, но стремится превращать их в инструмент собственной внутренней политики, когда они проходят на американской территории. Турецкие комментаторы через этот эпизод снова возвращаются к теме «суверенитета внешней политики»: Турция, как и другие средние державы, пытается удержать пространство для манёвра в мире, где США то усиливают, то обесценивают глобальные институты. Южнокорейские аналитики, напротив, подчёркивают, что даже в таких условиях для Сеула нет реальной альтернативы тесному союзничеству с США: любые издержки в многосторонних форматах компенсируются двусторонними гарантиями безопасности.

Четвёртая важная сквозная тема — культурно‑политическое восприятие Америки как общества, поляризованного и конфликтного. И Турция, и Украина, и Южная Корея активно комментируют внутренние американские расколы, от споров об иммиграции до расовых протестов и противостояния консерваторов и либералов. В турецких столбцах регулярно проводится сравнение между американской и турецкой поляризацией: Анкара видит в Соединённых Штатах не столько образец демократии, сколько пример того, как институции выживают в условиях жёсткого идеологического клинча. Украинские авторы, напротив, склонны преувеличивать устойчивость американской системы, рассматривая её как гарант того, что даже непредсказуемый президент не способен полностью развернуть страну в сторону Москвы. Южнокорейские комментаторы чаще всего смотрят на американскую политику через призму уроков для собственной демократии: массовые протесты, давление на суды, дискуссии о свободе слова в соцсетях воспринимаются и как предупреждение, и как образец институциональной устойчивости.

На этом фоне возникает и ещё один, более тонкий, общий элемент — попытка локальных обществ «прочитать» Америку глубже, чем позволяет англоязычный поток новостей. Турецкие аналитики в «AA Аналитика» внимательно разбирают, как устроена американская электоральная карта, какие менее заметные группы влияния — от аграрного лобби до производителей сланцевой нефти — формируют внешнеполитические приоритеты. Украинские комментаторы изучают американские опросы с внимания, обычно уделяемого внутренним украинским рейтингам, пытаясь вычислить, сколько «окна возможностей» остаётся для продолжения помощи. Южнокорейские эксперты смотрят на военный бюджет США, на конкуренцию с Китаем и на технологические санкции как на структурные тенденции, в которых персоналии в Белом доме важны, но не решают всего. В итоге образ США в этих трёх странах получается гораздо более сложным, чем тот, который часто предлагается самой американской медиа‑сценой: это одновременно партнёр, покровитель, источник тревоги, объект изучения и, в каком‑то смысле, зеркало, в котором каждая страна видит собственные страхи и надежды.

Именно поэтому любой следующий шаг Вашингтона — от заявления Трампа о бойкоте саммита или очередного поста в Truth Social до реальных решений по Украине или Северо‑Восточной Азии — почти мгновенно переосмысляется в Сеуле, Анкаре и Киеве не как абстрактная новость о далёкой сверхдержаве, а как элемент их собственной внутренней и внешней политики. Для Украины он означает, будет ли чем закрывать небо и выплачивать зарплаты военным через полгода. Для Турции — останется ли пространство для «многовекторности» и торга между Вашингтоном, Москвой и Брюсселем. Для Южной Кореи — насколько надёжны американские гарантии, если внимание Белого дома разорвано между Европой, Ближним Востоком и Тихоокеанским регионом. Так за фасадом привычных заголовков о «решениях США» проступает картина множества локальных чтений Америки — разных по интонации, но удивительно согласных в одном: от Вашингтона по‑прежнему зависит слишком много, чтобы позволить себе роскошь не следить за каждым его жестом.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой Трампа: Австралия, Бразилия и Украина о новой роли США

В начале 2026 года разговоры о США в разных частях света неожиданно схлопываются в несколько общих тем. Везде звучат фамилия Трампа, слово «тарифы» и вопрос о том, сможет ли Вашингтон по‑прежнему быть архитектором международного порядка, если сам же и ломает прежние правила. В Австралии на первый план выходят сомнения в том, не превратилась ли страна в заложника Вашингтона через гигантский оборонный контракт AUKUS. В Бразилии обсуждают болезненную торговую войну с США и то, как протекционизм Трампа ударит по росту и по самооценке страны как восходящей державы. В Украине разговоры о США связаны почти исключительно с миром и войной: план урегулирования, гарантии безопасности, вероятность завершения конфликта и цена, которую Киев заплатит за американское посредничество.

Сквозной сюжет очевиден: Америка больше не воспринимается как стабильный «якорь» либерального порядка. В разных уголках мира ее боятся, на нее обижаются, на нее надеются — но почти никто уже не говорит о прежней «нормальности».

Один из самых эмоционально насыщенных разговоров сегодня — о том, что Трамп превратил США из гаранта «правил» в главного источника геополитической турбулентности. В Австралии эта тема неожиданно сплелась с собственным национальным праздником и давними комплексами младшего союзника. В колонке Пола Дейли в The Guardian, приуроченной к 26 января — дате, вокруг которой и без того кипят споры о колониальном наследии, — звучит мысль о том, что Австралия изменила одну империю на другую и теперь под «плащом маленькой Америки» связана с США многомиллиардной сделкой AUKUS на 368 млрд долларов. Автор задает простой, но тревожный вопрос: что должно случиться, чтобы Канберра всерьез задумалась о расторжении AUKUS и переоценке альянса с США, если в Белом доме сидит Трамп, открыто пренебрегающий «правилами» и союзниками, которых нельзя «монетизировать»? Эта постановка проблемы — уже не маргинальная позиция пацифистов, а осторожный мейнстрим либеральной интеллигенции, для которой «Трампова Америка» — не просто неудобный партнер, а новая форма зависимости, угрожающей австралийскому суверенитету. Об этом же, но куда более прямо, говорит бывший премьер‑министр Малкольм Тёрнбулл, назвавший Трампа «задирой» и призвавший действующего премьера Энтони Албанезе публично признать, что под ним меняется глобальный политический ландшафт. В интервью, пересказанном в материале The Guardian, он критикует правительство за нежелание честно говорить обществу, что «правила‑базированный порядок» больше не функционирует, а АУКУС еще глубже привязывает Австралию к непредсказуемому Вашингтону, где переговоры, по его словам, с Трампом работают только тогда, когда ему дают отпор.

Эти австралийские тревоги контрастируют с украинской оптикой: в Киеве и в украинском информационном пространстве США по‑прежнему воспринимаются прежде всего как единственный реальный гарант выживания государства. Однако и здесь в начале 2026 года в тональности происходят важные сдвиги. Украинские и русскоязычные медиа обсуждают двадцатипунктный мирный план США, который в январе в Абу‑Даби одновременно обсуждали делегации Киева, Москвы и Вашингтона. Владимир Зеленский после этих переговоров заявил, что стороны прошли по всем двадцати пунктам американского предложения, подчеркивая, что позиция Украины остается неизменной, а любые договоренности не должны означать капитуляцию или заморозку конфликта любой ценой, как передавал портал Tengrinews со ссылкой на украинские источники. Важная деталь: Киев акцентирует, что это именно «план США», а не совместный документ — и уже несколько месяцев украинское общество спорит о том, какие уступки Вашингтон может попытаться продавить. Осенью 2025 года наделал шуму слив проекта этого плана в украинском сегменте сети: депутат Алексей Гончаренко опубликовал текст из 28 пунктов, а американские источники, на которые ссылалось российское издание РБК, утверждали, что Украина в онлайн‑версии изменила особенно болезненный пункт об аудите западной помощи, заменив его на формулу «полной амнистии» всем участникам конфликта. В Украине это вызвало бурную реакцию: для части общества любое упоминание амнистии для российских военных и коллаборантов — красная линия.

В январе 2026 года новая волна комментариев связана с черновиком гарантий безопасности для Украины от США и «коалиции желающих», который всплыл в информационном пространстве и был подробно пересказан, в том числе, российским изданием EADaily. В проекте прописано, что США будут помогать обеспечивать прекращение огня при помощи разведданных и логистики, а в случае нового нападения России — содействовать восстановлению мира и вводить дополнительные санкции. Украинские эксперты читают это как полу‑НАТО: не формальная «пятая статья», но обещание, что Вашингтон не бросит страну один на один с Москвой. Скептики в украинских ток‑шоу и колонках в независимых медиа напирают на условность таких гарантий: они зависят от воли конкретного президента США, а значит, при Трампе их вес может быть совсем иным, чем казалось Киеву в первые месяцы войны.

Отдельная линия дискуссии выстраивается вокруг вероятности завершения конфликта при активном посредничестве Вашингтона. Постоянный представитель США при НАТО Мэттью Уитакер недавно заявил, что Украина и Россия «приблизились к мирному соглашению ближе, чем когда‑либо», — его слова цитировали украинские и казахстанские СМИ вроде Tengrinews. Российские и пророссийские издания, такие как «Газета.Ru», подхватили другую интерпретацию: по их пересказу, опирающемуся на материалы Politico и российских аналитиков, Трамп склоняется к заключению мира, а вероятность завершения конфликта в 2026 году оценивается как «четыре к одному». Для российской аудитории это подается как сигнал, что США устали платить за войну и готовы «надавить на Киев», а для украинской — как тревожное напоминание, что судьба страны по‑прежнему во многом решается не в Киеве, а в Вашингтоне и на закрытых площадках вроде встречи в ОАЭ.

Показательно, что и в Украине, и в Австралии, и в Бразилии одна и та же фигура — Дональд Трамп — одновременно олицетворяет мощь и непредсказуемость Америки. Но если для Украины Трамп, при всех опасениях, остается тем, кто может принести долгожданное прекращение боевых действий (пусть и на спорных условиях), то для Австралии он прежде всего — риск: человек, под которого уже «зашили» сотни миллиардов оборонных обязательств и который может за одну ночь изменить правила игры.

Совсем иначе, более материально и прагматично, воспринимают США в Бразилии. Там обсуждение Америки в последние месяцы почти целиком завязано на торговую и тарифную войну, которую Трамп развязал против Бразилии и значительной части мира. После решения Вашингтона поднять тарифы на все бразильские товары до 50% — шаг, оформленный как ответ на «угрозу национальной безопасности США» — в Сан‑Паулу и Бразилиа этот конфликт уже называют крупнейшим двусторонним кризисом со времен шпионского скандала начала 2010‑х.

Бразильские аналитики не ограничиваются эмоциональными оценками: экономисты крупнейших инвестиционных домов просчитывают точную цену «Америка прежде всего» для Бразилии. В заметке экономической команды XP Investimentos «Tarifas podem reduzir o crescimento do PIB do Brasil em 0,3 p.p. em 2025 e 0,5 p.p. em 2026» специалисты оценивают, что введение 50‑процентной пошлины на бразильский экспорт с 1 августа 2025 года способно «съесть» 0,3 процентного пункта роста ВВП в 2025‑м и 0,5 пункта — в 2026‑м, а объем поставок в США упадет на 6,5 млрд долларов в первый год и на 16,5 млрд — в последующий. По их расчетам, особенно пострадают высокотехнологичные и капиталоемкие отрасли — от авиастроения до части перерабатывающей промышленности, для которых сложно быстро переориентировать потоки на другие рынки, в то время как такие сегменты, как мясо, смогут в большей степени перенаправить экспорт, пусть и с потерей маржи.

На этом фоне тон бразильских медиа по отношению к США становится по‑настоящему жестким. Журнал Veja опубликовал полную версию объявления администрации Трампа об этих тарифах под заголовком, в котором сама суть конфликта сформулирована предельно политически: в документе говорится, что цель мер — «противостоять необычной и чрезвычайной угрозе безопасности США, исходящей от политики и практик бразильского правительства», а в качестве одной из причин прямо названы «преследование и судебные процессы против экс‑президента Жаира Болсонару и тысяч его сторонников», описанные как «грубые нарушения прав человека». В бразильском дискурсе это воспринимается не как экономический спор, а как открытая попытка Вашингтона вмешаться в внутреннюю борьбу между лагерями Лулы и Болсонару. Левые комментаторы называют это «шантажом под видом прав человека», правые — «запоздалой поддержкой угнетенной правой оппозиции», но общая нота — возмущение тем, что частный конфликт вокруг фигуры Болсонару стал поводом для удара по целой экономике.

Экономические последствия видно и по рынкам. Как отмечали Infomoney и другие деловые издания, после объявления «тарифов в 50%» доходности по бразильским фьючерсам на депозиты (контракты DI) резко пошли вверх: к примеру, ставка по DI на январь 2028 года обновила внутридневной максимум именно на фоне новостей из Вашингтона. Другие материалы, такие как анализ XP, связывают это не только с прямым ударом по экспорту, но и с ужесточением финансовых условий: инвесторы закладываются на замедление роста, ослабление реала и рост долговой нагрузки.

Интересный поворот бразильской дискуссии заключается в том, что местные аналитики используют США Трампа как зеркало для критики собственной модели развития. На сайте Instituto de Estudos para o Desenvolvimento Industrial пересказана логика материала Wall Street Journal, где американский протекционизм Трампа сравнивают с давно критикуемым бразильским опытом закрытой экономики: высокие барьеры, ворох льгот и исключений, дороговизна оборудования и технологий. Авторы комментируют: если Трамп доведет тарифный курс до конца, США рискуют повторить судьбу Бразилии — хроническое недоинвестирование в промышленность, технологическое отставание и дорогие потребительские товары. Так Америка, которая долгие годы поучала Бразилию, внезапно становится для бразильцев «предупреждающим примером» — страной, где политический популизм способен разрушить конкурентные преимущества и привести к тому же, от чего Бразилия пытается уйти.

На этом фоне восприятие США в Украине выглядит почти наивно прагматичным: здесь важны не торговые балансы и даже не идеология, а один вопрос — приведет ли Америка к миру, и если да, то на каких условиях. Украинские комментаторы уделяют мало внимания внутренней логике американской политики, считая ее в значительной степени «черным ящиком». Гораздо больше внимания уделяется тому, как использовать американские инициативы в свою пользу и не позволить Вашингтону и Москве договориться за спиной Киева. Отсюда пристальный интерес к деталям утечек мирного плана США, к высказываниям американских чиновников и аналитиков.

Российские и пророссийские СМИ, комментирующие эти же инициативы, стараются показать США ослабевшим гегемоном, который пытается выйти из войны с минимальными издержками. Статьи с громкими заголовками о том, что «СМИ в США считают, что Украина может не пережить еще один год конфликта», пересказывают публикации The Washington Post в попытке доказать, что американское общество устало, а терпение Конгресса не безгранично. Для украинской аудитории подобные сообщения звучат как предупреждение: опора на США — необходима, но при этом нельзя допустить, чтобы Вашингтон в определенный момент решил, что цена поддержки слишком высока и начал искать «любой мир».

Любопытно, что именно украинский случай лучше всего демонстрирует, как другие страны примеряют на себя новую внешнюю политику США. В Австралии в дебатах о Трампе и AUKUS очень часто звучит украинский пример: сторонники жесткого союза напоминают, что без поддержки США Украина оказалась бы в еще более тяжелом положении, и спрашивают, не окажется ли Австралия одна, если в кризисный момент откажется от американского зонтика. Критики отвечают, что пример Украины как раз показывает двусмысленность американских гарантий: при смене администрации меняется и стиль поддержки, и риторика, и спектр допустимых компромиссов, поэтому для Австралии важно иметь «план Б» в виде региональных партнерств в Азии и большей стратегической автономии.

В Бразилии же Украина почти не фигурирует в разговорах о США — в отличие от Австралии, здесь на первый план выходит опыт собственного конфликта с Вашингтоном. Трамп в бразильской оптике — не столько геополитический игрок, сколько президент, который использует экономический вес США в качестве дубинки в идеологической войне. Это особенно заметно по тому, как медиа и эксперты связывают тарифы с судьбой Болсонару. В определенном смысле Бразилия видит в Америке свое преувеличенное отражение: страна, в которой правый популизм и культурные войны влияют на экономику так же, как и в самой Бразилии, только масштаб последствий глобален.

Австралийская дискуссия, в свою очередь, больше всего отличается глубиной исторического контекста. Здесь разговор об Америке Трампа неминуемо сталкивается с неразрешенным вопросом о британской империи и собственном пути: в колонках к 26 января параллели между старой метрополией в Лондоне и новой в Вашингтоне проводятся почти прямо. Журналист Пол Дейли в своей статье для The Guardian подталкивает читателя к мысли, что «подчиненность Трамповской Америке» мало чем отличается по сути от прежней подчиненности британской короне: речь идет не только о военных базах и подводных лодках, но и о готовности политической элиты подстраивать внешнюю и оборонную политику под интересы более сильного союзника.

В результате вырисовывается любопытная карта восприятия США. Для Украины Америка — необходимый, но опасно сильный медиатор, который может одновременно обеспечить безопасность и навязать болезненный мир. Для Бразилии — агрессивный торговый партнер, готовый использовать язык прав человека и демократии для оправдания протекционизма и давления на неугодное правительство. Для Австралии — все более капризный покровитель, к которому страна привязана через огромные оборонные расходы и который может в любой момент превратить эту зависимость в инструмент политического давления.

Общий знаменатель в этих разных историях один: образ США как «лидера свободного мира» стремительно уходит в прошлое. На его месте появляются разные, иногда противоречивые лица. В каком‑то смысле мировая дискуссия о «новой Америке» только начинается. Но уже сейчас ясно: чтобы понять, как будут выглядеть международные отношения ближайших лет, мало читать только американскую прессу. Настроения в Канберре, Сан‑Паулу и Киеве становятся столь же важными индикаторами будущего мирового порядка, как колонка в The Washington Post или выступление президента в Конгрессе.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Китай, Саудовская Аравия и Южная Корея обсуждают политику США

В конце января 2026 года образ и политика Соединённых Штатов вновь оказались в фокусе внимания больших региональных игроков – от Пекина до Эр-Рияда и Сеула. Но если в американских медиа дискуссия строится вокруг внутриполитических скандалов, выборов и экономических показателей, то за пределами США разговор устроен иначе. Там Вашингтон рассматривают как источник риска для региональной стабильности, как жёсткого, но непредсказуемого экономического партнёра и одновременно как незаменимый элемент системы безопасности. Китайские, саудовские и южнокорейские комментаторы сходятся в одном: нынешняя Америка – мощная, но нервная сила, чьи решения слишком часто принимаются в логике «игры с нулевой суммой», а расплачиваться за них приходится другим.

Наиболее эмоционально обсуждается новый виток напряжённости вокруг Ирана. Китайские издания подробно разбирают планы США провести много­дневные учения в зоне ответственности Центрального командования, передислокацию авианосной ударной группы «Авраам Линкольн» в регион и сообщения о том, что Вашингтон информирует Израиль о подготовке возможных действий против Тегерана. В большом материале «Ежедневных экономических новостей», перепечатанном на портале «Сина» с заголовком про «эскалацию обстановки» и предстоящие американские учения в Ближнем Востоке, акцент сделан на том, что США наращивают не только присутствие авиации, но и систему ПРО — «Пэтриоты» и THAAD, а это для китайских авторов привычный маркер подготовки не столько к сдерживанию, сколько к потенциальному удару. Как пишет издание, само по себе «окно возможностей» для операции, о котором говорят американские источники, воспринимается в Пекине как элемент давления и психологической войны, а не как техническая деталь планирования «Ежедневные экономические новости» через портал «Сина».

Одной из ключевых сцен этой истории для региональной аудитории стал телефонный разговор между президентом Ирана и наследным принцем Саудовской Аравии Мухаммедом бин Салманом. В китайских пересказах подчёркивается, что саудовский лидер назвал «неприемлемыми любые угрозы и рост напряжённости в отношении Ирана» и заявил о готовности сотрудничать с Ираном и другими странами региона для построения «устойчивого мира и безопасности». В этой формулировке китайские комментаторы видят больше, чем дипломатический ритуал: это выглядит как демонстрация того, что даже традиционный партнёр США на Аравийском полуострове не готов автоматически поддерживать силовое давление Вашингтона и Тель‑Авива на Тегеран. Одновременно иранский президент, по этим же публикациям, прямо обвиняет Израиль и США во вмешательстве во внутренние протесты и говорит о «высшей степени боевой готовности» страны, обещая «решительный ответ на любую агрессию» там же.

Интересно, что в самом арабском регионе дискуссия о США вокруг этой истории двуслойная. С одной стороны, официальные заявления из Эр‑Рияда подчёркивают, что королевство не хочет нового конфликта у своих границ и не приемлет политики нагнетания угроз в отношении Ирана. Это отражает стратегический сдвиг: после восстановления дипотношений с Тегераном и постепенного выхода из войны в Йемене Саудовская Аравия стремится зафиксировать новый баланс, в котором она больше не «фронтовой союзник» Вашингтона против Ирана, а региональный центр тяжести, предпочитающий многосторонние договорённости и посредничество. В этом контексте даже осторожная критика американской линии звучит как сигнал: безопасность Саудовской Аравии уже не тождественна стратегии США, и Вашингтону придётся считаться с автономией саудовских интересов.

С другой стороны, часть саудовских и более широких арабских комментариев, особенно в неофициальных медиа и на региональных платформах, указывает на двойственность подхода США: Вашингтон, по их мнению, продолжает использовать риторику защиты региональной стабильности, но на практике именно американские авианосные группировки и планы ударов по Ирану создают системный риск для всего Ближнего Востока. Здесь часто вспоминают и более старые эпизоды – от вторжения в Ирак до кампаний против «ИГ», – чтобы показать, что любые крупные силовые операции США оборачиваются для региона долгими периодами нестабильности, беженцами и экономическими шоками. Примечательная деталь: в китайских пересказах ближневосточных оценок США американская политика описывается знакомыми для китайской аудитории категориями «игры с нулевой суммой» и «психологической войны», что позволяет встроить ближневосточную повестку в общий китайский нарратив о вреде односторонних силовых подходов.

Не менее показателен второй крупный блок обсуждений – торгово‑экономическое давление США на партнёров и страх перед «вторичными» санкциями и тарифами. На недавнем брифинге МИД Китая в Пекине на вопрос французского журналиста о заявлении министра финансов США, пригрозившего 100‑процентными пошлинами на товары из Канады в случае углубления её торгового сотрудничества с Китаем, официальный представитель Го Цзякунь ответил, что Пекин выступает за «взаимовыгодный, а не нулевой подход» и «сотрудничество вместо конфронтации» и подчеркнул, что новое стратегическое партнёрство Китая и Канады «не направлено против третьей стороны» и «соответствует интересам обеих стран и способствует миру и развитию во всём мире» брифинг МИД КНР от 26 января 2026 года. За этой аккуратной дипломатической формулой китайские СМИ выстраивают куда более прямолинейную линию: США используют торговые барьеры как политический кнут не только против соперников, но и против союзников, а Китай, напротив, предлагает «открытость и взаимную выгоду».

В экономических и деловых китайских изданиях картина ещё резче. Обозреватели «Синьлань» и «Синьхуа»-связанных платформ подробно напоминают о том, как в 2025 году объявленные администрацией Трампа пошлины спровоцировали обвал рынков и заставили Европу и Азию искать обходные пути. В свежем обзоре «Сина Финанс» подчёркивается, что новый масштабный торговый договор между Индией и Европейским союзом, создающий зону свободной торговли почти для двух миллиардов человек, прямо увязан европейскими и индийскими чиновниками с необходимостью «совместно отвечать на неопределённость, создаваемую американской тарифной политикой» обзор на «Сина Финанс». Для китайской аудитории это важный аргумент: даже партнёры США в Европе и Индии стремятся минимизировать зависимость от капризов Вашингтона, почему же Пекин должен ориентироваться на американские «правила»?

Саудовская и более широкая ближневосточная дискуссия об экономической политике США строится вокруг другой точки – страха оказаться «между молотом и наковальней» санкционных режимов. На фоне растущих связей с Китаем и Россией, участия в проектах БРИКС и «Пояса и пути» саудовские и эмиратские комментаторы всё чаще задаются вопросом: где проходит граница экономической самостоятельности, за которой начнётся реальное давление Вашингтона? Опыт Ирана и недавние истории с давлением на Турцию за сделки по российским вооружениям используются как наглядные примеры того, что США готовы применять экономические рычаги для наказания даже весьма важных партнёров. Поэтому для деловых элит в Персидском заливе, судя по комментариям в арабской прессе, ключевая задача – диверсифицировать связи так, чтобы американские санкции стали менее разрушительным инструментом.

Третья большая тема, делающая картину особенно сложной для союзников США в Азии и Европе, – это американская внутренняя политика безопасности и её экспорт вовне. В китайской ленте новостей один из самых цитируемых аналитических дайджестов за 28 января рассказывает сразу о нескольких эпизодах: об убийствах американских граждан сотрудниками федеральных иммиграционных служб в Миннесоте, об угрозе новых остановок работы федерального правительства из‑за споров вокруг финансирования Министерства внутренней безопасности, о судебных исках против администрации Трампа за военные удары по подозреваемым в наркоторговле судам в Карибском море, приведшие к гибели десятков людей, и о конфликте вокруг планов участия американского иммиграционного ведомства в обеспечении безопасности Зимней Олимпиады в Милане 2026 года. В этом материале подчёркивается, что мэр Милана категорически отверг идею присутствия агентов ICE, назвав их «ополчением, стреляющим в безоружных», а итальянские власти требуют разъяснений от США по поводу роли этой структуры в Европе обзор международных новостей на «Сина».

Для китайских, а вслед за ними и корейских комментаторов здесь важно не столько содержание каждого случая, сколько общий рисунок: государственная машина США, отвечающая за миграцию и внутреннюю безопасность, оказывается вовлечена и во внутренние трагические инциденты, и в спорные силовые операции за рубежом, и в потенциально конфликтные миссии в Европе. Это укрепляет популярный за пределами США тезис о том, что Америка склонна переносить свои внутренние «силовые» подходы на внешнюю арену. Южнокорейские обозреватели, особенно в либеральных СМИ, давно критикуют культуру «жёсткой руки» в американской правоохранительной системе, и теперь в колонках звучит вопрос: может ли государство, с трудом контролирующее собственные силовые структуры, по‑прежнему считаться образцом «управления законом» и иметь моральный авторитет учить других?

При этом в Сеуле отношение к США остаётся гораздо более амбивалентным, чем в Пекине. На фоне неопределённости вокруг войны в Украине, продолжающегося противостояния на Корейском полуострове и наращивания ядерного потенциала КНДР для южнокорейской политики Америка остаётся ключевым гарантом безопасности. В южнокорейской аналитике к Вашингтону относятся как к партнёру, с которым приходится жить, даже если его поведение воспринимается как импульсивное и иногда опасное. Комментаторы в крупных газетах отмечают, что любое ослабление американской вовлечённости в регион открывает окно возможностей для Пекина и Пхеньяна, а это для Сеула хуже почти любого сценария, связанного с непредсказуемостью Белого дома. Поэтому южнокорейская критика США часто носит характер «дружеских предупреждений»: Вашингтону советуют не подрывать собственную репутацию, не толкать союзников в объятия Китая и не превращать двусторонние торговые споры в угрозу общему военному союзу.

На этом фоне особенно интересны расхождения в том, как три страны воспринимают перспективы «многополярного мира». В Китае дискуссия вокруг США встроена в более широкий проект: Пекин видит себя архитектором альтернативной архитектуры глобального управления – от БРИКС до новых транспортно‑энергетических коридоров. Здесь США изображаются как сила, упорно цепляющаяся за уходящий однополярный момент и отвечающая на каждую попытку других стран выстроить самостоятельные связи угрозами санкций и тарифов. В Саудовской Аравии отношение прагматичнее: многие местные эксперты прямо говорят, что королевство хочет извлечь максимум из конкуренции великих держав, сохраняя тесные связи и с Вашингтоном, и с Пекином, и с Москвой, но не желает больше быть «младшим партнёром», автоматически поддерживающим любую линию США. Южная Корея же смотрит на разговор о многополярности настороженно: в корейских текстах многополярность часто ассоциируется не с большей свободой манёвра, а с ростом неопределённости и рисками для небольшой, но высокоразвитой страны, чей экспорт и безопасность зависят от устойчивой глобальной системы.

В итоге общий внешний взгляд на США, который складывается из китайских, саудовских и южнокорейских оценок, выглядит гораздо более критичным и тревожным, чем привычный для американской внутренней дискуссии. В Пекине на первое место выходят обвинения в экономическом принуждении и разрушении многосторонних правил; в Эр‑Рияде – опасения, что силовая логика Вашингтона втянет регион в новый конфликт с Ираном; в Сеуле – тревога из‑за непредсказуемости союзника, без которого, однако, невозможно гарантировать сдерживание КНДР и баланс сил в Восточной Азии. Все три страны, каждая по‑своему, пытаются адаптироваться к Америке, которая уже не воспринимается как «естественный лидер» международного порядка. И именно это – не конкретные заявления или твиты из Вашингтона, а медленно меняющееся отношение к США как к обычной, ограниченной великой державе – может оказаться самым значимым сдвигом в восприятии Америки за пределами её границ.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Южная Африка, Россия и Южная Корея о новой внешней политике США

Сегодня обсуждение Соединённых Штатов в разных частях света больше не сводится к привычным разговорам о «лидере свободного мира». В ЮАР, России и Южной Корее США одновременно воспринимают как незаменимого партнёра, источник угроз, экономическую возможность и фактор внутренней политики. Возвращение Дональда Трампа в Белый дом, резкие шаги Вашингтона в торговле и помощи развивающимся странам, а также продолжение конфронтации с Россией и Ираном создают совершенно новый фон для этих дискуссий. При этом каждая из трёх стран спорит с Америкой, исходя прежде всего из собственных уязвимостей и амбиций.

Самый явный узел напряжения — это новая политика Вашингтона в отношении Африки на юге Сахары, прежде всего Южной Африки. Резкое сокращение помощи, давление по вопросам внутреннего законодательства о земле и высокие пошлины превратили США в ЮАР из привычного, почти «технического» донора и торгового партнёра в открыто политизированный фактор. Колонка на News24 с прямым заголовком «Trump has stopped aid to South Africa, endangering thousands of lives» описывает, как президентский указ о прекращении помощи ЮАР фактически «заморозил» сотни миллионов долларов по линии PEPFAR – американской программы по борьбе с ВИЧ и туберкулёзом, на которую завязаны услуги для крайне уязвимых групп и тысячи рабочих мест в местных НКО и клиниках. Автор подчёркивает, что сильнее всего пострадают люди, которые практически не влияют ни на законы ЮАР, ни на внешнюю политику Претории, но полностью зависят от непрерывного финансирования американских проектов здравоохранения, вроде Ivan Toms Centre for Health и инициатив Wits RHI, которые в условиях неопределённости уже приостановили часть услуг. В этой оптике США предстают не как абстрактный «Запад», а как очень конкретный бюрократический механизм, одно решение которого немедленно отражается на южноафриканских клиниках и их пациентах.

Параллельно южноафриканские газеты и политическая элита обсуждают торговую повестку: судьбу соглашения AGOA и новые американские тарифы. Mail & Guardian в анализе «South Africa-US trade faces uncertain future as Agoa renewal stalls» напоминает, что ЮАР обеспечивает 54% всех экспортных поставок в США по линии AGOA, а это около 71,5 млрд рандов в год и десятки тысяч рабочих мест в автомобильной, аграрной и текстильной отраслях. На этом фоне введённая Вашингтоном 30‑процентная пошлина на целый ряд южноафриканских товаров рассматривается как прямой удар по росту: кабмин оценивает потери примерно в 0,4% ВВП и до 30 000 рабочих мест. Министр торговли Паркс Тау в беседе с тем же изданием подчёркивает, что правительство сознательно не идёт на зеркальные меры, а предлагает «переписанный» пакет соглашений, стремясь доказать, что южноафриканский экспорт не угрожает американской промышленности, а отношения двух стран «комплементарны». Для бизнес‑сообщества это спор не об абстрактных принципах, а о выживании экспортных кластеров, особенно в автопроме и агросекторе.

Решение Палаты представителей США продлить AGOA ещё на три года, о чём подробно пишет Mail & Guardian в материале «United States renews Agoa for another three years», воспринимается в Претории двояко. С одной стороны, это сигнал, что в условиях растущего соперничества с Китаем Вашингтон не готов просто так отказываться от инструментов экономического влияния в Африке. С другой — подчеркивается, что вовсе не ясно, сохранит ли ЮАР статус бенефициара: на первый план выходят политические расхождения с администрацией Трампа, от спора по земельной реформе до позиции ЮАР по Израилю. В южноафриканских комментариях США выступают как держава, которая сама придумала правила мировой торговой системы, а теперь демонстративно их нарушает. Так, в юридической колонке Mail & Guardian «Trump’s tariffs are illegal under international trade law» автор прямо утверждает, что новые тарифы выходят за рамки международного торгового права, размывая основы ВТО; ЮАР, по этой логике, должна не только защищать свои экономические интересы, но и публично обвинять Вашингтон в подрыве правопорядка, который Америка же и строила.

На политическом уровне южноафриканское руководство пытается соединить жёсткую риторику с прагматизмом. Президент Сирил Рамафоса в интервью и публичных выступлениях даёт понять, что Преторию не устраивает роль «подсудимого» перед Вашингтоном. Выступая на мероприятии Goldman Sachs, он подчёркивает: «Мы не хотим идти и объясняться перед США, мы хотим заключить содержательное соглашение» – то есть перевести отношения из логики оправданий на язык взаимовыгодных сделок. News24 в материале «Ramaphosa: We don't want to 'explain ourselves' to the US, we want 'a meaningful deal'» связывает это с внутренним запросом на достоинство и внешнеполитической установкой не допустить, чтобы Америка превращала ЮАР в «пример для наказания» среди государств глобального Юга.

Одновременно Рамафоса апеллирует к внутреннему единству: в своей президентской рассылке, на которую ссылается News24 в статье «South Africans must 'not allow events beyond our shores to divide us'», он призывает не позволять «событиям за пределами наших берегов» расколоть южноафриканское общество. Хотя США в тексте прямо не названы, контекст ясен: речь о затяжной серии атак со стороны администрации Трампа — от критики закона об экспроприации земель до угроз перекрыть поддержку по ВИЧ/СПИДу. В ответ часть южноафриканского истеблишмента использует антагонизм с США как повод для новой риторики «африканского возрождения». Так, влиятельный функционер АНК Фикиле Мбалула с трибуны съезда молодёжной лиги призывает не допустить, чтобы «Дональд Трамп изолировал нас от африканского континента», и настаивает, что африканские страны должны торговать друг с другом и стать достаточно сильными, чтобы Соединённые Штаты «не смогли пройтись по нам катком». Его слова, приведённые News24, хорошо отражают эмоциональный фон: Америка здесь — уже не только партнёр, но и символ неоколониального давления, против которого надо «драться всем континентом».

Любопытно, что в российских медиа южноафриканско‑американский конфликт используется как часть более общего курса на демонстрацию «эрозии» американского влияния. Российские издания на русском языке, такие как РБК, подробно описывают бойкот Трампом саммита G20 в Йоханнесбурге, когда президент объявил, что «ни один представитель» США не поедет в ЮАР, поскольку считает проведение там саммита «настоящим позором» из‑за якобы дискриминации африканеров и нарушений прав белого населения. Этот сюжет подаётся как пример того, как внутренние идейные войны в США и личные убеждения президента деформируют глобальное управление: в российских текстах подчёркивается, что именно Южная Африка подала иск в Международный суд ООН против Израиля и получила в 2024 году решение о прекращении операции в Рафахе — и на это, по мнению российских комментаторов, Вашингтон отвечает экономическим и дипломатическим прессингом.

Если в Южной Африке Америка — это в первую очередь деньги, лекарства и рынки, которые внезапно превращаются в инструмент политического принуждения, то в России США остаются прежде всего военным и стратегическим оппонентом. Однако тон дискуссии заметно сместился. В аналитических публикациях последних дней российские эксперты обсуждают новую Стратегию национальной обороны США не в алармистском ключе, а почти с циничным спокойствием. Газета «Взгляд» в материале о реакции на эту стратегию цитирует известных политологов Фёдора Лукьянова и Станислава Ткаченко, которые говорят, что на фоне затяжного конфликта вокруг Украины и предстоящих трёхсторонних переговоров Россия–США–Украина в Абу‑Даби для Москвы важны не столько территориальные формулировки, сколько система гарантий безопасности. США в этом дискурсе — не просто «враг», а неизбежный собеседник по вопросам архитектуры европейской безопасности, с которым придётся договариваться, как бы ни менялись в Вашингтоне документы и администрации.

Одновременно другая статья «Взгляда» с характерным заголовком о «завершении эпохи ядерных ограничений» утверждает, что и в России, и в США постепенно формируется понимание: эпоха двусторонних договоров о контроле над вооружениями, наподобие ДРСМД или Нового СНВ, уходит в прошлое. Российские авторы интерпретируют новую линию Белого дома как признание в том, что Вашингтон не способен одновременно сдерживать Россию и Китай по старым лекалам, а значит, США якобы будут вынуждены смириться с многополярной ядерной реальностью. В этом контексте цитируется и аналитика Пентагона, которую издание EADaily пересказывает так: «у Пентагона самая точная аналитика: Россия сохраняет мощный потенциал». Для российских комментаторов это почти комплимент от противника, подтверждающий устойчивость российского военного баланса с США и подрывающий образ однополярной Америки, способной диктовать условия.

Особое внимание вызывают в России высказывания американских экспертов, которые расходятся с официальной линией Вашингтона. Так, портал EADaily пересказывает интервью бывшего аналитика ЦРУ Ларри Джонсона, данное им популярному американскому YouTube‑каналу Judge Napolitano – Judging Freedom. Джонсон утверждает, что Россия «занимает чёткую и последовательную позицию» по «новым регионам» и что принадлежность этих территорий «закрыта для обсуждения», а значит, США волей‑неволей придётся признать реальность. Российские медиа используют это как свидетельство того, что даже внутри самой американской экспертной среды зреёт понимание ограниченности американского давления.

Отдельный слой российской дискуссии о США связан с Ближним Востоком и Ираном. Российские комментаторы видят в недавних американских ударах по иранской инфраструктуре и ядерным объектам шаг, который может радикально изменить не только региональный баланс, но и отношения Вашингтона с глобальным Югом. В этом Россия оказывается в одном ряду с ЮАР: в южноафриканском издании News24 репортаж о реакции мира на удары США по Ирану выделяет позицию президента Рамафосы, призвавшего к «мирному разрешению» конфликта. В заявлении президентуры ЮАР подчёркивается, что страна надеялась, что Трамп «использует своё влияние, чтобы побудить стороны к диалогу», а не к эскалации, и призывает США, Израиль и Иран дать ООН пространство для переговоров и инспекций иранской ядерной программы. Здесь ЮАР и Россия в чём‑то сближаются: и там, и там Америка рассматривается как сила, склонная к одностороннему применению военной мощи, причём ради целей, которые не кажутся ни явно оборонительными, ни прозрачными для внешнего мира.

Совершенно иначе этот же набор американских действий воспринимается в Южной Корее. В корейской прессе США остаются, прежде всего, гарантом безопасности на фоне растущей военной кооперации России и Северной Кореи и затяжной войны России против Украины. В конце 2025 года в колонке «오늘의 시선» в газете «Segye Ilbo» автор, размышляя о том, каким он хотел бы видеть 2026 год для Республики Корея, описывает мир как пространство непрерывной турбулентности: четвёртый год продолжается война России и Украины, Ближний Восток «вскипает» из‑за конфликта Израиля и Палестины, а вокруг Тайваня нарастает напряжённость между Китаем, США и Японией. На этом фоне, подчёркивает автор, изменяется и роль американских войск в Корее: ожидается трансформация функций контингента на полуострове в связи с ростом китайско‑американского противостояния и военными успехами Пхеньяна, который, воспользовавшись участием в европейском конфликте, ускорил развитие стратегических вооружений, включая ракеты и атомные подлодки.

Для корейских комментаторов США — часть уравнения, которое одновременно создаёт и внешние риски, и внутренние дилеммы. С одной стороны, американская гарантия безопасности воспринимается как ключ к сдерживанию не только Северной Кореи, но и Китая, который уже не скрывает своих претензий в отношении Тайваня и региональных морских путей. С другой — нарастающее противостояние между Вашингтоном и Пекином угрожает корейской экономике, критически зависящей и от китайского рынка, и от доступа к американским технологиям и инвестициям. Поэтому в корейских колонках США нередко описываются не в моральных категориях «хорошо/плохо», а в категориях «структурного факта», к которому страна вынуждена приспосабливаться.

Важная особенность корейских обсуждений — постоянные параллели с ситуацией на Тайване. Американские заявления о защите демократии на острове, наращивание поставок вооружений и военное присутствие в регионе воспринимаются как испытательный полигон для будущей линии Вашингтона на Корейском полуострове. При этом в южнокорейских колонках, обращённых к широкой аудитории, заметен скепсис: журналисты задаются вопросом, насколько устойчивы и предсказуемы американские гарантии в условиях радикальной поляризации политики США и возможных смен курсов при новой смене администрации. Таким образом, там, где южноафриканцы видят в Америке непредсказуемого донора, а россияне — усталого, но по‑прежнему опасного противника, корейцы говорят о США как о нестабильном, но пока незаменимом «зонтике» над своим полуостровом.

Общий мотив, объединяющий три столь разных национальных разговора, — это утрата иллюзий насчёт устойчивости и однозначности американской роли. В ЮАР серьёзно обсуждают необходимость «диверсифицировать» внешнеэкономические связи и строить более плотные африканские торговые сети, чтобы не зависеть от решения одного президента в Вашингтоне. «Африка должна перестать быть попрошайкой других», — настаивает Мбалула, призывая молодёжь защищать африканские торговые соглашения и строить континентальную мощь, чтобы Соединённые Штаты не могли «легко прогнуться» через Африку. В России политологи вроде Лукьянова говорят уже не о том, как США «разрушили» баланс, а о том, как США сами оказываются вынуждены признать пределы своей гегемонии и искать новые правила игры, включая возможные компромиссы по Украине и ядерным ограничениям.

В Южной Корее интеллектуалы всё чаще обсуждают, как сохранить манёвренность между Вашингтоном и Пекином, не потеряв при этом ни военных гарантий, ни экспортных рынков, и насколько возможно для страны, встроенной в американскую систему альянсов, выстраивать более самостоятельную региональную стратегию. Здесь американская политика воспринимается как внешнее условие, которое надо грамотно использовать, но к которому нельзя привязывать всю долгосрочную судьбу страны.

На этом фоне особенно интересно смотрятся отдельные «диссидентские» голоса внутри самой американской среды, тщательно вылавливаемые зарубежными медиа. Для южноафриканской аудитории важно, что в США есть юристы и активисты, которые видят в тарифной политике Трампа нарушение международного права и подрыв ВТО; авторы Mail & Guardian подчёркивают, что именно США когда‑то были главным архитектором этого правопорядка и потому ответственность Вашингтона здесь особая. Российские читатели через такие сайты, как EADaily, узнают об экс‑аналитиках ЦРУ, призывающих признать российские «новые регионы», и о докладах Пентагона, вынужденно признающих устойчивость российского военного потенциала. Для корейцев важнее частные мнения американских стратегов по Китаю и Северной Корее, которые анализируются через призму того, как долго США смогут выдерживать конфронтацию на несколько фронтов.

Все эти сюжеты, от остановки PEPFAR в ЮАР до трёхсторонних переговоров в Абу‑Даби и споров о судьбе AGOA, практически не появляются в американском мейнстриме как единая картина. Но из Южной Африки, России и Южной Кореи вырисовывается именно такая мозаика: Америка больше не выглядит монолитным «полюсом»; это набор противоречивых практик и решений, которые каждый раз по‑новому калибруются на конкретные страны. Для южноафриканцев ключевой вопрос — как превратить асимметричные отношения донора и получателя в партнёрство, не жертвуя суверенитетом. Для россиян — как использовать усталость и запутанность американской стратегии для закрепления нового статус‑кво. Для южнокорейцев — как остаться под американским «зонтиком», не оказавшись втянутыми в большую войну, к которой они не готовы.

В результате международный разговор о США становится более фрагментированным, но и более взрослым. Меньше идеализации, меньше разочарованных надежд на «нормализацию», больше прагматичных расчётов и попыток встроить американский фактор в собственные стратегии развития. И если где‑то и остаётся вера в Америку как в источник простых ответов, то точно не в тех трёх странах, которые сегодня внимательно и критически всматриваются в каждое новое решение Вашингтона.

❮ ❯

Европа спорит с Америкой Трампа: как Австралия, Израиль и Германия смотрят на США сегодня

В начале 2026 года внимание газет и аналитических колонок в разных частях света неожиданно сходится на одном и том же объекте – Соединённых Штатах при Дональде Трампе во втором сроке. В Австралии спорят, не стал ли долгий союз с Вашингтоном формой «подчинения новой империи»; в Израиле обсуждают, как польза от беспрецедентно прореспубликанской администрации сочетается с растущей непредсказуемостью американской силы; в Германии нервно вслушиваются в каждое заявление о НАТО, Гренландии и тарифах, пытаясь понять, не рушится ли фундамент европейской безопасности. На первый план выходят три связанные темы: новый однополярный стиль американской силы, воплощённый в тарифах и шантаже союзников; попытка Трампа создать собственную архитектуру глобального управления через «Совет по миру» (Board of Peace); и судьба трансатлантического альянса, который то ли трансформируется, то ли тихо демонтируется.

Если смотреть из Австралии, США сегодня — это прежде всего проблема доверия к союзнику, который остаётся жизненно необходимым, но вызывает всё большее отторжение. Опросы Lowy Institute и других центров фиксируют рекордно низкий уровень доверия к Америке как ответственной мировой силе, даже при том, что поддержка самого альянса остаётся высокой. В материале ABC News подчёркивается: лишь около трети австралийцев готовы доверять США действовать «ответственно», но порядка 80 % по‑прежнему считают союз с Вашингтоном важным для безопасности страны.(abc.net.au) В публикации 9News этот парадокс формулируют ещё жёстче: Трамп для австралийцев – «плохая новость», но «они не готовы отворачиваться от США», даже если растёт доля тех, кто видит в Америке скорее источник нестабильности в Азии, чем гаранта порядка.(9news.com.au) Это разделённое сознание хорошо чувствуется и в колонках: Австралия боится и потерять, и сохранить нынешнюю Америку.

Резонанс вызвало, например, недавнее заявление Трампа о том, что союзники в Афганистане, включая Австралию, якобы «держались чуть поодаль от передовой». Австралийские ветераны восприняли это не как очередной эксцентричный пассаж, а как прямое оскорбление памяти погибших. Президент RSL Питер Тинли назвал комментарий «непостижимым» и оскорбительным для семей 47 австралийских военнослужащих, погибших в Афганистане, а депутат‑ветеран Эндрю Хасти — «колоссальной обидой» и провалом лидерства, требуя извинений и предупреждая, что подобная риторика подтачивает доверие, лежащее в основе союзнических договорённостей, включая AUKUS.(theguardian.com) Эти голоса особенно показательны: люди, чья биография связана с совместными операциями с США, теперь ставят под сомнение не саму необходимость союза, а надёжность американского политического руководства.

Одновременно в австралийской публичной дискуссии нарастает тема «имперской зависимости» от Вашингтона. В яркой колонке в The Guardian, приуроченной к 26 января, обозреватель Пол Дэйли проводит параллель между старой британской имперской опекой и нынешней стратегической зависимостью от Америки Трампа. По его словам, пока страна уверяет себя в «самодостаточности и толерантности», реальность такова, что она «всё глубже увязает» в рискованной связке с Вашингтоном, прежде всего через многомиллиардную сделку по подлодкам в рамках AUKUS. Дэйли отмечает, что на фоне размывания международных норм Трампом в Канберре звучит удивительно мало открытой критики в адрес Белого дома, в отличие от, скажем, выступления канадского премьера Марка Карни в Давосе, призвавшего «средние державы» объединяться против экономического принуждения со стороны великих держав.(theguardian.com)

Вторая большая тема, раздражающая Канберру, — появление «Совета по миру» Дональда Трампа: формально международного органа по урегулированию конфликтов, фактически же — структуры, полностью завязанной на самого американского президента. Австралия получила приглашение, но премьер‑министр Энтони Албаниз, по сообщениям австралийских СМИ, «надеется, что оно само собой исчезнет» и не скрывает отсутствия энтузиазма. В материале News.com.au источники в правительстве описывают инициативу как дорогостоящую и политически токсичную, подрывающую существующие многосторонние механизмы, и советуют аккуратно «заговорить» тему до её затухания. Бывший посол в США Артур Синодинос рекомендует «тихую дипломатическую отповедь», чтобы не втянуться в проект, который может подорвать суверитет и отвлечь ресурсы от приоритетного для Австралии Индо‑Тихоокеанского региона.(news.com.au)

Израильская дискуссия о США в начале 2026 года окрашена сложной смесью зависимости и тревоги. С одной стороны, ни одна другая страна не выигрывает так много от нынешней администрации, как Израиль: от жёсткой линии по Ирану до поддержки израильских позиций в Газе, где именно американская инициатива по «Совету по миру» получила мандат Совбеза ООН на управление послевоенным восстановлением. Википедийная статья о Board of Peace подчёркивает, что резолюция 2803 фактически передала этой структуре полномочия по администрированию и восстановлению Газы, включая развертывание временного миротворческого контингента — роль, которую традиционно играл ООН.(en.wikipedia.org) Для израильских консервативных комментаторов это выглядит как долгожданный уход от «нееффективного» ООН в пользу более про‑израильского механизма.

Но из‑за той же асимметрии силы в израильской прессе ощущается и растущее беспокойство перед новой американской «гиперактивностью». В рассылке «זמן ישראל» за 13 января говорится о «дилемме Трампа» вокруг Ирана: ночной призыв к американцам немедленно покинуть страну и угроза 25‑процентных тарифов против любой страны, продолжающей делать бизнес с Тегераном, подаются как резкое ужесточение линии, которое может дестабилизировать регион, в том числе и для Израиля. Автор задаётся вопросом: если за прошлый год в Иране уже «происходило немало опасных событий», почему именно сейчас Вашингтон поднимает градус?(zman.co.il) В другом выпуске, озаглавленном «Американский паровой котёл», тот же ресурс описывает, как за внешней хаотичностью речей Трампа стоит весьма целенаправленная стратегия: США «напрягают все свои мышцы — военные, дипломатические и экономические — чтобы навязать миру исполнение своих требований», от Гренландии до НАТО.(zman.co.il)

Израильские обозреватели, таким образом, видят в Америке Трампа не только защитника, но и источника тяжёлых дилемм. С одной стороны, расширение Board of Peace, куда согласился войти даже Владимир Путин, даёт Трампу безальтернативный канал влияния на будущее Газы; с другой — делает саму архитектуру урегулирования зависимой от непредсказуемых политических и личных решений Белого дома. Международные обозреватели отмечают, что критики видят в этой структуре попытку создать альтернативу Совбезу ООН, где единственное реальное право вето принадлежит самому Трампу.(nypost.com) Для Израиля это означает, что даже в столь критической сфере, как послевоенное управление Газой, привычные международные правила уступают место персонализированной американской политике.

Наконец, в Израиле пристально следят и за внутренней социально‑экономической динамикой в США. Большой разбор на портале Ynet детально описывает, как отмена продления субсидий Obamacare привела к резкому росту страховых взносов с начала 2026 года и сделала «affordability» — «доступность жизни» — ключевым словом американской политики, на котором строят кампанию демократы на промежуточных выборах. Автор напоминает, что 2025 год стал худшим годом на рынке труда США с 2003‑го (за исключением лет рецессии), и указывает, что две трети американцев недовольны тем, как Трамп управляет экономикой, тогда как реальными бенефициарами налоговой политики становятся богатейшие слои.(ynet.co.il) Для израильского читателя эти детали важны не столько сами по себе, сколько как индикатор внутриполитических рисков в стране‑покровителе: насколько устойчив президент, от решений которого зависят Газa, Иран и региональная безопасность.

Если в израильском разговоре доминирует измерение Ближнего Востока, то Германия и в более широком смысле Европа смотрят на США через призму НАТО, торговли и новой «гренландской» кризисной дуги. Немецкие газеты и радиошоу обсуждают возможность того, что Америка уже де‑факто перестаёт быть надёжным гарантом европейской безопасности. В подкасте, процитированном на сайте Antenne Bayern, экспертка по безопасности Клаудия Майор формулирует это максимально прямо: «НАТО без США — в беде, потому что мы настолько зависим от Америки», причём и в политическом руководстве, и в обычных вооружениях, и в ядерном сдерживании; во всех трёх сферах, по её словам, выход США «прорвал бы брешь, которую европейцы не смогут быстро закрыть».(antenne.de)

Публицистика в немецкоязычных СМИ всё чаще сопровождает каждое новое заявление Трампа о НАТО тревожными сценариями. Frankfurter Rundschau в колумне «Trump regiert Europa – Merz und Rutte kämpfen um die Reste der NATO» описывает встречу генсека НАТО Марка Рютте с канцлером Фридрихом Мерцем как борьбу за «остатки альянса» под давлением с двух сторон: с запада — из‑за угроз Трампа выйти из НАТО, с востока — из‑за российских угроз.(fr.de) Журналисты подчёркивают, что Вашингтон уже не просто требует выполнения 2‑процентной цели по обороне, а ставит ультиматумы о радикальном перераспределении нагрузки к 2027 году; разговор о «НАТО без США» из гипотетического превращается в предмет серьёзного анализа.

На этом фоне особую остроту вызывает «гренландский кризис» и связанная с ним торговая война. Американские источники описывают, как на Всемирном экономическом форуме в Давосе 21 января Трамп заявил, будто Гренландия — территория США, потребовал «немедленных переговоров» о её «покупке» и пообещал «помнить» об отказе европейцев согласиться, не исключая экономического принуждения.(en.wikipedia.org) В аналитике debugliesintel этот курс описывается как часть продуманной арктической стратегии: через давление на Данию и требование «постоянного суверенного надзора» над месторождениями редкоземельных в Гренландии, вплоть до угроз 25‑процентных тарифов на ключевой для Дании фармацевтический экспорт.(debugliesintel.com) В немецкой и бельгийской прессе эта линия воспринимается как попытка США «натянуть все мышцы» — от военных до торговых — для навязывания не только противникам, но и союзникам своей воли.

Не случайно комментарий в бельгийском GrenzEcho, цитируемый в обзорной «Presseschau» BRF, констатирует: «Трамп действует не стратегически, а нарциссически. Он не ищет решений, а подчинения». Газета призывает: «Европа больше не может позволить себе быть шантажируемой» и напоминает, что Евросоюз — важнейший торговый партнёр США, а значит, и у Брюсселя есть рычаги: «Хватит — достаточно», — с жаром повторяет другой бельгийский таблоид, призывая ЕС «показать Трампу границы».(brf.be)

Своеобразным концентратом европейского раздражения становится реакция на идею «Совета по миру». Немецкая Википедия прямо говорит о том, что Friedensrat — это межгосударственный орган, лично и пожизненно возглавляемый Трампом, с заявленной целью способствовать миру и стабильному управлению в зонах конфликта, начиная с Газы.(de.wikipedia.org) Однако немецкоязычные и австралийские колумнисты видят в нём прежде всего инструмент параллельной архитектуры власти, где США не просто доминируют, а получают монополию на решения. В австралийской колонке, уже упомянутой выше, подчёркивается, что участие в таком «совете» для средних держав вроде Австралии означает фактическое признание права Вашингтона переписывать международные правила.(theguardian.com)

Характерно, что, как отмечает аналитический разбор в The Guardian и Washington Post, большинство устоявшихся демократий демонстративно держатся в стороне от Board of Peace. По данным Washington Post, «доска мира», задумавшаяся как инструмент урегулирования в Газе, быстро стала «трампцентричным» клубом с минимальной подотчётностью и внушительным ценником вступительного взноса в 1 млрд долларов, что создает впечатление частного фонда вне контроля Конгресса.(washingtonpost.com) Австралийские и немецкие комментаторы подчеркивают, что в числе первых участников там оказываются в основном авторитарные режимы и несколько союзников, ориентированных лично на Трампа, тогда как Франция, Германия и другие европейцы, а также Австралия явно дистанцируются. Возникает парадокс: страна, которая построила послевоенный порядок на многосторонности и институтах, теперь сама выстраивает внесистемный, персоналистский орган, и именно союзники видят в этом угрозу.

На этом фоне голос Канады, прозвучавший в Давосе, становится своего рода маркером возможного пути для других средних держав. В широко цитируемой речи премьер‑министра Марка Карни «Principled and Pragmatic: Canada’s Path» американская политика территориальной экспансии и торговых войн, в том числе вокруг Гренландии, описывается как «разрыв, а не переход» в мировой системе. Карни призывает страны среднего веса объединяться, чтобы противостоять превращению интеграции, тарифов, инфраструктуры и цепочек поставок в оружие давления.(en.wikipedia.org) Австралийский министр финансов Джим Чалмерс называет эту речь «оглушительной» и признаётся, что она активно обсуждается в правительстве; бывший премьер Малколм Тёрнбулл прямо предлагает Канберре занять столь же жёсткую позицию по отношению к Вашингтону.(theguardian.com) В Европе же, судя по обзору прессы, многие редакции мечтают о подобном «манифесте средних держав» уже от имени ЕС.

Общий нерв, проходящий через австралийские, израильские и германские обсуждения, — это осознание того, что Соединённые Штаты во втором сроке Трампа всё меньше похожи на предсказуемую «опору порядка» и всё больше — на сверхдержаву, открыто тестирующую границы дозволенного даже со своими союзниками. Австралия мучительно балансирует между необходимостью ядерного и военного зонтика США и всё более критическим взглядом на подчинённость Вашингтону; Израиль одновременно пользуется благосклонностью Белого дома и беспокоится, не слишком ли завязаны его судьбоносные вопросы — от Газы до Ирана — на волю одного человека; Германия и Европа в целом пытаются осмыслить реальность, в которой лозунг «Америка прежде всего» может в любой момент обернуться не просто сокращением обязательств, но и прямым экономическим и политическим принуждением.

Для читателя, привыкшего к американской точке зрения, самое непривычное в этих зарубежных дискуссиях — не критика Трампа как такового, а гораздо более глубокий сомнения в устойчивости самих американских институтов и их способности сдерживать индивидуальные амбиции. В израильской колонке о «годе Трампа» автор пишет, что, в отличие от первого срока, когда сам президент не вполне понимал, чего хочет достичь, во второй срок он пришёл убеждённым, что предыдущий мандат у него «украли», и отныне «всё будет по его слову».(zman.co.il) В австралийских и немецких комментариях проскакивает сходная мысль: проблема не только в личности нынешнего хозяина Белого дома, а в том, что американская система, кажется, научилась жить с подобным стилем управления.

Именно поэтому во всех трёх странах растёт интерес к идеям «стратегической автономии» и «коалиций средних держав». Для Австралии это значит усиление региональной самостоятельности и переосмысление AUKUS; для Германии и Европы — ускоренное наращивание оборонных возможностей и готовность к сценарию «НАТО минус США»; для Израиля — болезненный вопрос, можно ли и нужно ли частично «диверсифицировать» внешнеполитические опоры, не теряя американского щита. Но во всех этих разговорах есть и элемент признательности: именно шок от нынешнего курса Вашингтона заставляет многие страны заново задуматься, какой международный порядок они хотят видеть — и какой ценой готовы за него бороться, даже если это означает спор не только с противниками, но и с собственной, всё более непредсказуемой Америкой.

❮ ❯