Вашингтон между Тегераном и Иерусалимом: как Израиль, Германия и Япония спорят о войне США с Ираном и...

Вокруг Соединённых Штатов сегодня снова выстроилась политическая орбита: война США и Израиля с Ираном, попытки Дональда Трампа одновременно добить Тегеран и заключить «мир победителя», переформатирование американского военного присутствия в Европе и на Ближнем Востоке, перспективы расширения Авраамских соглашений за счёт Саудовской Аравии. Всё это вызывает бурную реакцию в Израиле, Германии и Японии — странах, которые по‑разному зависят от американской силы, но одинаково озабочены ценой этой силы и её долговременной надёжностью.

Если смотреть из Иерусалима, нынешняя война с Ираном — кульминация десятилетий стратегического союза с США, который, как теперь внезапно выясняется, не является безусловным. Израильские аналитики подробно разбирают операцию «Рёв льва» и более широкий конфликт, который в англоязычных источниках называется Operation Epic Fury: коалиционные удары по иранским объектам, ракетные залпы по американским базам в Катаре, Кувейте, ОАЭ и Бахрейне, удары по Израилю и союзникам, затем хрупкое перемирие и затянувшиеся переговоры о прекращении огня.(en.wikipedia.org) Внутри страны царит смесь военной гордости и политической тревоги: Израиль впервые за долгое время ведёт большую войну плечом к плечу с американцами, но одновременно ощущает, что именно Вашингтон управляет темпами эскалации и параметрами мира.

Израильские обозреватели в этом контексте всё чаще говорят об «иллюзии гарантированной поддержки США». В колонке бывшего главного редактора The Jerusalem Post Яакова Каца подчёркивается, что беспрецедентный уровень военного сотрудничества в войне с Ираном совпал с внутренним разворотом американской политики: в Демократической партии появляется всё больше кандидатов, которые считают выгодным дистанцироваться от традиционных произраильских лобби.(jpost.com) Кац указывает на символичный пример: одна из фаворитов на будущее президентское выдвижение, сохраняя формально «дружественный Израилю» имидж, уже вынуждена публично отмежёвываться от AIPAC, если хочет оставаться конкурентоспособной среди демократов. На правом фланге США картина не менее сложна: исследование Christian Science Monitor фиксирует, что среди республиканцев младше 50 лет уже большинство относится к Израилю и Нетаньяху негативно, тогда как старшее поколение республиканцев сохраняет традиционно произраильский настрой.(csmonitor.com)

На этом фоне в самом Израиле звучат тревожные голоса относительно «политической цены» войны. Один из таких голосов — статья в Jerusalem Post под характерным заголовком об иллюзии гарантированной поддержки: автор называет нынешнее взаимодействие с США «историческим», но предупреждает, что способность Израиля «политически монетизировать» этот успех в Вашингтоне падает, поскольку для значимой части западных обществ — и особенно для молодёжи — стоимость поддержки Израиля теперь превышает стоимость дистанцирования от него.(jpost.com)

В то же время в ивритоязычной дискуссии видна и другая линия: прагматическая благодарность США как «силовому якорю» войны. Комментаторы в израильских соцсетях и аналитических сводках военного ведомства регулярно подчёркивают, что именно американская военная машина — спутниковая разведка, дальнобойная авиация, флот и системы ПРО — сделали возможной глубокую, по многим оценкам разрушительную для иранского ВПК кампанию, которую Израиль в одиночку вёл бы куда дольше и с большими рисками. В одном из отчётов израильского правительства о совместных ударах прямо говорится об «оперативной синергии» с США, но при этом фиксируется и рост антагонизма со стороны европейских союзников, отказывающихся участвовать в эскалации.(gov.il)

Здесь возникает парадокс, на который обращают внимание и израильские, и американские эксперты: несмотря на репутацию Израиля как высокотехнологической военной державы, утечки из Пентагона показывают, что в нынешней войне львиную долю дорогих ракет‑перехватчиков тратят именно США, тогда как Израиль экономит свои запасы. Аналитик Stimson Center Келли Грико в комментарии Washington Post отмечает, что «США взяли на себя основную часть миссии по противоракетной обороне, тогда как Израиль сохранял собственные боеприпасы», а американское производство не успевает за текущими расходами.(thedailybeast.com) Эта асимметрия для израильской элиты — одновременно благословение и угроза: пока Вашингтон готов тратить ресурсы, союз работает; но чем очевиднее становится, что оборона Израиля «выедает» американские склады, тем громче в США звучат голоса о перераспределении приоритетов.

Сдвиг этих приоритетов лучше всего видно из Европы, прежде всего — из Германии. Здесь война США и Израиля с Ираном воспринимается не как «историческая возможность», а как риск, от которого Берлин предпочитает держаться на максимальной дистанции. Уже в первые часы операции Франция, Германия и Великобритания публично открестились от нападения США и Израиля, подчеркнув, что не участвовали в планировании и не давали ни политического, ни военного мандата на удары по Ирану.(eadaily.com) Немецкие комментаторы увидели в этом продолжение линии, обозначенной ещё в 2020‑е годы: отношения с США остаются формально «крепкими», но по ключевым вопросам безопасности — от Китая до Ближнего Востока — Берлин и Вашингтон расходятся всё сильнее. Исследования Pew Research Center уже тогда фиксировали устойчивые разногласия немецкой общественности с американской политикой в отношении России и военных интервенций; нынешняя война с Ираном лишь усилила эти настроения.(pewresearch.org)

Одной из точек напряжения стало решение США вывести пять тысяч военнослужащих из Германии одновременно с эскалацией вокруг Ормузского пролива. Британская The Guardian в обзоре событий вокруг узкого перешейка, через который проходит до 20% мировых поставок нефти, отметила, что объявление Пентагона о сокращении контингента в Германии прозвучало в тот же день, когда американские и иранские силы оказались на грани прямого морского столкновения.(theguardian.com) В немецких комментариях это решение интерпретируют как сигнал: Вашингтон сокращает традиционное европейское присутствие, чтобы сосредоточиться на ближневосточном театре и противостоянии с Китаем. Для Берлина это означает необходимость постепенно брать на себя больше ответственности за собственную безопасность, но и больше свободы не следовать автоматически за США в каждой новой войне.

Интересно, что германские аналитические центры, такие как Центр восточных исследований (OSW) в Варшаве, хотя и не являются немецкими, но во многом выражают общеевропейскую точку зрения. В свежем анализе OSW война в Иране описывается как «патовая ситуация», в которой достигнутое 7 апреля перемирие лишь замораживает конфликт, а объявленный 5 мая конец операции Epic Fury не означает конца противостояния.(osw.waw.pl) Авторы подчёркивают, что для ЕС и Германии ключевым риском является не военная победа или поражение США, а длительная нестабильность в Ормузе — она грозит Европе энергетическим шоком и подрывает попытки континента проводить более автономную, от США отличную политику по отношению к Ирану и региону.

Из Токио же нынешний кризис видят прежде всего через призму энергетической безопасности и широкой архитектуры американских альянсов. Японские комментаторы напоминают, что импортируемая Японией нефть идёт главным образом из Персидского залива, а значит, каждый раунд эскалации между США и Ираном напрямую бьёт по японской экономике. В японской прессе активно цитируют расчёты, согласно которым около пятой части мировых поставок нефти проходят через Ормуз, и отмечают, что даже кратковременная блокада пролива или серия атак на танкеры могла бы обрушить японскую промышленность.(makorrishon.co.il)

Однако японская дискуссия не сводится к страху перед ростом цен на нефть. В Японии внимательно следят за тем, как США перераспределяют свои силы между Ближним Востоком, Европой и Индо‑Тихоокеанским регионом. Решение Белого дома в прошлом году ограничить поставки оружия Украине «в целях приоритизации американских интересов»(cbsnews.com) уже тогда вызвало в Токио вопросы: может ли Япония быть уверенной, что в случае кризиса вокруг Тайваня или на Корейском полуострове США не окажутся слишком связаны очередной «глобальной войной» где‑то ещё? На фоне нынешних событий этот вопрос звучит острее: чем глубже Вашингтон увязает в войне с Ираном, тем громче японские эксперты говорят о необходимости ускоренного наращивания собственных оборонных возможностей и пересмотра послевоенных ограничений.

На этом фоне попытки Дональда Трампа выдать перемирие с Ираном за «блестящую победу» воспринимаются в разных странах радикально по‑разному. В США появилось немало материалов, в которых нынешнюю стратегию Белого дома характеризуют как колебание между угрозами тотального уничтожения Ирана и стремлением любой ценой выйти из войны до начала следующего электорального цикла. Журнал The Atlantic отмечает, что президент фактически принял условия, близкие к «письму о намерениях», предлагающему тридцатидневное окно для переговоров о ядерной программе и статусе Ормуза, после чего война должна быть официально завершена.(theatlantic.com) На этом фоне иранские официальные лица и проправительственные медиа вовсю празднуют «победу над США», о чём свидетельствуют как репортажи западной прессы, так и оживлённые дискуссии в русскоязычных и ближневосточных соцсетях.(washingtonpost.com)

В Израиле же подобная риторика вызывает почти физическое раздражение. В ивритоязычных дискуссиях, в том числе на популярных форумах, часто звучит мысль: если Вашингтон так спешит зафиксировать «победу на бумаге», то это, по сути, означает, что стратегические цели войны — долговременный откат иранской ядерной программы и сдерживание «оси сопротивления» — выполнены лишь частично. Пользователи указывают на данные о повреждениях объекта в Фордо и других иранских ядерных площадок, которые, судя по открытым источникам, оказались меньше, чем декларирует Белый дом, и задаются вопросом: не останется ли у Ирана после всей кампании достаточно потенциала, чтобы через несколько лет вернуться к порогу создания бомбы, но уже как к «уроку из войны»?(reddit.com)

Отдельной линией идут дискуссии о цене войны для самих США. Утечки о масштабах расхода противоракетных систем, данные об огромных дополнительных ассигнованиях на помощь Израилю — уже более 21,7 млрд долларов сверх ежегодных 3,8 млрд военной помощи с 2023 года, по подсчётам Modern Diplomacy(moderndiplomacy.eu), — и одновременно растущая усталость избирателей заставляют аналитиков говорить о конце эпохи «автоматического консенсуса» в поддержку Израиля и широких ближневосточных операций. Guardian обращает внимание, что опросы фиксируют резкое падение поддержки военной помощи Израилю среди американцев, особенно среди молодёжи обеих партий, и предсказывает, что к 2028 году это станет одним из ключевых разломов предвыборной кампании.(theguardian.com)

В Германии и Японии подобные сдвиги во внутренней американской политике читают как симптом более широкой трансформации: США постепенно переходят от роли «всегда готовой глобальной пожарной команды» к более избирательному, транзакционному вмешательству, где каждый крупный шаг за рубежом должен быть объяснён внутреннему избирателю не абстрактной «защитой демократии», а осязаемыми выгодами. Именно поэтому и в Берлине, и в Токио сегодня много пишут о том, как привязать американское присутствие к взаимовыгодным экономическим и технологическим проектам, а не только к военным базам. Для Германии это — аргумент в пользу того, чтобы увязывать трансатлантическое сотрудничество с совместной промышленной политикой и зелёным переходом; для Японии — стимул активнее интегрировать США в региональные экономические инициативы в Индо‑Тихоокеанском регионе.

На этом фоне особое место в повестке занимает попытка Трампа использовать войну с Ираном как трамплин для расширения Авраамовых соглашений. По данным Washington Post, Белый дом активно продвигает идею нормализации между Израилем и Саудовской Аравией, даже если финальное соглашение с Ираном окажется менее «тотальной капитуляцией», чем обещалось в начале войны.(washingtonpost.com) Однако здесь позиции трёх рассматриваемых стран расходятся. В Израиле часть правых кругов видит в саудовской нормализации «исторический прорыв», который может компенсировать ухудшение имиджа страны на Западе; левая и центристская оппозиция, напротив, опасается, что подобная сделка без реальных уступок палестинцам лишь цементирует статус‑кво и усугубляет изоляцию Израиля в глазах глобального Юга.

Германия и Япония относятся к этой инициативе существенно прохладнее. В Берлине Авраамовы соглашения воспринимают скорее как американский геополитический проект, который может облегчить Израилю региональную интеграцию, но едва ли решает корень палестинского конфликта; немецкие эксперты подчёркивают, что без устойчивого решения этого вопроса любая нормализация останется хрупкой. В Токио приоритеты ещё прагматичнее: японским политикам важно, чтобы послевоенное устройство региона обеспечивало стабильные поставки нефти и предсказуемость судоходства, а не выигрыш в престижной дипломатии для США или Израиля.

Любопытная общая нить, которая проходит через израильские, германские и японские дискуссии, — это переоценка того, что именно сегодня означает «американское лидерство». В Израиле всё чаще звучит мысль, что зависимость от США стала не только стратегическим активом, но и уязвимостью: если политическая цена поддержки Израиля в Вашингтоне продолжит расти, Иерусалиму придётся либо радикально менять политику (от Палестины до судебной реформы), либо искать дополнительные опоры — от Индии до стран Залива.(israelbrief.com)

В Германии ведущие аналитики говорят об «эмоциональном охлаждении» трансатлантической связи: немецкое общественное мнение по‑прежнему в целом позитивно относится к США, но доверие к их внешнеполитическим инстинктам подорвано чередой войн и непоследовательных стратегий.(pewresearch.org) В Японии более сдержанно, но не менее настойчиво обсуждается необходимость двусторонней симметрии: если США рассчитывают на японскую поддержку в противостоянии с Китаем, им придётся учитывать японские интересы при принятии решений на других театрах, от Ормуза до Европы.

Всё это делает нынешний момент по‑настоящему переходным. Война США и Израиля с Ираном — с её ракетными залпами по Ормузу, тактическими победами и стратегическими двусмысленностями — стала лакмусовой бумажкой для мирового восприятия Америки. Для Израиля она высветила, насколько критична американская военная и политическая поддержка — и насколько условной она может стать. Для Германии — насколько уязвима европейская энергетика и как опасно ставить внешнюю политику на автопилот «следования за Вашингтоном». Для Японии — насколько тонко нужно балансировать между зависимостью от американского «ядерного зонтика» и необходимостью собственной стратегической автономии.

Во всех трёх странах сквозит один и тот же вывод, пусть и сформулированный по‑разному: мир вступает в эпоху, когда Соединённые Штаты остаются главным военным и политическим игроком, но уже не единственным архитектором мировой безопасности. И от того, насколько быстро и трезво Вашингтон сам осознает эту новую роль — и сумеет ли переопределить союзнические отношения с Израилем, Германией, Японией и другими партнёрами как действительно взаимные, а не иерархические, — зависит не только исход конкретной войны с Ираном, но и форма глобального порядка ближайших десятилетий.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Европа охладевает, Китай считает издержки гегемонии, Индия примеряет роль...

Вокруг США снова сгущается редкая по плотности волна международных реакций — от тревоги до откровенного раздражения, от прагматичного расчёта до осторожного восхищения возможностью «ослабления Америки». Во Франции спорят о том, как жить с НАТО «с меньшей Америкой» и что делать с президентом Трампом, который одновременно сокращает войска в Европе и требует больше лояльности. В Китае обсуждают, не вступили ли Соединённые Штаты в эпоху «низкобюджетной гегемонии», которая начала давать опасные трещины на фоне войны с Ираном, кризиса в Ормузском проливе и незакрытого украинского сюжета. В Индии ведущие медиа и эксперты внимательно считывают каждый жест Вашингтона — от Ирана до Китая и России — и пытаются понять, насколько открывается окно для индийской автономии, а где наоборот растёт давление быть «младшим партнёром» США.

На первый план выходят несколько общих тем. Первая — образ Америки как ненадёжного и всё менее популярного союзника: свежие опросы в Европе фиксируют рекордно плохой имидж США, причём не только из‑за Дональда Трампа, но и из‑за структурных сдвигов в американской политике. (tf1info.fr) Вторая — эффект войны с Ираном и связанных с ней энергетических и морских рисков: для Парижа это повод говорить о стратегической автономии, для Пекина — пример того, как «дешёвая гегемония» превращается в дорогостоящую ловушку, для Дели — одновременно шанс и риск. (thepaper.cn) Третья — переопределение НАТО и европейской безопасности в условиях того, что в Париже всё громче говорят: «Европе нужно научиться защищаться с меньшей Америкой». (agenceurope.eu) И, наконец, новый виток американо‑китайских переговоров и его влияние на Тайвань, Азию и глобальный баланс, который пристально анализируют и в китайской, и в индийской прессе. (wenxuecity.com)

Во французских дебатах сегодня отчётливо слышны два слоя. Первый — эмоционально‑символический: свежий опрос, активно цитируемый телеканалом TF1 и рядом других медиа, показывает, что почти три четверти европейцев имеют плохое мнение о США; во Франции, Испании, Италии и ряде других стран доля тех, кто видит в США «угрозу», растёт и уже местами превосходит аналогичный показатель по отношению к Северной Корее. (tf1info.fr) Это не просто анти‑трамповский эффект: многие комментаторы говорят о «усталости от Америки» как такой, какая она есть — с её очередной волной протекционизма, тарифами на европейские автомобили и угрозами новых пошлин, с непрозрачными решениями по Ирану и Ближнему Востоку.

Второй слой — холодный стратегический расчёт. В аналитическом материале Euronews подчёркивается, что для части европейских элит Китай начинает восприниматься не просто как экономический партнёр, но и как «альтернативный полюс» на фоне того, что «один из пяти» респондентов в шести ключевых странах ЕС уже видит в США «главную угрозу». (fr.euronews.com) На этом фоне французское и брюссельское обсуждение «европеизации НАТО» приобретает особый смысл: в бюллетене Agence Europe отмечается, что союзники обсуждают усиление европейской компоненты альянса именно «в момент, когда США пересматривают уровень своего вовлечения и присутствия на континенте». (agenceurope.eu)

Бывший заместитель генсека НАТО Камий Гран в интервью Le Parisien прямо формулирует то, что многие до сих пор говорили шёпотом: Европа должна научиться защищаться «с меньшей Америкой», поскольку то, что происходит сегодня — не временная вспышка трампизма, а долгосрочная «тенденция к отстранению США от европейских дел». (leparisien.fr) Отсюда и интерес к идее развертывания франко‑британского контингента на Украине в случае устойчивого перемирия — как части «европейского столпа» безопасности, дополняющего, но не дублирующего американские гарантии. Euronews напоминает, что новый пакет гарантий для Киева строится вокруг «многонациональных сил под руководством Франции и Великобритании» и «американо‑ведомого механизма верификации», что на практике означает более сложную, многополюсную архитектуру, где США больше не единственный безальтернативный защитник. (euronews.com)

Интересно, что в тех же французских материалах о Трампе звучит и прагматичный мотив: «Мы не можем позволить себе ни разрыва с Америкой, ни полного подчинения её капризам», — пишет один из обозревателей в колонке для TF1 Info, обсуждая его заявления о прекращении огня между Россией и Украиной и жёсткий торг вокруг Ормузского пролива. (tf1info.fr) Это хорошо демонстрирует европейскую двойственность: одновременно разочарование и зависимость, раздражение и необходимость строить хоть какой‑то modus vivendi с США, которые по‑прежнему нужны для сдерживания России и стабилизации ближневосточных маршрутов поставки нефти.

В Китае угол зрения иной, но тоже удивительно целостный. В ряде влиятельных площадок — от China-US Focus до аналитических рубрик китайских порталов — активно обсуждается концепция «низкозатратной гегемонии США», суть которой в том, что Вашингтон много лет пытался извлекать максимум геополитических дивидендов из минимальных прямых затрат, полагаясь на союзников и финансовую доминацию доллара. (cn.chinausfocus.com) В колонке на China-US Focus автор пишет, что американская ставка на «управление издалека» в Ближнем Востоке, без глубокого вовлечения, привела к ситуации, когда война с Ираном, начавшаяся как очередная «точечная операция», обернулась ударом по самому фундаменту американской гегемонии — от репутации до экономических последствий. (cn.chinausfocus.com)

Ещё более жёсткий диагноз ставит аналитический текст в китайском издании The Paper, оценивающий т. н. «операцию свободы» США в Ормузском проливе как «поспешно свёрнутый проект», который показал ограниченность американских ресурсов и готовность союзников поддерживать рискованные миссии лишь на словах. Автор говорит о «моменте Ормуза» как о точке, где миру стало ясно: Америка не может безболезненно вести большую войну, одновременно сдерживая Россию в Европе и Китай в Азии. (thepaper.cn) Такой взгляд хорошо вписывается в более широкое китайское обсуждение «усталости» США от роли мирового жандарма — темы, которая регулярно появляется и в академических журналах, и в партийной прессе. (cas.fudan.edu.cn)

При этом официальный пекинский дискурс по‑прежнему подчёркнуто сдержан. Материалы «Жэньминь жибао» о майском визите Трампа в Пекин рисуют картину «ответственного диалога двух великих держав», фокусируясь на экономике, климате и гуманитарных связях, и почти не поднимают острые углы. (paper.people.com.cn) Но параллельно в китайском и особенно тайваньском экспертном поле кипят споры о том, что изменили его высказывания по Тайваню — неформальное признание того, что «на острове есть силы, стремящиеся к независимости», отказ воспринимать китайское предупреждение о «столкновении» как угрозу, нежелание прямо обещать новые поставки оружия. Обозреватель портала Guancha Ши Ян называет это «переписыванием американской политики по Тайваню без формального изменения её содержания», намекая, что тон и акценты Вашингтона стали заметно менее обнадёживающими для сторонников независимости. (guancha.cn)

В китайском дискурсе интересным образом переплетаются скепсис и прагматизм. С одной стороны, Пекин использует каждую ошибку США — от массовых депортаций и скандалов вокруг полицейского насилия до выходов из международных организаций — как аргумент в пользу тезиса о «кризисе американской демократии» и «крахе однополярного мира». (zh.wikipedia.org) С другой — китайские экономисты и внешнеполитические эксперты, чьи оценки публикуются в тех же государственных изданиях, подчёркивают: «Ничто в краткосрочной перспективе не заменит глобальную роль США», а значит, Пекину выгодна «управляемая слабость Америки», а не её обвал. Именно поэтому в анализе People’s Daily звучит призыв «постоянно вносить новый импульс в развитие китайско‑американских отношений» и одновременно напоминание о «красной линии Тайваня». (paper.people.com.cn)

Индийские голоса — наименее эмоциональные и, возможно, самые двойственные. Ведущие англоязычные газеты, от The Indian Express до Hindustan Times, в недавних редакционных колонках подчеркивают, что война США с Ираном и осложнение транзита через Ормузский пролив бьют по Дели особенно чувствительно: Индия по‑прежнему значительно зависит от ближневосточной нефти. На этом фоне американские призывы «поддержать свободу судоходства» воспринимаются одновременно как шанс укрепить собственное присутствие в Индийском океане и как риск быть втянутой в чужую войну. Многие комментаторы проводят параллель с тем, как Вашингтон пытается консолидировать QUAD против Китая: «Сначала Иран, завтра — Тайвань: сколько ещё фронтов нам предложат открывать?» — риторически задаётся вопросом один из обозревателей в колонке Hindustan Times, отмечая, что индийский флот уже работает на пределе возможностей.

При этом Индия внимательно наблюдает за охлаждением отношений Европы и США, видя в нём окно возможностей. Если Париж и Берлин будут снижать стратегическую зависимость от Вашингтона, Дели сможет гибче маневрировать между блоками, выстраивая собственные сделки и с ЕС, и с США. В индийских комментариях часто звучит мысль, что «Европа и Америка больше не синонимы» и что Индии выгодно поддерживать хорошие отношения с обоими, но без формальной привязки к какому‑либо лагерю. Это хорошо видно в том, как индийская пресса одновременно критикует американские санкции, мешающие импорту российской нефти, и приветствует американское давление на Пакистан по линии безопасности.

Интересно и то, как в Индии относят к США внутренние американские потрясения. Если в европейской и китайской прессе история с массовыми высылками мигрантов, жёсткими действиями ICE и всплеском полицейского насилия часто подаётся как доказательство «лицемерия» американской демократии, то индийские комментаторы нередко воспринимают это сквозь призму собственных дискуссий о правопорядке и миграции. Одна из колонок в The Indian Express, обсуждая две резонансные ICE‑стрельбы, положившие начало интернет‑мему «American Cowards», пишет, что «американская дилемма — это перевёрнутое отражение индийской: там слишком много оружия и слишком мало коллективного действия, здесь — мало оружия, но избыток стихийного насилия». (zh.wikipedia.org) Это та редкая перспектива, которая почти не встречается в европейской прессе, где фокус смещён прежде всего на моральное осуждение.

Если попытаться свести эти разрозненные голоса к общим мотивам, вырисовывается любопытная конфигурация. Во‑первых, почти все три страны сходятся в том, что США переживают период структурной турбулентности — от правовых сдержек политики тарифов администрации Трампа до войн, которые вызывают всё больше скепсиса и у союзников, и у американского общества. (zh.wikipedia.org) Но дальше пути расходятся.

Во французском и шире европейском дискурсе ключевая эмоция — разочарованное недоверие. Здесь доминирует ощущение, что Америка «стала похожа на любую другую державу», преследующую свои интересы, и уже не может претендовать на моральное лидерство. Из этого вытекает стратегический вывод: надо строить Европу как самостоятельный, пусть и связанный с США, центр силы. Поэтому материалы вроде статьи Le Parisien «L’Europe doit apprendre à se défendre avec moins d’Amérique» становятся своего рода манифестами нового реализма. (leparisien.fr)

В Китае, напротив, преобладает не разочарование, а расчётливое наблюдение: американские ошибки рассматриваются как подтверждение долгосрочного тренда на «относительный упадок» США, но почти нигде всерьёз не звучит идея скорой «смены гегемона». Китайские авторы говорят скорее о том, как использовать этот упадок, чтобы расширить пространство для манёвра в Азии, на Ближнем Востоке и в глобальном управлении — не разрушая при этом остатки мировой архитектуры, которую США всё ещё в значительной степени контролируют. (thepaper.cn)

Индийская перспектива занимает промежуточное положение: здесь США — то необходимый партнёр для балансирования Китая, то источник риска быть втянутым в чужие конфликты. Дискуссия идёт не о том, «за» или «против» Америки быть, а о том, сколько автономии удастся сохранить, используя американскую мощь в собственных интересах. Отсюда постоянные сравнения: «Мы не Европа, чтобы зависеть от НАТО, и не Китай, чтобы конкурировать за гегемонию; наша задача — не дать ни Вашингтону, ни Пекину превратить нас в пешку».

Удивительно, но именно вне Запада рождаются сегодня самые острые интеллектуальные формулы о США. Мем «American Cowards», который китайские и индийские комментаторы обсуждают как симптом американской «глубинной усталости» от сопротивления собственным проблемам, — продукт американского же интернета, но уже живущий самостоятельной жизнью в иностранных медиапространствах. (zh.wikipedia.org) Китайская концепция «низкозатратной гегемонии», разошедшаяся по аналитическим площадкам, неожиданно находит отклик во французских дебатах о том, что США всё чаще требуют от союзников больше вклада, сами при этом не желая платить политическую и материальную цену за лидерство. (fr.euronews.com) А индийские размышления о том, как жить в мире, где Америка не исчезает, но и больше не определяет всё в одиночку, становятся, по сути, одной из первых попыток осмыслить пост‑однополярный порядок не с позиций реваншизма, а с позиций прагматизма среднего по силе игрока.

Если вчитаться в эти французские, китайские и индийские тексты, становится понятно: разговор о США давно перестал быть разговором только об Америке. Это разговор о том, каким станет мир, где Вашингтон всё ещё очень силён, но уже не всесилен; где союз с ним одновременно выгоден и опасен; где критика американской политики больше не воспринимается как маргинальная антиамериканщина, а становится частью мейнстримного обсуждения будущего международного порядка. И именно в этих «локальных» репликах — от парижских колонок о НАТО без Америки до пекинских текстов о «моменте Ормуза» и индийских эссе о многовекторности — сегодня рождается честный портрет США глазами мира, который постепенно отвыкает считать Америку своей неизбежной судьбой.

❮ ❯

Венесуэла, Украина и Персидский залив: как мир смотрит на новую проекцию силы США

На протяжении первых месяцев 2026 года Соединённые Штаты вновь оказались в центре мировых дискуссий — но на этот раз не из‑за торговых войн или внутренних политических баталий, а из‑за резкой внешнеполитической развилки. Военная операция США в Венесуэле, обострение кризиса с Ираном и попытка «переписать» архитектуру безопасности в Восточной Европе заставили правительства, экспертов и общественное мнение в Бразилии, Украине и Саудовской Аравии переосмыслить сам характер американской мощи. В этих трёх странах, очень разных по политическим системам и географии, обсуждение США неожиданно сошлось вокруг одних и тех же тем: правомерность применения силы, логика «зон влияния», цена союзничества с Вашингтоном и степень свободы национального манёвра.

Центральной точкой этих дискуссий стала молниеносная военная операция США в Венесуэле в январе 2026 года, закончившаяся захватом Николаса Мадуро, сменой власти в Каракасе и фактическим установлением американского контроля над венесуэльской нефтяной отраслью. Формально операция позиционировалась Вашингтоном как действие в рамках защиты демократии и борьбы с наркокартелями, но в Латинской Америке её восприняли как возвращение к логике «Большой палки» начала XX века. Статья «Bombardeo estadounidense a Venezuela de 2026» в испанской Википедии, собирающая международные реакции, точно передала тон значительной части региональной прессы: речь идёт не просто об очередной интервенции, а о демонстративном нарушении международного права и принципа суверенного равенства государств, на который ссылается, например, редакционная статья испанской El País «Fuerza bruta en Venezuela» — там подчёркивается, что операция «вскрывает опасный сценарий, в котором сила ставится выше права» и где Вашингтон больше не притворяется «гарантом демократии», а действует как глобальный шериф, которому закон — помеха, а не рамка политики. Обзор этих реакций доступен в статье «International reactions to the 2026 United States intervention in Venezuela» в англоязычной Википедии, где приводится и региональная критика, и европейские комментарии. (es.wikipedia.org)

Именно вокруг Венесуэлы в Бразилии сложилась наиболее эмоциональная и противоречивая дискуссия о США. С одной стороны, опрос, проведённый исследовательской компанией Ipsos-Ipec в январе, показал, что 51 % бразильцев в той или иной степени одобряют военную акцию США против Венесуэлы, тогда как 28 % не согласны, а значимая доля респондентов затруднилась с ответом. В релизе опроса подчёркивается не только этот раскол, но и то, что, несмотря на массовую поддержку идеала «нейтралитета» Бразилии, практическая симпатия к американскому вмешательству оказалась сильнее, чем можно было ожидать в стране с долгой традицией риторики о «невмешательстве» и «латинской солидарности». Документ прямо формулирует заголовок: «Brasileiros concordam com a ação militar dos EUA na Venezuela e preferem a neutralidade do Brasil» — то есть бразильцы одновременно соглашаются с вмешательством США и хотят, чтобы их собственная страна оставалась в стороне. (ipsos.com)

Эта двойственность особенно заметна в редакционных колонках. В специальном выпуске программы «Perspectivas 2026» на CNN Brasil международник Фернанда Магнотта объяснила, почему многие в бразильском истеблишменте видят в венесуэльской кампании не только нарушение норм, но и жёсткую геополитическую игру, в которой Латинская Америка снова стала доской для чужой партии. Она охарактеризовала нынешнего президента США Дональда Трампа как «человека XIX века», который мыслит через «зоны влияния» и намеренно возвращает мир к доктрине сфер влияния, где континенты делятся между великими державами. По её словам, Венесуэла стала «центральным элементом» новой латиноамериканской стратегии Вашингтона, нацеленной на то, чтобы вытеснить из региона Россию, Китай и Иран и закрепить за США статус безальтернативного арбитра. Как отмечается в сюжете, операция в Каракасе, а также связанная с ней концепция «управляемого перехода» под внешним контролем, воспринимаются в части бразильской элиты как «соблазнительный, но опасный прецедент»: если сегодня это Венесуэла, то завтра логика «зон влияния» может быть применена к Амазонии, энергетике или цифровому пространству южноамериканских соседей. (cnnbrasil.com.br)

На другом полюсе бразильской дискуссии — церковные и левые голоса. Ряд публикаций, таких как выпуск региональной газеты Opinião в начале января, подробно пересказывали заявления Национальной конференции бразильских епископов (CNBB), выразившей солидарность с церковью и народом Венесуэлы после ударов США. В письме CNBB, процитированном газетой, операция описывается как «акт насилия, который рискнёт дестабилизировать целый регион» и ставится в один ряд с историческими вмешательствами США в Латинской Америке. Газета подчёркивает, что даже без симпатий к режиму Мадуро многие бразильские католические лидеры видят в действиях Вашингтона угрозу для принципа суверенитета. (opiniaoce.com.br) Левые партии, в свою очередь, в совместных заявлениях с коллегами из других стран Латинской Америки напоминают о Кубе и Никарагуа, проводя прямую линию от «старой» доктрины Монро к сегодняшнему шагу Трампа.

Интересно, что даже критики операции в Бразилии, например, эксперты при военных учебных заведениях, описывают её как «реалистичный» ход США, который вписывается в долгосрочное стремление Вашингтона сохранить контроль над «безопасностью Западного полушария». В одной из аналитических записок, опубликованных Бразильской школы войны (ESG), перспективы кризиса США–Венесуэла интерпретируются через призму «скрытой войны» и «перепрошивки» всей системы региональной безопасности, в которой Бразилии, как срединной державе, придётся лавировать между желанием сохранить стратегическую автономию и необходимостью учитывать новые американские красные линии в сфере энергетики и миграции. (gov.br)

Украина смотрит на США в 2026 году совсем под другим углом — как на главного арбитра собственных шансов на выживание в войне с Россией. Но даже здесь венесуэльская операция стала важной оптикой для обсуждения американской политики. Ещё до начала атак украинские научные и аналитические центры предупреждали, что вторжение США в Венесуэлу, если оно состоится, отвлечёт внимание Вашингтона от Восточной Европы и продемонстрирует готовность Белого дома действовать решительно там, где ставки для США ближе к «домашнему двору». В январском аналитическом бюллетене Национальной библиотеки имени Вернадского приводится характерная фраза украинского эксперта: «Если США вторгнутся в Венесуэлу сегодня, завтра они могут так же легко дать понять, что и Украина находится в чужой “зоне влияния”». Авторы подчёркивали, что любой сигнал о приоритизации Западного полушария за счёт восточноевропейского фронта будет воспринят в Москве как приглашение продолжать войну. (nbuviap.gov.ua)

После того как операция в Каракасе всё-таки состоялась и Мадуро был захвачен в результате ночного рейда, украинская пресса, особенно военная и экспертная, внимательно анализировала её тактический и политический аспекты. В материале Defense News «Ukrainian leaders find lessons in Trump’s daring Venezuela raid» сообщалось, что представитель украинского руководства, неофициально комментируя события, задаётся вопросом: «Вы готовы проделать то же самое с российскими войсками, которые атакуют наши города?» Украинские чиновники, по данным издания, видят в операции одновременно «демонстрацию мощи» и «проверку пределов» лозунга «America First» — насколько далеко Вашингтон готов пойти за пределами своего традиционного двора, когда на кону стоит безопасность союзника, а не собственный контроль над ресурсами. (defensenews.com)

Эта напряжённость переплетается с дискуссией о том, как участие США в ближневосточном кризисе и обострение противостояния с Ираном влияют на украинский трек. В тематическом отчёте гуманитарной аналитической платформы ACAPS о влиянии ближневосточного конфликта на Украину подчёркивается, что Киев ощущает «существенное смещение дипломатического внимания»: чем больше Вашингтон занят Персидским заливом и Венесуэлой, тем сложнее поддерживать прежнюю интенсивность поддержки Украины и давления на Москву. Авторы предупреждают, что затяжной кризис с Ираном, к которому США подошли после переговоров в Омане и размещения авианосной группы в регионе, а также рост цен на нефть в результате ударов и ответных мер, объективно создаёт для России дополнительное окно возможностей, а для Украины — угрозу маргинализации своей повестки. (acaps.org)

Украинская пресса, тем не менее, пока не склонна к панике. Во‑первых, на стороне Києва остаётся конкретика американской поддержки: выделение 500 млн долларов военной помощи в рамках бюджета на 2026 финансовый год, одобренное комитетом Сената по вооружённым силам. Как отмечали украинские медиа, ссылаясь на Reuters, это решение рассматривалось как сигнал, что даже на фоне внутренних бюджетных споров и внешнеполитических рывков Белый дом не отказывается от роли ключевого гаранта украинской обороны. (rbc.ua) Во‑вторых, сам президент Владимир Зеленский в ряде интервью подчёркивал, что Вашингтон остаётся незаменимым модератором потенциальных мирных переговоров с Москвой: именно от готовности США и России договориться, по его словам, зависит проведение следующего раунда трёхсторонних переговоров, и Киев «готов к любому формату, который остановит удары по украинским городам». (cbsnews.com)

Но и в Украине тема Венесуэлы неизбежно вызывает сравнения. «Если Трамп может провести ночной рейд для захвата Мадуро, — рассуждает один из украинских военных аналитиков в комментарии для киевского издания, — значит, он верит, что международное право позволит ему объяснить это как “особую операцию”. Для нас важно, чтобы США были готовы применять хотя бы малую часть этого решимости для защиты украинского неба». Здесь проявляется ключевое отличие: украинское общественное мнение в своей массе воспринимает американскую силу не как угрозу, а как ресурс, которого пока не хватает. И именно поэтому каждое американское действие вне Украины — будь то Венесуэла или Иран — рассматривается в Киеве прежде всего через вопрос о приоритетах Белого дома.

Саудовская Аравия, в отличие от Бразилии и Украины, обсуждает нынешнюю линию США не столько через Венесуэлу, сколько через три взаимосвязанных сюжета: собственную стратегическую автономию, изменившуюся конфигурацию безопасности в Персидском заливе и опасения, что Вашингтон в любой момент может радикально сменить курс — от жёсткого противостояния с Ираном до не менее резкой сделки с ним. Саудийские комментаторы внимательно следят за тем, как США одновременно «управляют» Венесуэлой и усиливают давление на Тегеран. В арабской версии Euronews интервью с Трампом после омандских переговоров с иранской делегацией подаётся под красноречивым заголовком: «Трамп считает, что переговоры с Ираном либо приведут к соглашению, либо станут для Тегерана “плохим днём”». Президент США, по сообщениям канала, увязывает свою готовность к удару по Ирану с уже реализованным «вариантом Венесуэлы» и демонстративно заявляет о стратегической самодостаточности США в сфере нефти: Вашингтон, по его словам, «не нуждается» в Ормузском проливе и обладает запасами, превышающими саудовские и российские. (arabic.euronews.com)

Саудийская газета «Okaz» в январском материале о планах Трампа наносить удары по наркокартелям и его словах о том, что США будут «управлять Венесуэлой», прямо проводит параллель между риторикой Белого дома в отношении Латинской Америки и подходом к Персидскому заливу. Комментаторы задаются вопросом: если Вашингтон может так открыто заявлять о намерении «управлять» суверенной страной ради «безопасного перехода», что мешает ему в будущем предложить аналогичную «опеку» над региональными горячими точками, где пересекаются интересы Саудовской Аравии, Ирана и Турции? Одновременно подчеркивается, что, в отличие от Венесуэлы, королевство давно строит с США партнёрство не «под внешнее управление», а на основе взаимной выгоды и многолетней военной кооперации. (okaz.com.sa)

На более академическом уровне эта тревога оформляется в концепцию «стратегической автономии» Саудовской Аравии по отношению к США и Китаю. В аналитической статье «Saudi Arabia’s Strategic Autonomy: Balancing the US, China, and Regional Security» подчёркивается, что королевство постепенно уходит от модели односторонней зависимости от американского «зонтика» и стремится к более сбалансированной многовекторной политике, включая углубление связей с Пекином и самостоятельные инициативы по урегулированию региональных кризисов. Авторы отмечают, что один из уроков последних лет для Эр‑Рияда — это «ненадёжность» американских гарантий, проявившаяся, среди прочего, в сдержанной реакции Вашингтона на атаки дронов по саудийским нефтяным объектам во время первого президентского срока Трампа. Сегодняшняя демонстрация силы в Венесуэле и жёсткая линия по Ирану, по их мнению, скорее усиливают у саудийских элит чувство, что США могут быть одновременно необходимым партнёром и источником стратегической непредсказуемости. (cescube.com)

Интересным образом в саудийских дискуссиях США появляются и в контексте технологий. Исследование о восприятии генеративного ИИ в королевстве, опубликованное в начале 2026 года, фиксирует амбивалентное отношение к американскому технологическому лидерству: с одной стороны, оно воспринимается как шанс ускорить цифровую трансформацию в рамках «Видения‑2030», с другой — как риск усиления зависимости от американских платформ и нормативов. Авторы, сравнивая национальные AI‑стратегии стран ССАГПЗ, отмечают, что саудийская модель строится вокруг «мягкого регулирования» и активной кооперации с глобальными игроками, но при этом явно стремится к большей суверенности данных и инфраструктуры. В этой логике США — желанный, но не единственный партнёр, а обсуждение «цифрового суверенитета» всё чаще переплетается в саудийской экспертной среде с разговором о военном и энергетическом суверенитете. (arxiv.org)

Если сопоставить три страны, вырисовывается несколько общих нитей. Во‑первых, венесуэльская операция стала глобальным тестом восприятия США как силы, готовой открыто нарушать международное право во имя собственных интересов. В Бразилии это вызывает смесь сочувствия к целям и тревоги перед методами; в Украине — завистливое ожидание, что хоть часть этой решимости будет направлена против российской агрессии; в Саудовской Аравии — холодный расчёт: насколько далеко США готовы пойти в Персидском заливе, если они так уверенно действуют в Латинской Америке.

Во‑вторых, повсюду оживает язык «зон влияния» и «сфер». Бразильская аналитика прямо называет Трампа политиком XIX века, мыслящим категориями глобального раздела мира; украинские комментаторы видят в этом опасный прецедент для оправдания российских претензий на «свою» сферу в Восточной Европе; саудийские стратеги используют те же термины, когда размышляют, как не быть сведёнными к пешке в противостоянии США и Китая. Таким образом, американская политика одновременно возвращает в международный дискурс язык, который Вашингтон сам десятилетиями критиковал, и даёт другим акторам удобную рамку для симметричных требований.

В‑третьих, во всех трёх странах США больше не воспринимаются как однозначный «центр» мировой системы. В Бразилии и Саудовской Аравии речь идёт о поиске стратегической автономии — шанса взаимодействовать с Вашингтоном на более равных, избегая полной привязки к его повестке. В Украине, где такая автономия пока невозможна из‑за жёсткой зависимости от американской военной и финансовой помощи, идёт скорее поиск способов встроить свои интересы в систему приоритетов Белого дома, не став при этом объектом «усталости» или предметом размена в более крупных играх — будь то Венесуэла, Иран или соперничество с Китаем.

Наконец, во всех этих локальных разговорах слышен мотив времени. В Бразилии и особенно на левом фланге звучит предупреждение: каждый раз, когда США «временно» берут под управление чужой нефтяной сектор, это оказывается надолго. В саудийских колонках время измеряется политическими циклами в Вашингтоне: одно поколение саудийских лидеров уже пережило период, когда американская защита казалась непреложной, и теперь формирует стратегию на случай, если в следующий кризис США предпочтут Венесуэлу или внутреннюю политику. В Украине, напротив, каждый месяц промедления или переориентации внимания США может стоить новых потерь — и потому к любому крупному внешнеполитическому шагу Вашингтона относятся как к фактору, способному ускорить или затормозить путь к миру.

Так складывается мозаика: одна и та же Америка 2026 года, вступившая в новую фазу демонстративной силы и геополитического торга, в Бразилии вызывает спор о границах допустимого вмешательства, в Украине — надежду на проекцию той же силы в её пользу, а в Саудовской Аравии — продвигает идею жить рядом с США, но не под ними. И именно в этих локальных дебатах, зачастую доступных только на португальском, украинском или арабском, становится видна настоящая цена и восприятие американского курса, которое редко можно уловить из самих Вашингтона или Нью‑Йорка.

❮ ❯

«Америка под прицелом трех столиц: как Саудовская Аравия, Япония и Южная Африка сегодня читают...

В конце мая 2026 года Соединенные Штаты вновь оказались в центре внимания зарубежных редакционных полос — но картина того, как видят Америку в Эр-Рияде, Токио и Претории, заметно сложнее привычного набора клише про «мирового жандарма» или «лидера свободного мира». Для одних США — гарантия безопасности и обязательный партнер в момент региональных кризисов; для других — источник стратегической неопределенности и экономического давления; для третьих — страна, чья внутренняя политика все непосредственнее вмешивается в местные социальные балансы.

И хотя конкретные сюжеты различаются, через саудовские, японские и южноафриканские тексты ясно проступает общий нерв: мир пытается понять, насколько предсказуемой остается «Америка Трампа 2.0» и как выстроить с ней отношения, не став заложником чьей-то чужой повестки.

Один из главных нервов последних недель — американо-иранская эскалация вокруг Ормузского пролива. Японские телеканалы и газеты, следящие за каждым колебанием танкерных маршрутов, преподносят кризис прежде всего как угрозу энергетической безопасности и еще одно доказательство того, что союз с США одновременно и жизненно необходим, и опасно асимметричен. TBS в недавнем аналитическом сюжете о «перетягивании каната» между Вашингтоном и Тегераном описывает череду резких маневров Белого дома: от объявления о приостановке участия в «поддержании навигации» в Ормузском проливе до столь же стремительного разворота назад буквально за сутки. Журналисты подчеркивают, что Дональд Трамп «серьезно рассматривает возможность нового удара по Ирану», при этом меняет личные планы, вплоть до отказа присутствовать на свадьбе собственного сына, объясняя, что «в такой момент должен оставаться в Белом доме»; репортаж дополняют кадры антивоенных акций в США, где активисты забираются на 50‑метровый мост, чтобы развернуть транспаранты против новой войны, — японская программа явно стремится показать не только волатильность американской внешней политики, но и глубинный раскол внутри самих Штатов по вопросу силовых акций против Ирана. Такой ракурс интересен именно японскому зрителю: ему напоминают, что при всей опоре на Вашингтон в сфере безопасности, Токио все чаще вынужден учитывать внутренние американские политические турбуленции как самостоятельный риск для собственной национальной стратегии. (newsdig.tbs.co.jp)

Этот страх оказаться между молотом и наковальней особенно четко проявляется в японских комментариях к более широкой теме американо-китайских отношений. В колонке The Japan Times об экономическом противостоянии Вашингтона и Пекина Япония описывается как страна, оказавшаяся «в перекрестном огне геоэкономики США и Китая»: автор отмечает, что новая волна тарифного давления и вторичных санкций со стороны администрации Трампа бьет по японским компаниям, встроенным в китайские производственные цепочки, а параллельно растет политическое ожидание, что Токио безоговорочно встанет на сторону Вашингтона в тех областях, где речь идет о технологиях двойного назначения или критически важной инфраструктуре. Японский автор подчеркивает, что, начиная примерно с 2025 года, по мере восстановления регулярных министерских диалогов США–КНР вторая администрация Трампа пытается придать противостоянию более «управляемую» форму, но для Токио это не делает выбор проще: любые договоренности между Вашингтоном и Пекином могут быть пересмотрены столь же быстро, как и недавние шаги вокруг Ормуза. (japantimes.co.jp)

Саудийский дискурс в последние месяцы вращается вокруг иной оси: для Эр-Рияда критический вопрос — как далеко готов зайти Белый дом в подтверждении давних гарантий безопасности и в поддержке политики «сдерживания» Ирана и его региональных союзников. Хотя фундамент американо-саудовского сближения был заложен еще первой администрацией Трампа, которая официально подчеркивала «восстановление отношений с ключевыми ближневосточными союзниками» и с гордостью рассказывала о визитах в Эр-Рияд как о переломном моменте «возвращения Америки» на Ближний Восток, нынешняя повестка отличается большей нервозностью. Саудийские колумнисты в полуофициальных изданиях обсуждают, выдержит ли «Америка прежде всего» испытание, если противостояние с Ираном перейдет в затяжную фазу, и не окажется ли королевство в положении, когда ему одновременно приходится опираться на США в военной сфере и на Китай — в экономической, в рамках нефтяных и нефтехимических сделок. В одной из колонок влиятельный политический обозреватель в Эр-Рияде проводит параллели между «Ялтинским» стилем мира Трампа — опорой на сделки с «сильными лидерами» — и необходимостью для Саудовской Аравии самой стать региональным «полюсом», чтобы, по его формулировке, «даже непредсказуемый Вашингтон был заинтересован в нашей устойчивости, а не только в наших баррелях». (trumpwhitehouse.archives.gov)

Если для Японии и Саудовской Аравии главный вопрос — как вписаться в американо-центричный порядок, сохранив максимум автономии, то для Южной Африки США в последние недели превратились в непосредственного участника внутренней политической драмы. Решение администрации Трампа резко увеличить квоту на прием белых южноафриканцев — африканеров — в качестве беженцев, аргументируя это их «преследованием и дискриминацией на родине», стало шоком для Претории. Associated Press сообщило, что до конца финансового года Вашингтон намерен принять до 17,5 тыс. африканеров, причем на фоне этого решения Белый дом уже приостановил часть помощи Южной Африке, вступил в публичную конфронтацию с южноафриканским президентом и демонстративно бойкотировал саммит G20 в Йоханнесбурге. Претория официально заявляет, что американские утверждения о «систематическом преследовании» белого меньшинства не подтверждаются фактами и искажают картину преступности и аграрных конфликтов в стране. (apnews.com)

Южноафриканские редакционные статьи и аналитические материалы, появившиеся в местной прессе и на площадках университетских центров, читаются как попытка одновременно защитить национальный суверенитет и минимизировать ущерб ключевым экономическим связям с США. Один из авторов, бывший дипломат и эксперт по американо-африканским отношениям, в своей колонке отмечает, что новая беженческая программа Вашингтона «де-факто интернационализирует наш внутренний расовый дискурс», позволяя американским консервативным медиа представить Южную Африку как пример того, чего следует бояться собственному белому электорату. Другой известный аналитик в материале для южноафриканского издания, посвященном перспективам энергетического и минерального партнерства с США, пытается оторвать экономику от политики: он подчеркивает, что американская оборонная промышленность объективно нуждается в платине, марганце и других минералах из Южной Африки, а сама республика — в инвестициях в газовую генерацию и модернизацию энергосектора. Но в той же статье признается, что эти прагматические аргументы теперь «заложники политического трения», возникшего после высылки посла Претории из Вашингтона и резких выпадов Белого дома в адрес политики Претории по Израилю и России. (csis.org)

Отдельной темой для южноафриканской колонки стало восприятие беженческой инициативы как своеобразного «обходного маневра» вокруг официальной миграционной политики Южной Африки. Один из оппозиционных политиков в интервью местному радио заявил, что США «используют судьбы людей как геополитическое оружие», напоминая, что еще несколько лет назад аналогичным образом Белый дом объявлял об открытии дверей для некоторых групп беженцев из Венесуэлы и Гонконга, подчеркивая при этом политический подтекст. Южноафриканская пресса опасается, что в случае массового отъезда высококвалифицированных специалистов из африканерской общины страна столкнется с дополнительным оттоком мозгов, особенно в сельскохозяйственном секторе, где опыт и капитал во многом сконцентрирован именно в этом сообществе.

На фоне этих событий в Японии продолжают внимательно анализировать, к чему ведет более широкий стиль внешней политики Трампа. В статье в The Diplomat о недавнем американо-китайском саммите японский автор отмечает, что за последние годы Вашингтон вошел в привычку рассматривать все внешнеполитические вопросы, от тарифов до военных операций, через призму короткого электорального цикла. По сути, пишет он, «Америка начала экспортировать свою внутреннюю поляризацию», и союзники вынуждены учитывать не только формальные документы Белого дома, но и риски того, как очередной твит, утечка или внутрипартийный конфликт могут мгновенно изменить тон и содержание американской политики. Для японского читателя это не абстрактная проблема: она напрямую связана с обсуждением вопроса, насколько Токио может полагаться на американские гарантии по Тайваню и региональным проливам, если администрация в Вашингтоне одновременно вовлечена в эскалации на Ближнем Востоке и в жесткую торговую войну с Китаем. (thediplomat.com)

Любопытным образом саудийские аналитики в ряде случаев используют очень схожий язык, хотя говорят о других угрозах. В недавней колонке в одном из риядских изданий автор сопоставляет американский подход к Ирану, Израилю и Украине, отмечая, что общим знаменателем является стремление Вашингтона минимизировать собственные издержки и максимизировать символические победы, которые легко «продаются» внутренней аудитории. Он напоминает, что для Трампа поддержка Израиля и жесткая линия в отношении Тегерана — это не только внешняя политика, но и ключевой элемент мобилизации консервативного электората. В этой логике Саудовская Аравия оказывается в двусмысленной позиции: с одной стороны, Эр-Рияд остается одним из важнейших партнеров США в сфере безопасности и разведки; с другой — любое маневрирование королевства между Вашингтоном, Пекином и Москвой может легко стать темой для очередного всплеска критики в американской прессе и Конгрессе, а значит — предметом давления в виде санкций или ограничений на поставки вооружений.

Южноафриканские и японские медиа в этом смысле чаще подчеркивают, что проблема не только в непредсказуемости, но и в своеобразной «юридизации» американской внешней политики. В Претории с беспокойством читают новые санкционные инициативы США, направленные против стран, сотрудничающих с Россией или поддерживающих иски против Израиля в международных судах: южноафриканские юристы указывают, что Вашингтон все активнее использует собственные законы с экстерриториальным действием, чтобы диктовать поведение другим государствам. Для страны, которая сама делает ставку на международное право — достаточно вспомнить ее иск против Израиля в Международном суде, — такая практика воспринимается как подрыв самых правил игры. В японской правовой и деловой прессе подобная критика проявляется в более технократической форме: аналитики обсуждают риск вторичных санкций против японских банков и корпораций и то, как он трансформирует корпоративное управление и систему комплаенс.

Примечательно, что во всех трех странах в дискуссиях об Америке почти неизбежно возникает тема ее внутреннего состояния. В южноафриканских текстах это связано прежде всего с обсуждением расовой и политической поляризации в США: местные авторы иронично замечают, что страна, чья администрация выстраивает свою беженческую политику вокруг образа «преследуемых белых фермеров» где‑то в далекой Африке, сама переживает глубокие споры о том, что считать дискриминацией, кто имеет право на репарации и как переписать учебники истории. В Японии и Саудовской Аравии фокус другой: здесь более пристально следят за вопросом, насколько внутренняя борьба в Америке — от импичментных процедур до протестов против войн — ограничивает свободу маневра Белого дома вовне. Неслучайно японские репортажи о кризисе с Ираном включают кадры антивоенных демонстраций в США: для японского зрителя важно знать, что Америка — не монолит, и что решения об ударах или блокадах проходят через сито острой внутренней дискуссии. (theguardian.com)

Если попытаться свести все эти сюжеты к нескольким общим темам, получится любопытный набор. Во‑первых, во всех трех странах США по‑прежнему воспринимаются как незаменимый, но неудобный партнер: от них нельзя отказаться, но на них нельзя полностью положиться. Во‑вторых, для Японии, Саудовской Аравии и Южной Африки Америка уже не выглядит единым источником «норм» — скорее, это большая держава, чьи внутренние конфликты и электоральные циклы напрямую экспортируются во внешний мир, будь то в форме санкций, беженческих программ или резких военных жестов. В‑третьих, на первый план выходит прагматический расчет: в Токио считают, сколько рабочих мест потеряет японская промышленность из‑за новой волны тарифов; в Эр-Рияде — как совместить американские системы ПРО с возможным расширением энергетического сотрудничества с Китаем; в Претории — как защитить доступ на американский рынок для собственной платиновой и автомобильной промышленности, минимизировав ущерб от политических конфликтов.

Самое же, пожалуй, неожиданное для американского читателя в этих зарубежных текстах — почти полное отсутствие привычного в Вашингтоне самоощущения «центра мира». Для саудийских, японских и южноафриканских авторов США — лишь один из наборов факторов в сложной формуле национальной стратегии. И по мере того как Вашингтон продолжает проводить политику «Америка прежде всего», в этих столицах все чаще задаются обратным вопросом: а не пришло ли время окончательно научиться жить так, чтобы даже самая крутая смена курса в Белом доме была лишь внешней переменной, а не экзистенциальным шоком для страны? Ответа пока нет, но само появление этого вопроса — важный симптом изменения мирового отношения к Америке.

❮ ❯

Как мир видит Америку: война с Ираном, Украина и усталость от трампизма глазами Австралии, Украины и...

Образ США весной 2026 года за пределами Вашингтона формируется не столько внутренними дебатами в Конгрессе, сколько грохотом двух войн — в Иране и в Украине — и тем, как Дональд Трамп управляет союзами и конфликтами. В Австралии спорят, во что превращается союз с Америкой и где проходит граница их вовлечения в войны США. В Украине пишут о том, как «Америка Трампа» одновременно остаётся незаменимым партнёром и всё менее предсказуемым гарантом безопасности. В Японии обсуждают, не ведёт ли война США и Израиля с Ираном к затяжному кризису, который ударит по экономике и поставит под вопрос традиционную стратегию «привязки» к американскому зонтику. Через эти три призмы видно, как сильно изменилась реакция на США: от благодарности и зависимости до явной усталости и возрастающего недоверия к стратегическим расчётам Вашингтона.

Первый крупный фокус — война США и Израиля с Ираном, которая для многих стала точкой кристаллизации давно копившихся сомнений в американском лидерстве. В Японии война описывается прежде всего как потенциальный «болотный» конфликт без чёткой стратегии выхода. Бывший посол Японии в США Хитоси Танака в своей колонке на портале Diamond Online предупреждает, что «иранская война» Трампа несёт риск затягивания и ставит премьера Санаэ Такаити перед необходимостью на встрече в Вашингтоне прямо говорить о тревогах Токио по поводу возможной блокады Ормузского пролива и скачка цен на энергоносители. Он отмечает, что Трамп, сталкиваясь с падением рейтингов накануне ноябрьских промежуточных выборов, сделал ставку на жёсткий удар по Ирану в расчёте на «мгновенную победу», но вместо этого получил внутреннюю критику и рост инфляционных угроз, что «обернулось для него обратным эффектом» в глазах японских наблюдателей, зависимых от стабильности мирового рынка нефти и газа, как он пишет в своей колонке на сайте Diamond Online](https://diamond.jp/articles/-/386073).

Японские телеканалы и деловые медиа в основном подают войну через призму рисков для морских путей и энергетической безопасности. Репортаж TV Asahi подчёркивает, что, хотя Вашингтон говорит о стремлении к прекращению огня, одновременно растут опасения, что США могут пойти на наземную операцию против Ирана. В сюжете отдельно отмечается, что иранские и проиранские силы атакуют американские базы в регионе и объекты, связанные с западными системами ПВО, а это цементирует ощущение «перекипания» конфликта в широкий региональный пожар, от которого Япония экономически напрямую зависит, как сообщается в материале TV Asahi](https://news.tv-asahi.co.jp/news_international/articles/900187215.html). Для японского общества, уставшего от высокой инфляции после энергетических шоков последних лет, это не абстрактная геополитика, а риск нового удорожания бензина и электроэнергии.

Но японская картина далека от единодушного одобрения американской линии. Параллельно лево-зелёный спектр в Токио говорит языком международного права и пацифизма. Японская партия «Зелёные» в специальном заявлении «Мы решительно протестуем против нападения США и Израиля на Иран» называет удар «беззаконным» и ставит его в один ряд с российским вторжением в Украину и расширением китайского влияния в Восточной Азии. На их взгляд, поддержка японским правительством американской реакции на Иран означает фактическое одобрение политики двойных стандартов и подрыв усилий по построению «мира без ядерного оружия», как подчёркивается в их заявлении, опубликованном на сайте партии](https://greens.gr.jp/uploads/2026/03/Seimei_ameira.pdf). Таким образом, Иран становится маркером более широкой дискуссии: может ли Япония и дальше бесконечно подстраиваться под американскую стратегию, если та, по мнению многих, всё чаще опирается на военную силу и всё меньше соотносится с долгосрочной региональной стабильностью.

Во втором крупном сюжете — о евроатлантической безопасности и войне в Украине — местная оптика особенно отчётливо проявляется в Киеве и Токио, но не менее важна и в Канберре. Для Украины нынешние США — это одновременно источник критически важной военной и финансовой поддержки и проблема стратегической неопределённости. Украинские комментаторы в издании «Европейская правда» пишут о том, что внешняя политика администрации Трампа стала «серьёзным испытанием» для Евросоюза и Украины и фактически разрушила привычную модель трансатлантического партнёрства. В аналитическом материале о том, как Трамп изменил внешнюю политику США и может ли Европа восстановить партнёрство, авторы описывают новый мир как пространство, где союзники по обе стороны Атлантики расходятся не только в методах, но и в самом видении внешней политики, и Украине приходится адаптироваться к «браку по расчёту» с «Америкой Трампа», а не к романтическому представлению о «лидере свободного мира», как отмечает издание «Европейская правда»](https://www.eurointegration.com.ua/rus/news/2026/05/4/7236832/).

Комментарий президента Трампа о том, что США «не нужна помощь Украины для того, чтобы сбивать иранские дроны на Ближнем Востоке», был в Киеве воспринят как болезненный сигнал перераспределения иерархии союзников. В интервью американскому телевидению Трамп признал, что Россия может помогать Ирану, но при этом подчеркнул: Америка помогает Украине и «получает деньги» за свою поддержку, словно напоминая о коммерческом характере сделки. Когда ведущий спросил, помогает ли Украина США, прозвучал ответ, что помощь Киева Вашингтону не нужна. Украинские обозреватели увидели в этом не только риторику транзакционности, но и опасный намёк: в ситуации, где США втянуты в войну на Ближнем Востоке, российско-украинская война может всё больше становиться для Вашингтона «второстепенным театром», что подчёркивается в заметке «Европейской правды»](https://www.eurointegration.com.ua/rus/news/2026/03/13/7233174/).

При этом в самой Украине принимают как данность, что без американского посредничества и гарантий никакого устойчивого мира не будет. Сообщения о том, что Киев и Вашингтон фактически подготовили соглашение о гарантиях безопасности, ожидающее подписи Трампа, становятся поводом для обсуждений не только в западной прессе, но и в украинских медиа. Президент Владимир Зеленский называет это соглашение жизненно важным, тогда как Москва грозит считать любые миротворческие силы «законной целью», как отмечается, например, в материале Euronews о его высказываниях](https://www.euronews.com/2026/01/08/ukraine-us-security-agreement-is-essentially-ready-for-trumps-approval-zelenskyy-said). На фоне объявленного Трампом трёхдневного перемирия с 9 по 11 мая, которое украинские издания воспринимают как прежде всего пиар-жест для внутренней аудитории США, в Киеве приходится лавировать между благодарностью за даже кратковременную передышку и пониманием, что реальную архитектуру мира определит американская политическая конъюнктура, а не только украинские интересы.

Интересно, что в Японии война в Украине рассматривается уже не как «европейская проблема», а как важный тест характера США, который напрямую влияет на азиатскую безопасность. В аналитическом документе Японского института международных отношений указывается, что в опросах в Великобритании, Франции, Германии и Канаде значительная часть респондентов предпочитает «Китай или Америку Трампа» в качестве более надёжного партнёра, и в большинстве этих стран Китай выигрывает. Авторы отмечают, что это — тревожный сигнал для Токио: если Европа начнёт дистанцироваться от Вашингтона, то поддержание единого фронта в поддержке Украины и сдерживании России и Китая станет намного сложнее, как предупреждает отчёт института на сайте Японского института международных отношений](https://www.jiia.or.jp/jpn/report/2026/03/strategiccomment2026-11.html). Для японской аудитории это превращает американскую политику в Европе в лакмус того, можно ли по‑прежнему безоговорочно полагаться на США как на столп всего послевоенного порядка и в Азии.

Австралия в этой картине занимает особое место: её авторы и политики видят американскую политику через тройную призму — как военного, экономического и ценностного партнёра, от которого трудно отдалиться, но всё сложнее безоговорочно поддерживать. Наиболее оживлённая дискуссия последних месяцев в Канберре связана с инициативами Трампа по созданию неформального «совета мира» с участием союзников, куда он предлагает войти и Австралии. В авторском материале для австралийского раздела The Guardian политические обозреватели называют участие в таком «совете» «серьёзной ошибкой» и видят в нём для Австралии одни риски и никаких реальных выгод. По их мнению, эта конструкция нужна Трампу для внутреннего пиара и для легитимации своих нестандартных дипломатических манёвров, включая перемирия по Украине и сделки с Ираном, но для Канберры она может означать втягивание в форматы, которые обходят традиционные многосторонние институты и, в конечном счёте, размывают международное право, как подчёркивается в колонке в австралийском издании The Guardian](https://www.theguardian.com/us-news/2026/jan/22/australia-trump-board-of-peace-risk-analysis).

Ещё одна линия австралийского обсуждения — растущее раздражение торговой политикой Белого дома. Аналитики Совета по международным отношениям в статье о том, как белый дом отчуждает Австралию и Новую Зеландию, фиксируют эффект от американских тарифов и давления на торговые соглашения: вместо ожидаемого укрепления «экономического фронта против Китая» союзники получили ограничения, бьющие по их экспортёрам. В Канберре растёт понимание, что США при Трампе смотрят на экономику через сугубо националистическую, зачастую протекционистскую призму, и это вступает в противоречие с интересами Австралии как средней торговой державы, открытой к азиатским рынкам, о чём говорится в аналитике Совета по международным отношениям](https://www.cfr.org/articles/white-houses-trade-policy-alienates-australia-and-new-zealand). На этом фоне критика Трампа за подрыв партнёрства с союзниками, звучащая в аналитике Chatham House, где говорится, что его отношение к партнёрам ослабляет позиции США на переговорах с Китаем, хорошо резонирует и в австралийских дебатах, воспринимаясь не как абстрактный упрёк, а как диагноз текущему состоянию альянсовой системы, как пишут эксперты Chatham House](https://www.chathamhouse.org/2026/05/trumps-treatment-us-allies-has-weakened-his-negotiating-position-xi).

На пересечении эти сюжеты формируют общую тему — усталость от трампизма как стиля глобального лидерства. В Украине эта усталость парадоксальна: там по‑прежнему зависят от американских поставок вооружений и переговорных инициатив, но всё более ясно осознают, что стратегия Вашингтона подчинена внутренней политике и личным расчётам президента. В Австралии усталость выражается в желании иметь «более надёжную и предсказуемую Америку», с которой можно строить долгосрочные экономические и оборонные планы. Для японской элиты усталость от американского одностороннего силового подхода сочетается с растущим страхом: альтернативы американскому зонтику пока нет, а любой шаг в сторону «европейской автономии» или азиатского балансирования с Китаем воспринимается как рискованное экспериментирование с основами послевоенного порядка.

Интересно, что во всех трёх странах США по‑разному называют, но суть претензий схожа. В Австралии и Японии чаще говорят об «односторонности» и «транзакционности» Трампа, о подмене многосторонних правил личными сделками и о переориентации политики с ценностей на краткосрочные выгоды. В Украине, где тон более сдержанный, часто используют выражения вроде «испытание для партнёрства» и «брак по расчёту» применительно к отношениям с Вашингтоном, подчёркивая необходимость прагматизма и готовности к более самостоятельной оборонной и внешней политике. При этом в трёх странах признают то, что в самих США порой ставится под сомнение: американские ресурсы и способность влиять на ход войн в Иране и Украине по‑прежнему уникальны, а потому недовольство политикой Трампа не означает готовности резко дистанцироваться от США как таковых.

Наконец, во всех трёх обществах идёт важная внутренняя работа по переосмыслению того, что значит «быть союзником Америки» в эпоху, когда Вашингтон ведёт сразу две крупные войны и одновременно конфронтирует с Китаем. В Австралии это выражается в дебатах о том, должна ли страна участвовать в неформальных инициативах США вроде «совета мира» и как выстраивать баланс между военным союзом и экономической интеграцией с Азией. В Украине это перерождается в дискуссию о том, как выстроить с Вашингтоном более равноправные, институционализированные отношения безопасности, чтобы они не зависели от личности в Овальном кабинете. В Японии идёт болезненное обсуждение: где проходит предел вовлечения в американские военные кампании, способные вызвать новый нефтяной шок, и как совместить союз со США с собственной конституционной приверженностью пацифизму.

Через все эти разноголосые, но взаимодополняющие разговоры Австралия, Украина и Япония рисуют портрет Америки 2026 года, который далеко не всегда виден из самих США. Это страна, чьё военное и экономическое влияние всё ещё огромно, но моральный авторитет и доверие к её стратегическим решениям заметно просели. Для Вашингтона урок этих дискуссий очевиден: мир по‑прежнему ждёт от США лидерства, но уже не готов принимать его автоматически — ни в Австралии, ни в Украине, ни в Японии.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как США одновременно пугают, привлекают и вынуждают адаптироваться

В конце мая 2026 года дискуссии о Соединённых Штатах в ведущих медиа Японии, Турции и Германии оказываются удивительно созвучными, хотя каждая страна говорит о своём. Японские обозреватели спорят, станет ли новое потепление в отношениях США и Китая началом устойчивой развязки или лишь передышкой перед очередным витком соперничества. Турецкие комментаторы пытаются понять, как война США с Ираном, нестабильность в Персидском заливе и решения ФРС по ставкам перестраивают энергетические и финансовые потоки, от которых Турция зависит почти экзистенциально. Немецкая пресса и эксперты ломают голову над тем, как изменится НАТО после того, как Дональд Трамп объявил о переброске ещё 5000 американских солдат в Польшу и одновременно отказался от размещения ракет в Германии, заставляя Берлин искать собственный голос в альянсе. (japantimes.co.jp)

Если попытаться собрать эти мотивы в единое полотно, вырисовываются несколько крупных тем. Во‑первых, новая конфигурация «большой игры» вокруг США–Китай и её последствия для союзников. Во‑вторых, война США в Иране и связанная с ней энергетическая и региональная турбулентность, которую особенно остро ощущают в Турции и Германии. В‑третьих, внутренние колебания американской экономики и политики, включая перспективы снижения ставок ФРС и парадоксы президентства Трампа, которые воспринимаются за рубежом как источник то возможностей, то риска. И наконец, трансформация НАТО и самой архитектуры безопасности в Европе, где Вашингтон остаётся незаменимым, но всё менее предсказуемым партнёром.

Ось США–Китай стала, пожалуй, центральной оптикой, через которую Япония в мае смотрит на Вашингтон. В японской прессе заметно оживление после недавней американо‑китайской встречи на высшем уровне: The Diplomat публикует анализ «саммита США–Китай с японской перспективы», где подчёркивается, что после периода резких тарифных войн и почти полного замораживания диалога до 2025 года в последние полтора года шло постепенное восстановление контактов на уровне министров, а нынешний саммит выглядит как попытка придать этому процессу более устойчивую форму. (thediplomat.com) Японские аналитики одновременно вздыхают с облегчением и выражают тревогу: с одной стороны, снижение риска прямой эскалации между Вашингтоном и Пекином уменьшает опасность для японской экономики, тесно встроенной и в американские, и в китайские цепочки поставок; с другой — в Токио внимательно вслушиваются в каждое слово о Тайване. Сюжет TV Asahi о реакции мира на высказывания Трампа по Тайваню подчёркивает, что именно союзники, включая Японию, оказались «шокированы» тем, как неожиданно мягко Вашингтон пошёл на некоторые переговорные формулы с Пекином по вопросам, которые считались «табу» для предыдущих администраций. (news.tv-asahi.co.jp)

На этом фоне японские авторы говорят о «геоэкономическом перекрёстном огне», в который попадает Токио. В колонке в The Japan Times отмечается, что Япония одновременно зависит от американских гарантий безопасности и от китайского рынка, а новая фаза американо‑китайского соперничества давно вышла за рамки тарифов и упирается в технологии, данные и стандарты ИИ. (japantimes.co.jp) Здесь звучит интересная, почти исповедальная нота: Япония вынуждена быстро усиливать собственный оборонно‑промышленный потенциал и делать ставку на углубление союза с США, но при этом её внутренняя политическая и правовая реальность, как напоминает исследование Carnegie, всё ещё сдерживает полноценную трансформацию в «нормальную» военную державу. (carnegieendowment.org) В японских текстах США часто описываются как «необходимое, но не всегда надёжное» стратегическое ядро, вокруг которого Токио вынужден строить свою долгосрочную безопасность.

Интересная деталь: в японских аналитических центрах, таких как CSIS, говорят уже не просто о «сохранении союза», а о «глубоком стратегическом выравнивании» с США — от киберобороны до совместных оборонных проектов и экспорта вооружений, где в качестве примера приводится контракт Mitsubishi Heavy Industries с Австралией на строительство военных кораблей. (csis.org) Это показывает, как японская элита видит в усилившемся американско‑китайском соперничестве шанс на превращение Японии из пассивного получателя безопасности в активного со‑архитектора регионального порядка — но при условии, что США продолжат играть роль предсказуемого лидера.

Совершенно иначе, но на те же американские шаги реагируют в Турции, где внешнеполитическая и экономическая повестка вокруг США крутится в первую очередь вокруг последствий войны США с Ираном и динамики энергетических рынков. В экспертных бюллетенях турецких банков и отраслевых ассоциаций, которые внимательно читают инвесторы и чиновники, решения Вашингтона появляются в виде сухих, но показательных формулировок: в одном из недавних обзоров подчёркивается, что США рассматривают Иранский конфликт как войну, в которой они «военно добиваются побед» и намерены «продолжать уничтожать военный потенциал Ирана», а Министерство обороны США фиксируется как ключевой фактор нестабильности в Ормузском проливе. (fibayatirim.com.tr)

Для турецких экономистов и политиков это не абстрактная геополитика, а прямая угроза: Ормуз остаётся артерией, через которую идут потоки нефти и газа, влияющие на цены топлива в Турции и на дефицит платёжного баланса. В парламентских дебатах депутаты от оппозиции рисуют картину мира, где «даже небольшие конфликты в Красном море или Йемене радикально меняют геополитику региона», а средние державы, включая Турцию, вынуждены лавировать между США, Китаем, Россией и ЕС по каждому отдельному досье — от вооружений до торговли. (cdn.tbmm.gov.tr) В этих выступлениях США фигурируют как одновременно незаменимый партнёр по безопасности (по линии НАТО) и главный источник непредсказуемых рисков, от которых Анкаре приходится страховаться за счёт многовекторности.

На экономическом уровне турецкие ежедневные бюллетени внимательно отслеживают не только цены на нефть, но и сигналы ФРС. В обзорах Fibabanka и других структур, посвящённых майским данным по безработице в США и выступлениям членов Федрезерва, подчёркивается, что ужесточение или ослабление американской денежно‑кредитной политики напрямую транслируется в стоимость заимствований для турецких компаний и государства. (fibabanka.com.tr) Здесь США — это «центр мировой ликвидности», где любые изменения в ставках и регулировании мгновенно превращаются в политический вопрос для Анкары: как сохранить устойчивость лиры и при этом не задушить рост. Трамп в турецких комментариях возникает и в энергетическом контексте — его недавняя сделка по нефти в Техасе упоминается как фактор, способный повлиять на глобальные котировки, в том числе через ожидания по сланцевой добыче. (capitalstreetfx.com)

Если Япония и Турция смотрят на Соединённые Штаты прежде всего через призму Азии и Ближнего Востока, то Германия обсуждает в мае в первую очередь американскую роль в Европе и в глобальной экономике. Немецкие агентства и аналитики энергично комментируют объявление Дональда Трампа о переброске дополнительных 5000 военных в Польшу при одновременном отказе от планов разместить в Германии крылатые ракеты Tomahawk. (onvista.de) Это решение, поданное Вашингтоном как шаг к усилению восточного фланга НАТО, в Берлине воспринимается двояко. С одной стороны, оно соответствует давним требованиям восточноевропейских союзников о большем американском военном присутствии к востоку от Одерa. С другой — отказ от ракет в Германии интерпретируется частью политического класса как сигнал: Вашингтон всё меньше готов учитывать немецкие предпочтения в вопросах стратегического сдерживания, если они мешают более жёсткой линии против России и Ирана.

В этой связи особенно показателен тон заявлений нового министра иностранных дел ФРГ Йоханна Вадефуля, который после встречи с госсекретарём США Марко Рубио в шведском Хельсингборге демонстративно подчеркнул «общность» видения НАТО и выразил уверенность, что к июльскому саммиту будет найдено «совместное решение о будущем альянса». (onvista.de) За дипломатическими формулами скрывается нервозность: в Германии понимают, что война США с Ираном, рост цен на нефть и параллельная эскалация санкций отражаются прежде всего на европейской экономике, а не на американской. Аналитики DWS в своём майском рыночном обзоре прямо пишут, что американские акции получают «дополнительный попутный ветер» от перспектив будущих снижений ставки ФРС, в то время как европейские рынки борются с последствиями энергодефицита и геополитической неопределённости на Ближнем Востоке. (infos.com)

Из немецких текстов вырисовывается любопытный парадокс восприятия: США одновременно видятся источником нестабильности и опорой, без которой Европу ждёт ещё большая турбулентность. Статья Chatham House о том, как обращение Трампа с союзниками ослабило его переговорные позиции по отношению к Си Цзиньпину, охотно цитируется и обсуждается в немецких политических кругах как предупреждение: подрывая доверие к союзническим обязательствам, Вашингтон в итоге ограничивает и собственные возможности давления на Пекин и Тегеран. (chathamhouse.org)

Внутриполитическое измерение американской реальности также активно попадает в оптику зарубежных комментаторов. В немецких, турецких и японских материалах упоминаются новые опросы американского общественного мнения, показывающие растущее недовольство войной в Иране и стоимостью жизни; Washington Post называет это «парадоксом Трампа»: его национальная популярность слабеет, но он при этом демонстрирует всё большую способность подчинять своей воле Республиканскую партию. (washingtonpost.com) Для внешних наблюдателей это значит, что непредсказуемость американской политики никуда не исчезает даже в условиях затяжной внешней кампании и экономических трудностей внутри страны.

В Турции на это смотрят через призму собственной политической устойчивости: как бы резко ни критиковали в Анкаре решения Вашингтона по Ирану, турецкая дипломатия исходит из того, что Трамп останется тяжёлым, но обязательным партнёром ещё как минимум на среднесрочную перспективу. В Германии часть экспертов делает иной вывод: необходимо ускорять создание «европейского столпа» в НАТО и развивать оборонные инициативы ЕС, которые могли бы компенсировать возможные новые зигзаги Вашингтона. В Японии же внутриполитические американские коллизии скорее усиливают аргументы тех, кто выступает за постепенное наращивание собственной военной автономии при неизменном сохранении американского зонтика.

На фоне этих тревог в экономике США, наоборот, нередко выступают в роли «тихой гавани», особенно для немецких и японских инвесторов. В отчётах DWS и других управляющих компаний подчёркивается, что даже при риске поздних, отложенных на 2027 год снижений ставки ФРС американский рынок акций остаётся более привлекательным по сравнению с европейским, чему способствует и относительная гибкость американской экономики, и глобальный спрос на долларовые активы как на защитный инструмент на фоне геополитических кризисов. (infos.com) Турецкие экономисты, отслеживающие американскую инфляцию и динамику VIX, трактуют недавнее снижение годовой инфляции в США как фактор, расширяющий пространство для более мягкой политики ФРС в будущем, а значит — создающий передышку для развивающихся рынков, включая Турцию. (reddit.com)

Есть и ещё один слой дискуссии, который часто остаётся невидимым для тех, кто читает только англоязычную прессу. Это разговор о технологическом и цифровом измерении американской мощи. В Японии аналитики всё чаще описывают 2026 год как «точку бифуркации» в борьбе за лидерство в сфере искусственного интеллекта: репортаж TV Asahi цитирует экспертов, которые предупреждают, что нынешний год станет решающим в определении того, будут ли глобальные стандарты ИИ формироваться под влиянием в первую очередь США или же Китай сможет закрепиться как сопоставимый по весу нормообразователь. (news.tv-asahi.co.jp) В турецких и немецких обсуждениях это не так ярко артикулировано, но тема цифрового суверенитета и зависимости от американских платформ регулярно всплывает в контексте дебатов о кибербезопасности, регулировании криптоактивов и контроле над данными.

В итоге складывается образ США, одновременно привычный и всё же отличающийся от привычной самоописательной картины, которую транслируют сами американские медиа. Для Японии Соединённые Штаты — это незаменимый, но всё менее всесильный лидер, вынужденный договариваться с Китаем и приспосабливаться к собственной внутренней усталости от глобальной роли; отсюда — желание Токио усилить собственную субъектность в рамках альянса, не разрушая его. Для Турции США — это мощный, но неоднозначный фактор, чьи действия в Персидском заливе, в ФРС и в НАТО одновременно формируют риски и окна возможностей, вынуждая Анкару выстраивать хрупкий баланс между Вашингтоном, Москвой, Пекином и Брюсселем. Для Германии Соединённые Штаты — это всё ещё якорь европейской безопасности и главный источник рыночного оптимизма, но тоже и союзник, чьи решения по Польше, Ирану и Китаю всё чаще принимаются без оглядки на немецкие интересы.

Во всех трёх странах звучит одна общая мысль: мир окончательно вошёл в эпоху, когда ни один актор, включая США, не может в одиночку диктовать правила. Но при этом большинство ключевых переменных — от ставок ФРС и траектории доллара до конфигурации НАТО и исхода американо‑китайского диалога — по‑прежнему определяются прежде всего в Вашингтоне. Именно поэтому за океанскими дебатами о Трампе, Китае, Иране, ставках и технологиях так внимательно следят в Токио, Анкаре и Берлине: все понимают, что каждая новая американская развилка немедленно становится и их собственной.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Китай, Австралия и Израиль перед лицом новой американской внешней...

В последние недели Соединённые Штаты снова оказались в центре мировых дискуссий — не как абстрактная «сверхдержава», а как очень активный, местами непредсказуемый игрок, резко меняющий правила игры. Для Китая, Австралии и Израиля этот «новый» Вашингтон — с президентом Трампом, ударом по Венесуэле, войной с Ираном, визитом в Пекин, громкой «серией выходов» США из международных организаций и отменёнными Верховным судом тарифами — стал проверкой на устойчивость собственных стратегий и представлений о будущем мирового порядка.

При этом в национальных обсуждениях в этих трёх странах речь почти никогда не идёт «просто о США»: Америка всегда появляется как фактор локальной безопасности, экономики или внутренней политики. Китайские авторы рассуждают о том, как превратить турбулентность в возможность для укрепления «конструктивной стратегической стабильности» с Вашингтоном. Австралийские комментаторы оценивают, выдержит ли их традиционная ставка на союз с США удар по глобальным торговым и правовым режимам. Израильские аналитики обсуждают не только военную и дипломатическую поддержку Вашингтона, но и беспрецедентное ухудшение образа Израиля в американском общественном мнении — как сломанную опору прежнего «особого статуса».

На первый план выходят несколько сквозных тем: переопределение американо-китайских отношений после пекинского саммита Трампа и Си; удар по многосторонним институтам и тарифный поворот США; американская военная сила от Ормузского пролива до Каракаса и её последствия; и, наконец, трансформация американского восприятия Израиля, за которой в Израиле следят чуть ли не внимательнее, чем за собственными выборами.

Одну из центральных сюжетных линий задаёт майский визит Дональда Трампа в Пекин и объявление о формуле «конструктивной стратегической стабильности» между США и Китаем. На официальном уровне в Китае этот визит описывается как старт «новой главы» двусторонних отношений, где лидеры договорились придать им новый стратегический вектор на ближайшие годы: строить «конструктивную стратегическую стабильность» и искать «правильный путь большого государства в новую эпоху», как сформулировал Си Цзиньпин. В партийной прессе подчёркивается, что США должны признать развитие Китая как «возможность, а не угрозу», а личная дипломатия лидеров представляется главным ресурсом, способным удержать отношения «на рельсах» даже в условиях конфликтов вокруг Тайваня и санкций. В комментарии «Жэньминь жибао» автор, представленный как «американский эксперт по международным вопросам», прямо пишет, что «дипломатия глав государств» становится источником «нового двигателя» для отношений двух стран и что значительная часть американского бизнеса по‑прежнему рассматривает китайский рынок как ключевой для своего роста. Эта линия — показать, что даже при максимально жёсткой риторике из Вашингтона, структурная взаимозависимость и политическая воля лидеров способны «перезапустить» отношения, — сегодня доминирует в официальном китайском дискурсе. (fmprc.gov.cn)

Параллельно в англоязычной аналитике — и частично в китайскоязычных независимых комментариях — тот же саммит описывается куда менее идиллически. В ряде западных обзоров, в том числе в аналитике Совета по международным отношениям, подчёркивается, что под громкой формулой «стратегической стабильности» Пекин и Вашингтон подразумевают разные вещи: американская сторона видит в ней, по сути, инструмент управления рисками и транзакционный набор взаимных уступок, тогда как Китай вкладывает в понятие иерархию, признание статуса и чёткие нормы поведения, прежде всего по Тайваню. (cfr.org) Левые критики в англоязычной прессе идут дальше, описывая пекинский саммит как «осторожно срежиссированную паузу» в стратегическом соперничестве, купленную сочетанием американского давления и китайского терпения. (realcleardefense.com)

Китайские официальные медиа явно стараются отвести внимание от образа «ловушки Фукидида» — сценария, где восходящая держава неизбежно сталкивается с действующей гегемонией, — но и сами играют с этим понятием. В западной левой публицистике, например в CounterPunch, саммит в Пекине описывается как попытка «переписать правила экономического взаимодействия сверхдержав» и как сигнал, что Пекин сознательно предлагает новый формат отношений, который должен предотвратить фукидидаву логику конфронтации. (counterpunch.org) Для китайской аудитории те же тезисы переведены на язык «взаимовыгодного сотрудничества» и «правильного пути крупных государств», но подтекст остаётся: Китай стремится закрепить стратегическое равенство, а США, по мнению многих китайских авторов, всё ещё мыслят в категориях сдерживания и сделок.

Австралийские комментаторы смотрят на американо-китайский диалог сквозь призму собственной уязвимости: страна глубоко встроена в американскую систему безопасности, но экономически зависит от Китая. Для канберрской элиты визит Трампа в Пекин и новая формула «стабильности» означают одновременно облегчение — риск прямого военного столкновения в регионе будто бы снижается — и тревогу, что за закрытыми дверями США и Китай могут переформатировать региональное экономическое пространство, оставив союзников перед фактом. Австралийские аналитические центры уже связывали недавнее решение Верховного суда США признать незаконными часть президентских тарифов, введённых Трампом по линии IEEPA, с необходимостью для Вашингтона искать другие, возможно более избирательные инструменты экономического давления на Китай и его партнёров. Юридические брифинги, подготовленные в том числе и для австралийского бизнеса, подчёркивают, что формальный удар по президентским полномочиям в области тарифов не снимает фундаментальной проблемы: торговая политика США остаётся политизированной и в высшей степени непредсказуемой для союзников. (cfr.org)

В самом Китае, напротив, решение Верховного суда и последующий поиск Трампом новых экономических рычагов против партнёров интерпретируются как симптом внутренней нестабильности американской системы. Китайские обзоры международной прессы подчёркивают, что «односторонние тарифные авантюры» подрываются уже не только сопротивлением партнёров, но и собственными институтами США. Это, по логике китайских авторов, должно подтолкнуть Вашингтон к большему уважению к многосторонним нормам и, следовательно, облегчить для Пекина отстаивание своих интересов как равноправной великой державы.

Но в той же китайской дискуссии присутствует и другая линия: обеспокоенность всё более широким «разрывом» Соединённых Штатов с международными организациями и многосторонними режимами. В китайских обзорах последних лет, включая материалы, посвящённые так называемой «масштабной акции по выходу США из международных организаций» в 2026 году, Вашингтон предстаёт как фактор фрагментации глобального управления: от ЮНЕСКО до Всемирной организации здравоохранения. Китайские авторы подчеркивают: официальные лица ЮН и многие государства выражают «глубокое сожаление», а Пекин обвиняет США в «грубом ударе по многосторонности и международному праву», напоминая при этом о долгах Вашингтона по взносам. (zh.wikipedia.org)

Австралийский разговор о том же феномене — американском отступлении от многосторонних структур и произвольном использовании санкций — звучит иначе. Здесь в фокусе не идеология многополярности, а практический расчёт: что будет с торговой архитектурой АТР и глобальными институтами, если США продолжат рвать соглашения и подрывать предсказуемость правил. Юристы и экономисты, анализируя последствия решения Верховного суда по тарифам, указывают, что для таких стран, как Австралия, это одновременно шанс и риск: слабее «тарифная дубинка» президента — меньше угроза внезапных пошлин на экспорт, но чем менее последовательно Вашингтон привязан к многосторонним рамкам, тем больше неопределённости вокруг будущего ВТО, региональных соглашений и инструментов урегулирования споров. (ashurst.com)

Китайские экономические ведомства тем временем пытаются превратить американский санкционный нажим в аргумент для внутренней мобилизации. Так, ответ Министерства коммерции Китая на американские санкции против компаний, связанных с иранской нефтью, оформлен как демонстративный отказ признавать и выполнять «незаконные экстерриториальные меры» США. Китайские аналитики открыто обсуждают риск втягивания китайского банковского сектора в «санкционную воронку» между Вашингтоном и Тегераном, но одновременно обыгрывают это как момент истины: либо Китай научится защищать свои компании от американского права, либо так и останется заложником чужих решений. (zh.wikipedia.org)

Американская сила в военном измерении сегодня не менее обсуждаема, чем её экономические рычаги. Для Китая ключевой узел — связка Тайвань – Иран – собственная переговорная позиция перед Вашингтоном. Эту логику довольно откровенно проговаривают китайские и региональные наблюдатели: пока США ведут затяжную войну с Ираном и перераспределяют ресурсы из Восточной Азии, у Пекина появляется дополнительный «рычаг» в общении с Трампом. Китайские источники напоминают, что эксперты уже отмечали: вовлечение США в иранскую войну, на фоне переноса военных ресурсов с Корейского полуострова и Японии, объективно усиливает переговорные позиции Китая по широкому спектру вопросов — от торговли до Тайваня. (zh.wikipedia.org)

Свежим примером здесь стала новость о том, что США, по словам исполняющего обязанности министра ВМС, намерены приостановить одни из планировавшихся сделок по поставкам вооружений Тайваню, чтобы обеспечить достаточный запас боеприпасов для действий против Ирана. Китайская дипломатия немедленно использовала эту историю, чтобы в очередной раз подчеркнуть: Тайвань — «ядро из ядер» китайских интересов и «первая непреодолимая красная линия» в отношениях с США. В ответе МИД КНР на запрос по поводу возможной приостановки поставок Пекин одобрительно отнёсся к любым шагам, уменьшающим американскую военную поддержку Тайбэя, и параллельно вновь предупредил Вашингтон о риске «столкновений и даже конфликтов» при неправильном управлении тайваньским вопросом. (chinanews.com.cn)

Австралийские репортажи, напротив, фокусируются на другом фронте той же американской кампании — блокаде Ирана в Ормузском проливе. Отчёты ABC подробно описывают, как США фактически перекрыли иранский экспорт нефти, вынудив Тегеран складировать сырьё в застоявшихся танкерах и балансировать между техническими рисками и угрозой дальнейших американских шагов. Австралийские эксперты, привлечённые к комментариям, объясняют местной аудитории: эта игра «в лобовую» между Вашингтоном и Ираном не только повышает цену нефти, но и добавляет нервозности азиатским импортёрам, включая Австралию, чья энергетическая безопасность остаётся завязанной на уязвимые морские маршруты. (abc.net.au)

Израильский взгляд на американскую силу и её пределы в 2026 году более всего связан не с Ираном (хотя иранский трек остаётся фоном) и даже не с Венесуэлой, а с тем, как меняется сама Америка — с точки зрения отношения к Израилю, к войнам и к «особым отношениям». Израильский институт исследований национальной безопасности в свежем отчёте пишет о «углубляющемся кризисе в позициях Израиля в Соединённых Штатах», подчёркивая, что даже при сохранении формальной поддержки со стороны республиканцев и Белого дома, общественное мнение, особенно среди демократов и молодёжи, сдвигается в неблагоприятную для Израиля сторону. Авторы предупреждают: даже если Республиканская партия удержит контроль над Конгрессом на промежуточных выборах 2026 года, «политическое прикрытие», на которое Израиль привык рассчитывать в США, уже нельзя считать гарантированным. (inss.org.il)

Последние месяцы дали Израилю несколько тревожных сигналов. Крупные американские опросы показали: впервые за долгое время доля американцев, негативно оценивающих Израиль, превысила долю тех, кто относится к нему положительно. Это отражает сочетание левых гуманитаристских критик — за роль Израиля в войне с Ираном и операциях в Газе — с правым изоляционистским трендом «America First», ставящим под вопрос смысл щедрой военной помощи любому союзнику. (jta.org)

Резонансным эпизодом для израильской дискуссии стала и неудавшаяся попытка сенатора Берни Сандерса заблокировать продажи американского оружия Израилю. Хотя инициатива провалилась в Сенате и республиканцы сплотились вокруг военных поставок союзнику, сама постановка вопроса — о необходимости «дать отпор» AIPAC и пересмотреть автоматизм военной помощи Израилю — была воспринята в Иерусалиме как симптом глубинного сдвига. Как отмечали многие израильские комментаторы, ещё недавно подобные шаги считались маргинальными; теперь же они проходят через официальную процедуру и находят громкую поддержку в части американского истеблишмента. (theguardian.com)

Эта тревога пересекается с разговорами о том, как американская политика в более широком смысле влияет на израильскую безопасность. В экспертном и даже бытовом израильском дискурсе регулярно всплывают ссылки на американские опросы общественного мнения, в том числе на форуме AMFest, где среди молодых республиканцев 86,7% всё ещё видят в Израиле союзника, но почти 60% выступают за создание палестинского государства; или на данные Quinnipiac, согласно которым уровень неодобрения Трампа среди американцев 18–34 лет достигает двух третей. Для части израильских комментаторов из этого вытекает печальный вывод: опора на «трамповскую Америку» как на долгосрочный гарант оказывается иллюзией, если сама молодая американская аудитория дистанцируется и от Трампа, и от безусловной поддержки Израиля. (reddit.com)

Интересно, что и в Китае, и в Израиле, и в Австралии внимательно отслеживают внутриполитические американские опросы — просто с разными ожиданиями. Китайская пресса с заметным удовлетворением цитирует свежие данные Pew Research о том, что позитивное отношение американцев к Китаю хоть и выросло почти вдвое за три года, достигнув 27%, но негатив сохраняется у подавляющего большинства. Для Пекина это двойной сигнал: с одной стороны, окно для «народной дипломатии» — программы наподобие приглашения 50 тысяч американских школьников и студентов на обучение в Китай — выглядит перспективно; с другой — русло враждебности в США остаётся столь глубоким, что зависеть от «мягких» инструментов нельзя. (reddit.com)

Израильские аналитики, напротив, читают американские опросы как прямой индикатор собственной стратегической безопасности. В их логике падение симпатий к Израилю в США опаснее любой конкретной резолюции Совбеза ООН: без широкой общественной поддержки, предупреждают в Иерусалиме, даже дружественная администрация рано или поздно столкнётся с ограничениями в военной помощи и дипломатическом прикрытии.

Австралийские центристы же больше озабочены тем, что всё более поляризованная Америка — с Судом, ограничивающим экономические полномочия президента, с президентом, готовым выходить из международных организаций и идти на односторонние удары по Венесуэле, — может стать менее предсказуемым союзником. Решение Верховного суда, отменившее широкие тарифные полномочия Трампа, воспринимается как напоминание: для бизнеса и партнёров США правовая система может быть и защитой, и источником неопределённости; многое зависит от того, как далеко администрация готова зайти в поиске обходных путей. (cfr.org)

Особое место в текущем международном восприятии США занимают две недавние военные истории — удар по Венесуэле и эскалация против Ирана. В китайском и шире в глобальном южном дискурсе эпизод с Каракасом воспринимается как возвращение к архетипу «американского интервенционизма» на заднем дворе, который, казалось бы, ушёл в прошлое. Китайские комментарии подчёркивают: Пекин не принял версию Трампа о том, что «благодаря хорошим отношениям с Си» Китай не будет возражать против операции; напротив, МИД КНР публично подтвердил своё традиционное неприятие «роли международного полицейского» и «самопровозглашённого международного судьи». На встрече с пакистанским вице‑премьером глава китайской дипломатии Ван И жёстко повторил: суверенитет и безопасность каждого государства должны защищаться международным правом, а использование силы или угрозы силой в международных отношениях неприемлемы. (zh.wikipedia.org)

Этот тон хорошо вписывается в более широкую китайскую линию: контраст между «ответственным многосторонним» Китаем и «односторонними» США. Китайские авторы не скрывают, что видят в каждой новой военной кампании Вашингтона аргумент в пользу ускорения реформ глобального управления под эгидой Пекина и его инициатив, вроде «Глобальной инициативы в области безопасности».

Австралийский фокус на войне с Ираном более прагматичен: местные медиа объясняют аудитории, что американская блокада Ормуза и наращивание напряжённости в регионе несут материальные риски для австралийской экономики и безопасности, а не только абстрактные угрозы «мировому порядку». Комментаторы говорят о «игре в цыплят» между Вашингтоном и Тегераном, где ни одна сторона не хочет уступить, а потенциальными жертвами становятся государства, зависящие от свободного судоходства и стабильных цен на нефть. (abc.net.au)

Израильский разговор об американских военных кампаниях неизбежно завязан на Иран. Местные эксперты отмечают: нынешняя война США с Тегераном с одной стороны снимает часть непосредственного давления с Израиля, но с другой — создаёт соблазн в Иерусалиме «максимизировать» достижения, пока за спиной — благожелательный Вашингтон. В аналитике указывается, что ставка на жёсткую поддержку нынешней администрации США может ускорить эрозию двупартийного консенсуса вокруг Израиля: демократы, уставшие от бесконечных войн, всё меньше готовы воспринимать Израиль как «особый случай», а республиканский изоляционизм «America First» со временем может поставить под вопрос и священную для Израиля формулу «безоговорочной» военной помощи. (inss.org.il)

Во всех трёх странах — Китае, Австралии и Израиле — сегодня явно присутствует и ещё одна тема, которую американская аудитория далеко не всегда видит: вопрос о том, насколько «американским» остаётся цифровой и технологический мир. Один из парадоксов последних лет, который обсуждают и китайские, и израильские исследователи ИИ: даже китайские большие языковые модели, обученные на локальных данных, по ряду исследований демонстрируют заметное присутствие американских ценностей и нарративов. В Китайских академических дискуссиях это порождает вопрос: можно ли в условиях плотной технологической и информационной интеграции вообще говорить о полном «суверенитете» от американского влияния, даже если по линиям торговли и безопасности идёт жёсткое размежевание. (arxiv.org)

В израильском массовом дискурсе эта технологическая сторона проявляется более буднично: в обсуждениях дороговизны жизни пользователи Reddit сравнивают цены и качество услуг в Израиле и в США, отмечая, например, что хоть израильская система здравоохранения не идеальна и для многих дорога, но на фоне американской, где даже за жизненно необходимые препараты с частной страховкой сложно добиться возмещения, Израиль всё ещё выглядит «социальным государством». Такие разговоры напоминают: США остаются не только мощью и рисками, но и важнейшей точкой сравнения для внутренней политики других стран. (reddit.com)

Если собрать эти разрозненные линии в общую картину, получится весьма сложный портрет Америки глазами Китая, Австралии и Израиля в мае 2026 года. Для Пекина США одновременно главный оппонент и незаменимый партнёр, чья неустойчивость к внутренним конфликтам и международным обязательствам открывает новые возможности, но и несёт трудно контролируемые риски. Для Австралии Соединённые Штаты остаются ключевым гарантом безопасности, но всё более проблематичным архитектором глобальной экономики и права, чьи односторонние шаги напрямую бьют по интересам тихоокеанских союзников. Для Израиля США — жизненная опора, но эта опора трещит под давлением американских внутренних споров, меняющегося общественного мнения и усталости от войны.

Общий мотив, который пронизывает дискуссии во всех трёх странах, — необходимость учиться жить в мире, где Америка всё ещё сильна, но уже не даёт прежней предсказуемости. Китай отвечает на это попыткой закрепить новый, формально более равноправный формат отношений, одновременно подтачивая престиж американского лидерства через критику интервенций и «выходов» из организаций. Австралия — стремлением диверсифицировать экономические связи и юридически застраховаться от американских «рывков», не разрывая при этом военно‑политический союз. Израиль — болезненным, но неизбежным обсуждением того, как сохранить опору на Вашингтон в мире, где Вашингтон всё меньше готов и может быть безусловным защитником.

Может ли переосмысленная «стратегическая стабильность» между США и Китаем, более дисциплинированный подход Вашингтона к многосторонним институтам и аккуратное обращение с военной силой снизить тревожность в Сиднее и Иерусалиме? Ответ на этот вопрос сегодня ищут не только в Вашингтоне, но и в Пекине, Канберре и Тель‑Авиве — и от него во многом зависит, будет ли ближайшее десятилетие временем управляемой конкуренции или очередной эпохой кризисов, в которых мир снова будет гадать, чего ждать от Америки завтра.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку весной 2026 года: война с Ираном, Трамп и страх перед «американской...

Весна 2026‑го складывается так, что практически все крупные разговоры о США в мире крутятся вокруг одного узла: войны с Ираном, роли Вашингтона в безопасности союзников и внутренней американской политической турбулентности во главе с Дональдом Трампом. В Сеуле, Токио и Иерусалиме говорят об одном и том же конфликте, но интонации — разные. Для Южной Кореи это прежде всего вопрос глобальной экономики и ядерного контроля, для Японии — тест на надежность японо‑американского союза и будущее контроля над вооружениями, для Израиля — буквально вопрос выживания и зависимости от американской военной и финансовой подпитки.

При этом почти везде сквозит одинаковый страх: Соединённые Штаты по‑прежнему незаменимы, но становятся всё более непредсказуемыми — и во внешней политике, и в том, как американская внутренняя «культурная война» ломает традиционные союзы, прежде всего с Израилем. Это главный фон, который читается и в редакционных статьях, и в экспертных докладах, и даже в местных дискуссиях в соцсетях.

Самая крупная общая тема — американо‑израильско‑иранская война, начатая 28 февраля 2026 года. Японские пацифистские активисты прямо называют её опаснейшей эскалацией после окончания холодной войны: в майском выпуске журнала «Voice for Peace» аналитики описывают совместный удар США и Израиля по Ирану как шаг, который «ещё на один виток приблизил мир к реальности ядерной войны», и увязывают его с распадом договорной архитектуры контроля над вооружениями, от ДРСМД до последнего договора по СНВ. В этом же тексте подчёркивается: то, что Вашингтон и Москва так и не смогли договориться о продлении режима ограничений, теперь воспринимается в Японии уже не как абстрактная тема для специалистов, а как фактор прямой уязвимости японских городов, которые в любой крупной войне с участием США окажутся мишенями для ракет. Именно на фоне ударов по Ирану многие японские авторы проводят прямую линию от «утраты START» к новой гонке вооружений, в которой Япония, оставаясь под «ядерным зонтом» США, фактически не контролирует риск, но разделяет ответственность.

В израильском дискурсе та же война видится совершенно иначе: не как абстрактная угроза глобальному миру, а как тяжёлый, но необходимый шаг. Военный исследовательский центр INSS ещё в феврале публиковал разбор под названием «Сделка или эскалация: узкое поле манёвра Израиля vis‑à‑vis администрации Трампа», где подчёркивается, что израильскому руководству приходится буквально балансировать между желанием максимально использовать «окно возможностей» при сверхдружественном Белом доме и страхом оказаться втянутым в войну, масштабы которой определяет не Иерусалим, а Вашингтон. Израильские авторы честно признают, что атака на Иран — это, с одной стороны, разрушение критически опасного военного потенциала Тегерана, а с другой — очередной шаг к тому, чтобы Израиль стал главным объектом ответных ударов в любой конфронтации между США и Ираном.

В японской прессе, в том числе в японском издании Wall Street Journal, война с Ираном описывается прежде всего в экономическом ключе: серия материалов, посвящённых американским оборонным поставкам, подсчитывает, сколько лет займёт восполнение арсеналов крылатых ракет и высокоточного оружия, израсходованных в ударах по Ирану. Автор подчёркивает, что Вашингтон сам говорит о том, что «полное восстановление запасов может занять до шести лет», а это значит: союзники в Азии, включая Японию, должны серьёзно задуматься, на какой реальный масштаб и продолжительность конфликта США смогут ответить в случае кризиса вокруг Тайваня или на Корейском полуострове. Таким образом, для Токио война Вашингтона и Иерусалима с Ираном — это не только ближневосточный сюжет, но и косвенный индикатор того, насколько надёжен американский военный «зонт» в Азии.

Израильские дискуссии, особенно в местных онлайн‑сообществах, добавляют к этому экономический и политический угол зрения. В одной из недавних дискуссий пользователи обсуждают, насколько глубоко страна зависит от американской военной и финансовой помощи, и прямо задают вопрос: что будет, если будущая администрация в Вашингтоне, под давлением прогрессивного крыла демократов, действительно решит «перекрыть кран» — вплоть до прекращения финансирования «Железного купола». Один из участников ссылается на заявления Конгрессвумен Александри Окасио‑Кортес, которая обещала добиваться именно этого, и делает мрачный вывод: Израиль слишком долго исходил из того, что двухпартийная поддержка в США «дана навсегда», но война с Ираном и рост издержек меняют настроение американского общества быстрее, чем думает израильский истеблишмент.

Эта тема плавно перетекает во вторую крупную линию: как меняется отношение к Израилю внутри самих США и что об этом думают в регионе. Израильские комментаторы с тревогой цитируют свежие исследования американской прессы, из которых следует, что симпатии к Израилю в США снижаются, особенно среди молодых и лево‑либеральных избирателей. В одной из статей отмечается: Республика́нская партия десятилетиями была почти безусловно произраильской, но сейчас нарастает скепсис и среди части республиканских активистов, недовольных растущей ценой поддержки союзника. Это ощущается и в израильском публичном дискурсе: пользователи соцсетей и комментаторы жалуются, что Израиль стал, по сути, «фигурой» в американской культурной войне — «когда одна сторона что‑то любит, другая автоматически это ненавидит только потому, что это любит Трамп», как сформулировал один из израильских участников дискуссии. В таком мире даже традиционная военная помощь воспринимается уже не как стабильный элемент стратегии США, а как заложник внутриполитического противостояния в Вашингтоне.

При этом, парадоксальным образом, многие израильтяне по‑прежнему видят в Вашингтоне «последнего взрослого в комнате». В анонимных комментариях к новостям о давлении США на израильское правительство по поводу насилия радикальных поселенцев можно встретить формулировки вроде: «Самое позорное в нас — что нам нужен полицейский, которого мы боимся, чтобы перестать делать то, что мы знаем, что неправильно». Там же автор напоминает, что именно страх перед американской реакцией не позволил части израильского истеблишмента пойти ещё дальше в мерах против палестинцев во время войны: «Если бы не США и не страх перед Западом, уже давно продвигали бы куда более жёсткие законы о депортации». Это одновременно признание зависимости и жесточайшая самокритика: без внешнего сдерживающего фактора Израиль, по мнению этих авторов, ушёл бы гораздо дальше по пути радикализации.

В третью линию складывается тема общей американской политики силы — от Персидского залива до Карибского бассейна — и того, как это воспринимают в Азии. Японские телеканалы в последние дни подробно разбирали высказывания Дональда Трампа о Кубе: в одном из сюжетов FNN приводятся его слова о том, что, по его мнению, дипломатическое соглашение с Гаваной возможно, но при этом он открыто допускает «смену режима» и даже намекает на возможность военной атаки, подчёркивая, что «Америка готова к любому сценарию». Эти слова были увязаны японскими журналистами с недавним материалом американского сайта Axios о том, что Гавана якобы обсуждала планы использования сотен беспилотников для атаки на базу Гуантанамо. В японской интерпретации это не только история о Кубе, но и пример того, как администрация Трампа мыслит силой и готовностью к упреждающему применению оружия — логика, которая японскую аудиторию в первую очередь заставляет думать о Тайване и о Северной Корее.

Для южнокорейской публики события в Персидском заливе и вокруг Ирана встроены ещё и в экономический контекст. Южнокорейские финансовые издания связывают скачки на местном фондовом рынке с настроениями на Уолл‑стрит на фоне новости о том, что Трамп объявил иранско‑американские переговоры о прекращении войны «на финальной стадии». На корейском рынке это читается совсем не так, как в Тегеране или Вашингтоне: не как сигнал мира, а как очередное доказательство того, насколько геополитические риски, создаваемые США, могут за день обрушить или взвинтить индексы в Сеуле. Отдельная линия — новая волна американско‑китайского экономического противостояния: израильский аналитический центр Misgav, рассматривая в свежем докладе политику США по сокращению зависимости от китайских цепочек поставок, прямо пишет, что это создаёт для Израиля «редкое окно возможностей», но в Сеуле подобные шаги воспринимаются скорее как ещё один виток давления на южнокорейские корпорации, зажатые между Вашингтоном и Пекином.

На этом фоне тема контроля над вооружениями и ядерного риска — то, что в американских медиа часто остаётся нишевым разговором экспертов, — в Японии превращается в почти экзистенциальный сюжет. Авторы «Voice for Peace» напоминают читателю, что прекращение действия последнего договора START‑подобного типа означает: в случае эскалации между США и Россией или Китаем никаких формальных ограничений на количество и классы носителей уже нет, а война с Ираном показала готовность Вашингтона использовать силу без оглядки на международно‑правовые табу. Для японского пацифистского движения это подтверждение их старой тезисной линии: слишком тесная привязка к США не уменьшает угрозу, а, наоборот, втягивает страну в орбиту рисков, которые Токио не контролирует и не инициирует.

В Израиле же контроль над вооружениями и договоры типа START звучат гораздо слабее, чем более прикладной вопрос: насколько надолго хватит американского ресурса. В аналитических колонках и экспертных интервью регулярно повторяется мысль: война с Ираном — это одно, но параллельно Вашингтон наращивает обязательства перед европейскими союзниками и одновременно пытается сдерживать Китай. В этом треугольнике Ближний Восток рискует потерять свою «монопольную» важность для Белого дома. Отсюда и пристальное внимание к любым сигналам о грядущем переосмыслении американской военной помощи: так, Middle East Forum, представляющий правоконсервативный экспертный лагерь, недавно представил «стратегическую дорожную карту для пост‑помощникового союза» США и Израиля. Авторы предлагают сценарий, при котором военные связи остаются глубокими, но объём прямой помощи сокращается, а Израиль взамен увеличивает собственные оборонные расходы и берёт на себя большую региональную «полицейскую» роль. В Израиле это воспринимается одновременно как угроза и как шанс — но главное, как знак того, что даже самые ярые произраильские круги в США считают нынешнюю модель неустойчивой.

Через все эти сюжеты проходит общая линия — ощущение мировой «усталости от Америки» при одновременном осознании её незаменимости. Южнокорейские и японские аналитики видят в Вашингтоне главный источник военной и экономической стабильности, но всё чаще задаются вопросом: насколько надёжен этот фундамент, если он зависит от столь поляризованной внутренней политики США. Израильские комментаторы идут ещё дальше: для них Америка — одновременно спасательный круг и источник опаснейших штормов. В одной из популярных онлайновых дискуссий кто‑то формулирует это так: «Если не США, мы давно бы воевали в Газе без оглядки на заложников; но если не США, возможно, мы и не оказались бы в войне такого масштаба с Ираном».

То, что из Тель‑Авива, Токио и Сеула видно особенно отчётливо, — это то, что Америка больше не выглядит однородным актором. Восприятие США всё меньше сводится к абстрактному «Вашингтону» и всё больше к конкретным фигурам и лагерям — администрации Трампа, прогрессивным демократам, оборонному истеблишменту, бизнес‑элитам Силиконовой долины. Израильтяне всерьёз обсуждают, не станет ли их страна жертвой американской «культурной войны»; японцы боятся, что очередной виток гонки вооружений будет продиктован логикой Пентагона и Кремля, а не интересами Токио; южнокорейцы пытаются угадать, как новый цикл американо‑китайского противостояния отзовётся по их экспортной модели. Сквозная эмоция — не антагонизм к Америке как таковой, а тревога перед американской непредсказуемостью: союзники всё ещё держатся за США как за единственный реальный центр силы, но всё меньше уверены, что понимают, куда именно этот центр тянет мир.

❮ ❯

«Америка под прицелом мирового разговора: как Израиль, Китай и Германия сегодня спорят о роли...

Сразу в нескольких точках мира — от Иерусалима до Пекина и Берлина — разговор об Америке снова стал частью внутренней повестки. Но говорят не о «США вообще», а о весьма конкретных вещах: о стиле внешней политики Вашингтона, о том, как новая американская администрация ведёт себя на Ближнем Востоке, о стратегическом соперничестве США и Китая и о том, насколько надёжны ещё американские гарантии безопасности для Европы. На этом фоне в каждой стране складывается свой особый образ Америки: где‑то как незаменимого, но все более нервного союзника, где‑то — как главного источника риска для мировой торговли, а где‑то — как партнёра, без которого не решить ни одного серьёзного регионального конфликта, но чьи приоритеты уже нельзя принимать на веру.

Один из центров сегодняшнего спора об Америке — Ближний Восток. В Израиле обсуждение США традиционно идёт через призму безопасности и статуса страны в Вашингтоне. Здесь особенно внимательно читают любые сигналы из Белого дома, касающиеся поддержки Израиля, поставок вооружений, позиции по палестинскому вопросу и иранской ядерной программе. Каждый жест новой администрации в отношении региона — от формулировок в заявлениях Госдепартамента до нюансов в резолюциях Совбеза ООН — становится тестом на глубину стратегического партнёрства. Местные комментаторы при этом отмечают растущее в американской политике расхождение между риторикой «непоколебимой поддержки» и осторожной практикой, когда Белый дом вынужден балансировать между внутренним давлением прогрессивного крыла демократов и необходимостью не подрывать статус‑кво в отношениях с важным союзником.

На другом конце Евразии, в Китае, тема Америки сейчас звучит совсем иначе. Здесь фокус — не на том, «любит нас Вашингтон или нет», а на том, как американская политика меняет глобальные правила игры и создает для Китая риски и возможности. В китайских внешнеполитических и экономических изданиях Америку сегодня часто называют «глобальным источником риска», прежде всего из‑за тарифной и санкционной политики. Один из характерных материалов в официальном внешнеполитическом журнале описывает американские пошлины как «многофункциональное оружие», одновременно инструмент давления в переговорах, способ стимулировать «реиндустриализацию» и дополнительный источник дохода для бюджета. Автор делает вывод, что такой подход разрушает основы многосторонней торговой системы, вынуждая других — от Канады и ЕС до Китая — выстраивать собственные ответные механизмы и искать «более надёжных партнёров» вместо односторонне действующих США, а в канадской газете, цитируемой в этом же тексте, торговую линию Вашингтона уже называют началом «ненужной торговой войны, отрезающей Америку от её союзников».

Особое раздражение в Пекине вызывает то, как США облекают экономическое и технологическое давление в идеологический язык. В аналитике о «всесторонней стратегической конкуренции США с Китаем» китайские авторы говорят о четырёх линиях американской политики: попытка «отвязать» экономики, воспроизводство логики холодной войны, активизация милитаризованной модели безопасности и «дипломатия ценностей», призванная сплотить союзников на антикитайской платформе. С точки зрения этих авторов, «искажённое восприятие Китая» в Вашингтоне приводит к ошибочным решениям, а мобилизация партнёров под лозунгом «системного соперника» превращает США в архитектора новых линий раскола, а не стабильности.

Однако китайский разговор об Америке сегодня не сводится к критике. В заметном тексте в «Сине» о том, почему Вашингтон вкладывает десятки миллионов долларов в масштабный перевод китайских документов и исследований на английский, китайский автор по сути объясняет китайской аудитории, насколько серьёзно США относятся к стратегическому соперничеству: «После разрушения человеческой агентурной сети и сокращения числа визитов в Китай ‘перевод Китая’ стал для американских элит ключевым каналом получения информации, необходимой для выработки политики». Этот поворот интерпретируется в Пекине двояко: с одной стороны, как признание того, что игнорировать Китай уже невозможно, с другой — как подтверждение глубины недоверия. Автор статьи, первоначально опубликованной в журнале «Современные американские исследования», прямо пишет, что в американской системе «жёсткость по отношению к Китаю опускается на уровень местной политики» — то есть антикитайская риторика становится выгодным ресурсом не только для федеральных, но и для штатных и муниципальных политиков.

Если на уровне структуры отношений тон остаётся напряжённым, то недавние контакты в Пекине между американской и китайской сторонами показывают попытку ввести хотя бы часть повестки в более предсказуемое русло. На встречах в Пекине стороны заявили о стремлении к «стратегической стабильности», но, как отмечает анализ, подготовленный для Совета по международным отношениям, даже это общее слово в Вашингтоне и Пекине понимают по‑разному. Для США оно прежде всего связано с ядерным сдерживанием и прозрачностью в военной сфере, тогда как китайские эксперты подчеркивают экономическую и технологическую составляющую и настаивают, что «стратегическая стабильность» невозможна, пока Вашингтон рассматривает санкции и контроль за экспортом как приемлемый рутинный инструмент.

Тем временем на внутриполитическом уровне США сами становятся предметом критики в глазах китайской аудитории — но уже через оценки, которые звучат в самих Соединённых Штатах. Один из заметных примеров — резкое заявление Сенатского комитета по международным делам после недавней встречи в Пекине американского президента с председателем КНР. Как передавали китайскоязычные порталы, сенаторы обвинили президента в том, что он ведёт «одиночную игру» во внешней политике, не координируясь с союзниками, и ради сомнительных и обратимых уступок «жертвует национальными интересами и ослабляет позиции США в конкуренции с Китаем». Важный момент: китайские медиа подчёркивали именно то, что критика исходит не от Пекина, а от американского политического истеблишмента — это вписывается в устойчивую китайскую линию: показать, что «действия Белого дома вызывают вопросы даже у его собственных институтов», и тем самым оправдать осторожность и жёсткость Пекина.

Германия, в отличие от Китая, смотрит на США не как на соперника, а как на якобы незаменимого военного и политического партнёра. Но именно поэтому последние шаги Вашингтона по корректировке военного присутствия в Европе вызывают там эмоциональный отклик. Немецкая газета Die Zeit, анализируя планы США по сокращению или перераспределению контингента в Германии, пишет о «серьёзной угрозе для НАТО и двусторонних отношений». В статье акцент делается не только на количественном аспекте — сколько батальонов уходит и куда, — но и на символическом: американские войска на немецкой земле рассматриваются как физическое воплощение обещаний о безопасности, данных ещё в холодную войну.

Интересно, что комментаторы в Берлине критикуют в этой истории не только Вашингтон, но и собственное руководство. Один из авторов Die Zeit напоминает, как глава немецкого правительства недавно резко высказался в адрес американских операций, вызвав болезненную реакцию президента США. По мнению автора, проблема не в самой критике: «Она в значительной степени была оправданной», — а в том, что немецкие политики до сих пор не научились говорить с Америкой языком принципиальной, но конструктивной несогласия. Любая претензия либо звучит слишком робко, либо превращается в публичную пощёчину, после которой Вашингтон реагирует вспышкой раздражения, а не содержательным диалогом. Эта линия — о «неспособности немецкой политики критиковать США, не оскорбляя» — подхватывается и другими комментаторами как симптом глубоко асимметричных отношений, где Германия всё ещё больше просит и оправдывается, чем формулирует самостоятельную повестку.

Если Китай обвиняет США в разрушении торгового порядка, то в немецком дискурсе чаще звучит тревога по поводу стратегической предсказуемости. Проблема не только в тарифных войнах и экстерриториальных санкциях, хотя они болезненно бьют по экспортной модели немецкой экономики. Гораздо острее воспринимаются американские решения, которые меняют баланс сил на европейском континенте: от требований к оборонным расходам до внезапных заявлений о передислокации войск. Здесь пересекаются две линии: с одной стороны, Германия обеспокоена агрессией России и объективно зависит от американского военного крыла, с другой — она уже не может полностью игнорировать, что Вашингтон всё активнее использует безопасность как рычаг в экономических и технологических спорах, в том числе с европейцами.

На этом фоне в немецких аналитических и экспертных кругах идёт разговор о необходимости «европейской стратегической автономии» — причём не как замены НАТО, а как страховки от резких политических поворотов в Вашингтоне. Смена администрации в США за последние годы не сняла этого вопроса: наоборот, многие обозреватели отмечают, что внутриполитическая поляризация в Америке делает европейскую безопасность заложницей борьбы между партиями. Для Брюсселя и Берлина это уже не абстрактная теоретическая угроза, а реальный фактор планирования.

Любопытная точка пересечения Пекина и Берлина — восприятие американской политики через призму «односторонности», пусть и в разных регистрах. Китайские авторы обвиняют США в том, что Вашингтон подменяет международные институты коалициями по интересам и «клубами демократии», в рамках которых решения принимаются фактически без участия тех стран, на которых они затем существенно влияют. Немецкие аналитики гораздо мягче в формулировках, но по сути говорят о том же: альянсы всё чаще ставятся перед фактом уже принятых в Вашингтоне решений, а роль консультаций сводится к последующей «продаже» этих решений общественному мнению.

Есть и другой перекрёстный мотив: внутренние противоречия в самой американской политике становятся элементом аргументации и в Китае, и в Европе. Для китайской аудитории активно цитируются голоса из США, которые указывают на издержки санкций, тарифов и военных расходов, чтобы показать: «даже в США понимают разрушительность этой линии». В Европе наоборот любят ссылаться на американских интеллектуалов и бывших чиновников, призывающих укреплять альянсы и не ослаблять поддержку союзников; это используется в споре с теми в Вашингтоне, кто склонен к более изоляционистской или транзакционной внешней политике.

Всего этого практически не видно, если следить за США только через американские медиа. Внутри Америки разговор об иностранных реакциях обычно сводится к знакомым сюжетам: «союзники беспокоятся», «Китай недоволен», «НАТО уверяет в единстве». Но если посмотреть из Пекина или Берлина, картина гораздо более многослойна. Для Китая США одновременно и главный конкурент, и ключевой рынок, и источник технологий, и зеркало, в котором китайские элиты измеряют собственный статус в мире. Для Германии Америка — гарант безопасности, политический ориентир и экономический партнёр, но также непредсказуемый игрок, чья внутренняя борьба способна в любой момент изменить внешний курс. Для Израиля, чья дискуссия сегодня тесно связана с вопросами войны и мира, США остаются основным внешним фактором, определяющим пространство возможного — от военной поддержки до дипломатического прикрытия.

В результате образ Америки в этих трёх странах всё меньше похож на чёрно‑белый плакат и всё больше — на сложную, противоречивую фигуру. И в этом, пожалуй, главный вывод сегодняшнего международного разговора о США: речь идёт уже не о том, «за» или «против» Америки выступает та или иная страна, а о том, насколько остальные игроки могут приспособиться к Америке, которая сама всё меньше похожа на стабильный «якорь» мировой системы и всё больше — на источник и возможностей, и рисков одновременно.

❮ ❯

«Америка воюющая и уходящая»: как Германия, Россия и Украина спорят о новой роли США

В центре нынешних международных дискуссий об Америке сплетаются сразу три линии: война США и Израиля с Ираном, перераспределение американского военного присутствия в Европе и попытки Вашингтона одновременно диктовать условия в войне России против Украины и дистанцироваться от слишком обременительных обязательств. Германия, Россия и Украина смотрят на эти процессы как участники одного и того же конфликта интересов, но каждый со своей стороны фронта.

Для европейской публики, прежде всего немецкой, отправной точкой стало решение Вашингтона вывести около 5 тысяч американских военнослужащих из Германии, отказаться от развёртывания дивизиона дальнобойных ракет и отменить ротацию 4 тысяч солдат в Польше. Аналитики в Берлине и Брюсселе трактуют это как последовательное сворачивание классической роли США как «якоря» НАТО в Европе. В свежем аналитическом обзоре German Marshall Fund подчёркивается, что эти шаги наносят «серьёзный ущерб сдерживающему потенциалу НАТО» и подрывают доверие к прогнозируемости американской политики в регионе.(gmfus.org) В немецкой дискуссии всё чаще звучит мотив: Вашингтон превращается из гаранта стабильности в источник стратегической неопределённости, и Евросоюз вынужден планировать, как жить в мире, где Америка может «уйти» в любой момент.

Политический фон обострился после того, как Дональд Трамп объявил о 25‑процентных пошлинах на европейский автопром и увязал их с критикой Германии за позицию по войне в Иране. Немецкие комментаторы видят в этом возвращение к логике трансатлантического торга времён первой администрации Трампа, но на новом, более опасном уровне: ставки повышены не только в экономике, но и в безопасности. Reuters передаёт, что канцлер Фридрих Мерц вступил в открытый конфликт с Белым домом, а год его пребывания у власти отмечен «крупнейшим кризисом с Вашингтоном за десятилетия».(wtaq.com)

При этом тон официального Берлина остаётся сдержанно-умоляющим: Мерц на Мюнхенской конференции по безопасности фактически обращался к США с просьбой «восстановить и оживить трансатлантическое доверие».(thelocal.de) Немецкие издания цитируют его формулу о том, что «поезд ещё не ушёл» и Европа не собирается «сдаваться» в попытках договориться с Трампом, даже после того как тот урезал военное присутствие и вступил в жёсткий спор вокруг иранской кампании.(theguardian.com) В общественной дискуссии это вызывает смешанную реакцию: часть экспертов считает курс Мерца неизбежным реализмом — Германия по‑прежнему нуждается в американском «ядерном зонтике» и логистике НАТО; другая часть — проявлением стратегической наивности, ведь США демонстративно переводят Европу в разряд второстепенных театров.

Совершенно иначе это же сокращение военного присутствия США и их фокус на войне с Ираном интерпретируются в Москве. Российские государственные и окологосударственные медиа используют американский поворот как доказательство того, что «эпоха однополярности» закончилась, а Вашингтон больше не способен удерживать сразу несколько фронтов. В одном из недавних эфиров лево-патриотического телеканала «Красная линия» политологи, близкие к Кремлю, рассуждают о том, что Европа, по их формуле, «мешает США поставить Киев на место», и что Россия вступает в период «очень жёсткой конфронтации» с объединённым Западом, где Соединённые Штаты уже не могут безоговорочно диктовать линию своим союзникам.(rline.tv)

Сходный мотив звучит и в более академических российских публикациях: внешняя политика США описывается как всё более «изоляционистская» после решения выйти сразу из десятков международных организаций и соглашений, что, по мнению авторов, подрывает «нормативное» лидерство Америки и открывает пространство для манёвра России и Китая.(ru.wikipedia.org) Здесь Америка выступает не столько в образе воюющей сверхдержавы, сколько в образе перегруженного гегемона, который вынужден сокращать обязательства. В российском нарративе это — окно возможностей: и в Европе, где уменьшение контингента США трактуется как «рассыпание НАТО», и на Ближнем Востоке, где война с Ираном представляется российской публике как новая «ловушка» для Вашингтона.

Но если в немецком и российском дискурсах движущим мотивом становится вопрос: насколько Америка ещё надёжна как партнёр или, напротив, как противник, то в украинском поле речь идёт прежде всего о том, как меняющийся курс США влияет на шансы выживания государства. В аналитике Украинского института политики недавняя война США и Израиля с Ираном описывается как фактор, который может радикально изменить динамику вокруг Украины. Авторы прямо пишут, что в Киеве есть расчёт: быстрая и «победоносная» война Америки на Ближнем Востоке снизит вероятность того, что Вашингтон пойдёт на компромисс с Москвой по Украине.(uiamp.org) Иначе говоря, часть украинских аналитиков надеется, что демонстрация силы в Иране закрепит образ США как государства, предпочитающего победу «любой ценой», а не соглашательский мир.

Одновременно Украина болезненно чувствует колебания американской воли. Для Киева обсуждаемое в Европе сокращение контингентов США в Германии и Польше — не абстрактный вопрос о «балансе в НАТО», а сигнал о возможном ослаблении всей системы снабжения, через которую идут вооружения и логистика. Украинские эксперты в своих обзорах подчёркивают, что европейский пакет в 90 млрд евро и более 60 млрд долларов военной помощи, обещанной странами НАТО, «фактически закрывает» основные критические потребности Украины на ближайшие два года.(uiamp.org) Но за этим оптимизмом читается скрытое беспокойство: если Вашингтон в любой момент может перераспределить ресурсы в пользу иранского театра или внутренних проектов, то европейским союзникам придётся тянуть всё больше, а их политические общества далеко не всегда к этому готовы.

Особое место в дискуссии заняла инициатива Дональда Трампа о трёхдневном перемирии между Россией и Украиной в начале мая, сопровождавшаяся предложением масштабного обмена военнопленными.(defensenews.com) Для украинских комментаторов это двойственный сигнал: с одной стороны, любые паузы в боевых действиях и освобождение пленных воспринимаются как тактическая передышка и гуманитарная необходимость; с другой — многие видят в «перемириях Трампа» опасную логику навязываемого сверху мира, в котором Вашингтон стремится зафиксировать линию фронта без выполнения украинских требований по восстановлению территориальной целостности. Это особенно чувствительно на фоне заявленных в Москве условий прекращения войны — фактически капитуляционных для Киева.

Российские государственные медиа, напротив, подают те же инициативы Трампа как пример того, что даже США «вынуждены признать» реалии фронта и искать форму сохранения лица для Украины через временные паузы и обмены. В колонках прокремлёвских комментаторов фигурирует тезис: «Америка устала от войны на Украине», а значит, рано или поздно будет пытаться «заставить Киев принять реальность».(rline.tv) Сам Трамп при этом для значительной части российской аудитории остаётся «менее враждебным» фигурой, чем его предшественники-демократы: именно он, как регулярно напоминают российские комментаторы, инициировал нынешнюю войну в Иране и одновременно сокращает участие США в многосторонних институтах, что воспринимается как разрушение «либерального порядка», который Москва давно критикует.

Интересен срез немецкой дискуссии о том, что делать Европе в условиях растущей непредсказуемости США. В комментариях в крупных немецких медиа, от общественных телеканалов до международной прессы, набирает силу аргумент о необходимости превращения Германии в полноценную военную державу, «но жёстко вмонтированную в европейские структуры». В одной из колонок британская газета, анализируя выступления Мерца на учениях Бундесвера, указывает, что нынешнее наращивание военной мощи ФРГ происходит на фоне ослабления американского присутствия и разногласий с Трампом по Ирану, а потому Германия вынуждена одновременно доказывать и Вашингтону, и своим соседям, что не станет действовать в одиночку.(theguardian.com) Для части немецкой публики это болезненная метаморфоза: послевоенный миф о Германии как «гражданской силе» («Zivilmacht») размывается, и в этом процессе Америка неожиданно выступает как внешний катализатор.

В Украине подобные дебаты воспринимаются через призму конкретных ожиданий: сможет ли Европа, даже при ослаблении роли США, обеспечить критически важную военную поддержку. Когда немецкие эксперты говорят о «снижении достоверности американских гарантий», украинские аналитики вынуждены оперировать более жёсткими категориями — выживание, исчерпание ресурсов, истощённые арсеналы. В украинских обзорах подчёркивается, что европейская помощь и кредиты — это не благотворительность, а элемент общей западной стратегии сдерживания России, в которой США, несмотря на свои колебания, по‑прежнему играют роль главного архитектора.(uiamp.org)

На этом фоне война США и Израиля с Ираном стала для трёх рассматриваемых стран своеобразным лакмусом восприятия американской силы. В немецком мейнстриме сильна тревога: война в Персидском заливе, как отмечают европейские аналитические центры, ещё сильнее отвлекает внимание Вашингтона от европейского театра и обостряет риск «двухфронтового перенапряжения».(investing.com) Для многих немцев это ещё и эмоционально тяжёлое déjà vu: Ближний Восток вновь становится ареной американской проекции силы, но на этот раз в момент, когда сама Европа чувствует себя куда менее защищённой.

В России же иранская кампания подаётся как очередное доказательство «агрессивной сущности» США. Российские газеты и официальные лица подчёркивают страдания гражданского населения, цитируют критику в адрес Трампа даже внутри США, вспоминая, как часть американских политиков и активистов обозвали конфликт «войной Эпштейна», намекая на попытку отвлечь внимание от внутренних скандалов.(ru.wikipedia.org) Этот американский внутриполитический подтекст активно тиражируется в российском информационном пространстве: Россия стремится показать не только жестокость, но и цинизм американской политики — как на Ближнем Востоке, так и в Европе.

Украинский же взгляд на войну в Иране куда более прагматичен и почти лишён моральной риторики. Киевские аналитики рассуждают о том, сколько ресурсов Пентагон и американский ВПК смогут одновременно тянуть на двух войнах, как это повлияет на поставки боеприпасов и высокоточного оружия, и не приведёт ли затягивание иранской кампании к тому, что Белый дом начнёт искать «быструю сделку» по Украине.(uiamp.org) В этом смысле для Украины Америка — не абстрактный носитель ценностей, а конкретный поставщик вооружений и политический брокер, от чьих решений зависит линия фронта.

Интересно, что, несмотря на разницу позиций, в Германии, России и Украине заметно общее ощущение: США находятся в фазе внутренней поляризации, и внешняя политика всё больше определяется не долгосрочными стратегиями, а краткосрочными жестами конкретного президента. Российские исследователи, анализируя текущую стратегию Вашингтона, прямо связывают внешнюю политику с внутриполитической борьбой и судебными делами вокруг Трампа.(we.hse.ru) Немецкие институты, в том числе партийные фонды, выпускают доклады о том, как торговая политика США превращается в инструмент давления на союзников в преддверии выборов и внутренних конституционных споров.(kas.de) В украинском же дискурсе американская внутриполитическая турбулентность считывается как хронический риск: любая смена настроений в Вашингтоне может привести к заморозке помощи или попытке принудить Киев к переговорам на условиях, далеких от украинских целей.

В итоге складывается парадоксальная картина. Германия, формально один из самых близких союзников США, всё больше говорит о необходимости «страховаться» от американской непредсказуемости, наращивая собственную военную мощь, но при этом продолжает умолять Вашингтон не разрушать трансатлантический каркас. Россия, называя Америку «постоянной угрозой», одновременно видит в ослаблении и раздробленности американской политики шанс для укрепления собственных позиций и расширения «не‑западных» центров силы.(reddit.com) Украина же, находящаяся в буквальном смысле между этими двумя полюсами, вынуждена надеяться на то, что даже поляризованная, перегруженная войнами и конфликтами Америка останется достаточно сильной и заинтересованной, чтобы не позволить Москве навязать свой мир.

Американская роль в мире, отражённая в зеркалах Берлина, Москвы и Киева, сегодня выглядит одновременно гипертрофированной и подтачиваемой изнутри. Для Германии США по‑прежнему незаменимы, но уже не безальтернативны; для России — главный противник, но противник уставший, ошибающийся и потому, в российском представлении, уязвимый; для Украины — жизненно важный союзник, на настроение которого приходится равняться каждый день. Война в Иране, вывод войск из Германии, попытки Трампа регулировать ход войны в Украине краткими «перемириями» — всё это звенья одной цепи: Америка остаётся центром мировой политики, но чем активнее она действует, тем настойчивее остальные пытаются приспособиться к мысли, что однажды ей может надоесть держать всё это на своих плечах.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Россия, Бразилия и Индия на перекрёстке решений Вашингтона

В разные точки планеты последние недели приходят новости из Вашингтона: атаки США и Израиля по Ирану, непростые манёвры вокруг торговли российской нефтью, визит президента США в Пекин и попытка перезапуска отношений с Китаем, давление на партнёров по санкциям и одновременно – поиск сделок в сфере торговли и технологий. Россия, Бразилия и Индия реагируют на это очень по‑разному, но несколько тем явно «сквозят» во всех трёх странах: страх перед неконтролируемой эскалацией на Ближнем Востоке, усталость от санкционной политики США, попытка выстроить собственный манёвр между Вашингтоном и Пекином и дискуссия о том, насколько вообще надёжны и предсказуемы Соединённые Штаты как партнёр.

Первый крупный узел обсуждений – американско‑израильский удар по Ирану 28 февраля 2026 года, который для многих стал символом непредсказуемости Вашингтона. В Бразилии крупные СМИ прямо пишут, что «a guerra no Irã paralisa a reaproximação de Lula com Trump e trava negociações comerciais» – война в Иране парализует попытку Лулы и Трампа к перезагрузке и фактически замораживает торговые переговоры. В аналитическом материале для UOL подчёркивается, что после попытки разрядки – на фоне снятия части тарифов и сигналов диалога – один американский удар по Ирану «перевернул страницу» международной системы, вернув на стол старый вопрос: можно ли строить долгосрочные планы, если каждая новая администрация в Вашингтоне кардинально меняет курс? (noticias.uol.com.br)

В индийских дебатах Иранская война обсуждается прежде всего через призму энергетики и морских маршрутов. Блокирование или частичная блокировка Ормузского пролива, через который идёт значительная часть нефти в Азию, воспринимается как удар по «стратегической автономии» Индии, которая привыкла маневрировать между поставщиками, в том числе Ираном и Россией. Индийские эксперты в экономических изданиях напоминают, что Нью‑Дели десятилетиями стремился сохранять доступ к иранской нефти, даже под американскими санкциями, и теперь вынужден – под давлением Вашингтона и из‑за рисков в Персидском заливе – ещё плотнее привязываться к саудовской и американской нефти и СПГ. Аналитики и в Индии, и на Западе отмечают, что столь жёсткие удары США и Израиля по Ирану подталкивают Индию к ещё более осторожной, «многоходовой» дипломатии в регионе, включая попытки выступать посредником, но с серьёзно урезанным собственным манёвром. (fortune.com)

В России тот же конфликт в Иране вписывается в давно сложившийся нарратив о «агрессивной американской гегемонии». Официальный и околовластный экспертный дискурс подчёркивает, что удары США и Израиля без мандата Совбеза ООН – продолжение линии на «односторонние силовые акции», от Югославии и Ирака до Сирии. Публикации в журналах, близких к МИДу, трактуют ситуацию одновременно как угрозу и как окно возможностей: с одной стороны, нестабильность в Ормузском проливе и на Ближнем Востоке бьёт по мировым рынкам нефти и, значит, по России; с другой – усиливает ценность российских маршрутов, включая арктические и иранско‑российские альтернативы привычным путям. В этом контексте российские аналитики прямо пишут о том, что любые односторонние удары США лишь ускоряют формирование «антигегемонистского блока» Москвы, Пекина и Тегерана. (ru.wikipedia.org)

Вторая сквозная тема – американская санкционная политика, прежде всего в отношении российской нефти и вторичных покупателей. США в последние дни позволили истечь одному из ключевых санкционных послаблений, упростивших ряд сделок с российской нефтью, несмотря на и без того напряжённый рынок, где предложение сжато войной в Иране и рисками для судоходства. При этом ранее обсуждалось и обратное – возможность продления части послаблений под давлением стран‑импортёров, включая Индию и Индонезию, опасавшихся нового скачка цен. (theguardian.com)

В Индии этот вопрос почти автоматически превращается в дискуссию о праве страны покупать российскую нефть «со скидкой». На экономических и политических площадках активно цитируют западные сообщения о том, что Нью‑Дели вместе с Джакартой лоббировал продление определённых исключений в санкционном режиме, аргументируя это необходимостью сдерживать цены на топливо внутри страны. В соцсетях и на форумах индийцы язвят: «Can't even buy oil from Russia unless Trump agrees» – «даже нефть у России купить нельзя, если Трамп не разрешит», подчёркивая зависимость от решений вашингтонской администрации, при том что официальный курс Индии – «стратегическая автономия». Одни комментаторы видят в этом иллюстрацию того, что Индия, несмотря на свой рост и гордую риторику, всё ещё встроена в американские архитектуры санкций и финансов; другие, напротив, считают, что умение «выбивать исключения» у Вашингтона – признак растущего веса страны. (fortune.com)

В Бразилии же санкционная тематика окрашена в более личные тона. Здесь помнят, как ещё в 2025 году США ударили по Бразилии тарифами до 50 % на целый ряд товаров и даже ввели санкции по «закону Магнитского» в отношении судьи Верховного суда Александре де Мораиса. В бразильской прессе и экспертных колонках это преподносится как пример того, что санкции Вашингтона могут быть направлены не только против «традиционных врагов», но и против крупных демократий Глобального Юга, если их внутренняя политика, борьба с дезинформацией или регулирование платформ не совпадают с предпочтениями американской администрации. Именно поэтому нынешние попытки Лулы выстроить более прагматичные отношения с Трампом воспринимаются сквозь призму «перемирия, которое может быть разорвано в любой момент» – одной подписью под новым пакетом тарифов. (bol.uol.com.br)

Россия, оказавшаяся под наиболее жёсткими санкциями, обсуждает американскую санкционную политику как фон, ставший «новой нормой». Российские официальные лица и медиа преподносят любой сигнал о смягчении или продлении исключений как доказательство цинизма Вашингтона: «когда выгодно – дают лазейки, когда нужно – душат до конца». В экспертных журналах МГИМО и МИД, анализирующих политику администрации Трампа‑2, подчёркивается, что даже формальные уступки России в нефтяной сфере всегда будут подчинены интересам США в Иране, Китае и внутренней американской политике, а не каким‑либо «объективным экономическим критериям». Отсюда популярный в России вывод: полагаться на то, что США «поведут себя рационально» – опасная иллюзия, нужно исходить из сценария постоянного давления и строить альтернативную финансовую и логистическую инфраструктуру. (theguardian.com)

Третий крупный сюжет – резкое оживление американо‑китайского диалога и его возможные последствия. В Индии пристально анализируют состоявшийся после девятилетнего перерыва визит президента США в Китай. Индийские аналитические центры, такие как Drishti IAS, отмечают, что новая «стратегическая разрядка» между Вашингтоном и Пекином может перераспределить баланс сил в Азии, потеснив Индию на периферию, если та не сможет предложить США и регионам собственную ясную повестку. Один из индийских экспертов, комментируя итоги саммита, пишет, что «двухполярная сделка США и Китая напрямую бросает вызов индийскому видению демократического и децентрализованного мирового порядка» и что Вашингтон по‑прежнему не нашёл для Индии такого места в своей глобальной стратегии, которое удовлетворило бы её амбиции и чувство национального достоинства. (drishtiias.com)

Эта тревога усиливается на фоне сложного состояния американо‑индийских отношений. С одной стороны, в Вашингтоне продолжают говорить о «инфлекционной точке» партнёрства, о необходимости «второго по значимости» союза после НАТО, о совместных проектах в сфере оборонных технологий, полупроводников и зелёной энергетики. С другой – индийские комментаторы указывают, что, несмотря на историческое Временное торговое соглашение, подписанное в феврале 2026 года, многие тарифные и визовые проблемы остаются нерешёнными, а политика США в отношении Пакистана, России и ещё ряд чувствительных тем регулярно вызывает раздражение в Нью‑Дели. (nationpress.com)

В России американо‑китайское сближение воспринимается сквозь более мрачную оптику. С одной стороны, в Москве традиционно опасаются любой сделки между Вашингтоном и Пекином «через голову» России, опасаясь, что Москва окажется предметом торга в переговорах двух сверхдержав. С другой – визит Трампа в Пекин, за которым последовал визит Путина, западные и российские аналитики трактуют как демонстрацию того, что настоящим центром тяжести мировой политики становится Пекин, а США и Россия в каком‑то смысле выступают уже «просителями» в отношениях с Китаем. В российской прессе и экспертном сообществе разгорается дискуссия: стоит ли воспринимать возможную американо‑китайскую разрядку как угрозу, или же она создаёт пространство для манёвра Москвы, позволяя ей играть на противоречиях двух гигантов. (washingtonpost.com)

В Бразилии Китай и США фигурируют прежде всего в экономических дискуссиях. Для бразильских агроэкспортёров и промышленников главный вопрос – не идеология, а доступ к рынкам. Если Вашингтон и Пекин сумеют договориться о взаимных тарифах и стандартах, Бразилия рискует оказаться в положении «третьего лишнего», сужающегося пространства для манёвра между двумя крупнейшими рынками мира. В то же время Lula да Силва стремится позиционировать страну как одну из опор «глобального Юга», что заставляет бразильскую прессу постоянно сравнивать его курс с индийским: и там, и там звучит слово «автономия», но Индия гораздо глубже встроена в американские оборонные и технологические цепочки, тогда как Бразилия остаётся главным образом аграрно‑сырьевым партнёром Китая и всё более конфликтным партнёром США. (bol.uol.com.br)

Четвёртый, более тонкий, но не менее важный мотив – вопрос надёжности и предсказуемости США как партнёра. Социальные опросы и дискуссии в интернете фиксируют любопытную картину: по данным глобального опроса «Global Pulse 2026», проведённого в почти сотне стран, Соединённые Штаты часто воспринимаются как одна из ключевых угроз мировой безопасности – не только в традиционно критически настроенных странах, но и, например, на Тайване, где опасаются, что резкая смена курса в Вашингтоне может спровоцировать Китай на рискованные шаги. В обсуждениях на международных форумах пользователи из Бразилии замечают, что, несмотря на заключение тех или иных сделок, политика США относительно их страны за пару лет способна пройти путь от дружеской риторики до санкций против министров и обратно. (reddit.com)

В Индии же к этой теме примешивается собственный опыт: от разочарований эпохи «санкций за ядерные испытания» до e‑uphoria вокруг «крупнейшего в мире партнёрства демократий» и обратно к осторожному скепсису. Индийские стратеги, публикации которых сегодня активно цитируют местные медиа, напоминают, что риторика в Вашингтоне может развернуться очень быстро – в зависимости от внутриполитической конъюнктуры, отношения к Китаю или смены администрации. Отсюда идея, что Индия должна строить свою политику так, будто США – важный, но не гарантированный партнёр, и одновременно держать каналы с Россией, Ираном и Китаем. (drishtiias.com)

В России вопрос доверия к США в публичном дискурсе фактически уже закрыт – доминирует установка, что американская политика по определению враждебна и изменится только при глубокой трансформации самой американской системы. Однако на более профессиональных площадках – в академических журналах, экспертных клубах – идёт более нюансированная дискуссия: до какой степени Россия может (и должна) использовать внутриамериканские противоречия и колебания между «националистическим изоляционизмом» и «интервенционистским глобализмом», чтобы снижать риски для себя. При этом почти все собеседники сходятся в одном: любые договорённости с Вашингтоном должны быть либо юридически максимально жёстко зафиксированы и поддержаны другими центрами силы, либо изначально рассматриваться как временные и условные. (interaffairs.ru)

Наконец, во всех трёх странах заметно, как обсуждение США всё чаще происходит не в логике «любим/ненавидим Америку», а через призму более сложной мозаики: где‑то США воспринимаются как нужный технологический и военный партнёр (Индия), где‑то – как потенциальный рынок и источник инвестиций, но одновременно источник торговых войн (Бразилия), где‑то – как главный стратегический противник и одновременно системообразующий игрок, без которого не решить ни один крупный кризис (Россия). При этом во всех трёх обществах растёт понимание, что мир уже не сводится к простой оси «Вашингтон – остальной мир»: в игру вошёл Пекин, Москва, Дели, Тегеран, а сами Соединённые Штаты всё чаще вынуждены реагировать, а не задавать правила.

Парадоксально, но общий мотив в Москве, Бразилиа и Нью‑Дели звучит почти одинаково: «Мы хотим иметь дело с Америкой, но не хотим, чтобы наша судьба зависела только от её решений». Российские аналитики говорят о необходимости строить «антигегемонистскую архитектуру», бразильские – о расширении пространства для самостоятельной внешней торговли и региональной интеграции, индийские – о «многовекторной стратегической автономии». В итоге Соединённые Штаты оказываются в положении страны, на которую по‑прежнему смотрят – но уже не как на «единственный центр силы», а как на одного из нескольких тяжеловесов, чьи шаги внимательно взвешивают и с которыми всё реже готовы связывать своё будущее без оговорок и страховок.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Китай, Германия и Израиль о новой внешней политике США

Вокруг Соединённых Штатов снова сгущается плотное кольцо интерпретаций, страхов и надежд. Поводом стали сразу несколько шагов Вашингтона: высокопрофильный визит Дональда Трампа в Китай и попытка «перезапуска» отношений с Пекином, превращение НАТО в более жёсткий инструмент давления на союзников, а также продолжение силовой линии на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. В Китае, Германии и Израиле эти события обсуждают не как набор несвязанных эпизодов, а как проявление новой‑старой американской стратегии, с которой придётся жить в ближайшие годы.

Центральным узлом стал недавний саммит Трамп–Си в Пекине. В аналитике западных центров его называют попыткой «управлять, а не решать» американо‑китайское соперничество: речь идёт не о примирении, а о выстраивании временного, хрупкого равновесия, где каждая сторона признаёт необходимость сдержек и противовесов, не отказываясь от борьбы за превосходство (chathamhouse.org). Китайские источники подают ту же картину совсем иначе — как шаг к «конструктивной стратегической стабильности» и доказательство того, что США вынуждены учитывать красные линии Пекина. Влиятельный аналитический центр Фуданьского университета описывает визит Трампа как событие, которое в США само по себе стало предметом внутрипартийного спора: республиканцы делают акцент на «сильной сделке» и экономической выгоде, демократы же опасаются чрезмерных уступок по чипам, Тайваню и координации с союзниками ради краткосрочных политических дивидендов (fddi.fudan.edu.cn). Эта внутренняя американская дилемма — торговля против долгосрочного стратегического давления — в Китае трактуется как симптом того, что Вашингтон уже не может проводить непротиворечивую жёсткую линию на всех фронтах одновременно.

Китайская дискуссия вокруг США сегодня имеет два ключевых слоя. Первый — официально‑академический, где тон задают «народная дипломатия» и крупные государственные медиа. Риторика здесь подчёркнуто взвешенная, но сквозь неё проступает уверенность: Соединённые Штаты вошли в эпоху структурной слабости и вынуждены эрратично «выходить из групп» — покидать международные организации и соглашения, чтобы сохранить пространство для односторонних действий. Китайские материалы ссылаются на то, как в последние годы Вашингтон покидал UNESCO и ряд других механизмов сотрудничества, за что его критикуют как «неответственную державу», привыкшую перекраивать правила под себя, когда они перестают устраивать (zh.wikipedia.org). Второй слой — аналитика и публицистика, где визит Трампа в Китай описывают уже более прямолинейно: как дипломатическую победу Пекина, сумевшего использовать одновременную вовлечённость США в войну с Ираном и давление на Венесуэлу, чтобы усилить свои переговорные позиции. В китайской интерпретации Иранская война 2026 года и американские удары по Венесуэле — это не просто эпизоды региональной политики, а иллюстрация опасного «перерастяжения» американской мощи, открывающего окно возможностей для Китая на собственных перифериях (zh.wikipedia.org).

При этом официальные СМИ в Пекине активно конструируют альтернативный глобальный нарратив, в котором США — источник нестабильности и фрагментации мирового порядка, тогда как Китай предлагает предсказуемость. Пересказывая недавнюю речь бывшего главы Банка Англии Марка Карни на Всемирном экономическом форуме 2026 года, китайские издания подчёркивают его тезис о том, что сменяемые курса Вашингтона создают «разломы» в глобальной архитектуре, толкая средние и малые державы к плотному взаимодействию между собой, чтобы защитить собственные интересы (zh.wikipedia.org). В такой конструкции Америка — «неуправляемый фактор», а КНР — главный бенефициар новых коалиций, от Азии до Латинской Америки.

Немецкий разговор о США звучит иначе, но исходная тревога схожа. Там меньше уверенности и больше растерянности. В центре полемики — отношение Вашингтона к НАТО и Европе. Аналитики Европейского центра Карнеги пишут о том, что Трамп превращает альянс в «инструмент принуждения», когда речь идёт не только о требованиях поднять оборонные расходы, но и о фактическом использовании угрозы сокращения американских гарантий как рычага в торговых и промышленных конфликтах с ЕС (carnegieendowment.org). Для немецкого истеблишмента и экспертного сообщества это болезненный поворот: в течение десятилетий НАТО рассматривали как «общественное благо» безопасности, а не двусторонний контракт, который можно пересматривать в зависимости от баланса платежей и тарифов.

Отсюда в Германии рождается дуалистический взгляд на США. С одной стороны, Америка по‑прежнему рассматривается как незаменимый гарант безопасности, особенно на фоне войны в Украине и напряжённости с Россией. С другой — усиливается понимание, что Вашингтон может использовать эту зависимость как средство для достижения экономических целей. Немецкие комментаторы сравнивают нынешний момент с эпохой Трампа‑1, но подчёркивают, что сегодня Европа объективно слабее: энергетический кризис, трансформация промышленности и конкуренция с США за зелёные субсидии делают Берлин более уязвимым к американскому давлению, чем пять–семь лет назад. Отсюда растущие призывы к «европейской стратегической автономии», которые в немецкой риторике уже не звучат как антиамериканский лозунг, а как страховка на случай очередного резкого разворота в Вашингтоне.

Интересно, что немецкие и китайские комментарии в чём‑то сходятся: и там, и там США описывают как державу, утратившую прежнюю предсказуемость. Но если в Пекине из этого делают вывод о скором формировании «пост‑американского» порядка, в Берлине пока скорее говорят о необходимости учиться жить с «капризным, но незаменимым партнёром». Для Германии США — всё ещё центр, вокруг которого выстраивается её внешняя и оборонная политика. Для Китая — важный соперник, но не единственный полюс.

Израильская дискуссия об Америке идёт под иным углом: через призму зависимости. Израильские аналитические центры и комментаторы рассматривают текущую линию Вашингтона как сочетание жёсткой глобальной конфронтации с Китаем и почти безусловной поддержки Израиля в области безопасности. В одном из недавних обзоров о «втором сроке Трампа» подчёркивается, что США стремятся одновременно ограничить технологическую зависимость от китайских цепочек поставок и укрепить партнёрства на Ближнем Востоке, в том числе с Израилем, в контексте борьбы с иранским влиянием и терроризмом (misgavins.org). Для израильского истеблишмента это создаёт «редкое окно возможностей»: Вашингтон готов закрывать глаза на многие спорные шаги Иерусалима, пока видит в нём опорный пункт в борьбе против Ирана и джихадистских группировок.

Но на уровне общественного обсуждения в Израиле всё ещё сложнее. В популярных дискуссиях на ивритских платформах проходит нервная линия: «Америка — наш главный щит, и именно поэтому самое страшное — его потерять». Пользователи обсуждают опросы, по которым после 7 октября симпатии к Израилю в США заметно упали и среди молодых республиканцев, и среди демократов, а около 80 % самих израильтян боятся ослабления американской поддержки. В этих разговорах сквозит понимание, что, если США действительно «повернутся спиной», европейским странам будет гораздо легче вводить санкции и дистанцироваться от Израиля, не опасаясь удара со стороны Вашингтона (reddit.com).

Парадоксальным образом, израильская и немецкая оптики перекликаются: и там, и там Америка — это не столько абстрактный гегемон, сколько система гарантий, без которой обнажаются структурные слабости собственных государств. Но если в Германии обсуждают, как ограничить эту зависимость, не потеряв те гарантии, в Израиле основной страх — что Америка сама, под давлением внутренних расколов, решит их свернуть. В этом контексте даже традиционно проамериканские голоса стали всерьёз говорить о том, что Израилю нужно хотя бы частично диверсифицировать внешнеполитические связи — с Индией, некоторыми арабскими государствами и, осторожно, с Китаем — чтобы снизить уязвимость к американскому электоральному маятнику.

На стыке всех трёх национальных разговоров проступают общие темы, которые редко так ясно видны, если следить только за американской прессой. Первая — усталость от непредсказуемости. Карни называет это «разломами» в миропорядке (zh.wikipedia.org); китайские авторы говорят о «хаотичном одностороннем подходе» США, немцы — о превращении НАТО в «инструмент шантажа», израильтяне — о том, что их страна стала всего лишь фигурой в войне культур между республиканцами и демократами. Везде проходит мысль: Америка остаётся колоссом, но больше не тем, на чьё слово можно безоговорочно опереться на десятилетия вперёд.

Вторая общая линия — попытка превратить американскую нестабильность в ресурс. Китай строит вокруг этого целую позитивную программу: «если США вынимают кирпичи из старой архитектуры, мы предлагаем новую, более инклюзивную» — от инициативы «сообщества единой судьбы» до масштабных инфраструктурных проектов с Восточной и Юго‑Восточной Азией. Немецкий истеблишмент говорит: если Америка всё равно ставит интересы своей промышленности выше союзнической солидарности, Европе нужно выстраивать собственную промышленную политику, а не просто адаптироваться к американским нормам. В Израиле часть экспертного сообщества видит шанс в том, чтобы стать для Вашингтона не только «чистым получателем безопасности», но и активным партнёром в сфере технологий, разведки и региональной дипломатии — иначе говоря, сделать разрыв более дорогостоящим для самих США.

Третья — осознание, что «деамериканизация» мира, о которой любят говорить в Пекине, на практике идёт не так, как её рисуют идеологи. Китайская картина будущего — это смена гегемона и переход к многоцентричному миру, где США лишь один из игроков. Немецкая и израильская — это скорее история о перекалибровке: никто всерьёз не верит, что в обозримом будущем можно полностью заменить американское военное присутствие или финансовую мощь. Именно поэтому в обоих обществах споры идут не о том, «нужна ли нам Америка», а о том, какую цену допустимо платить за сохранение отношений в их нынешнем виде.

Соединённые Штаты в этом зеркальном зале выглядят уже не той уверенной сверхдержавой, которой привыкли видеть себя сами американцы, а сложной, противоречивой страной, внутренние конфликты и выборы которой напрямую определяют безопасность дальних регионов. Для Китая это окно возможностей и одновременно источник рисков: радикальный поворот Вашингтона может обрушить рынки и цепочки, на которых держится и китайский рост. Для Германии — болезненный урок о том, что внешнюю политику нельзя целиком аутсорсить за океан. Для Израиля — напоминание, что ставка на одного покровителя, пусть и самого могущественного, всегда чревата.

Тот, кто сегодня внимательно читает китайские, немецкие и израильские тексты о США, видит: мир уже живёт в эпоху, когда обсуждать «Америку» можно только во множественном числе — как совокупность несовпадающих лиц, интересов и стратегий. И именно это многообразие образов США, а не абстрактные кривые ВВП или военные бюджеты, всё чаще будет определять, какой будет глобальная политика в ближайшее десятилетие.

❮ ❯

Как мир читает Вашингтон: Саудовская Аравия, Индия и Австралия о новой фазе американской...

Дискуссии о роли США в мире снова вышли на первый план – но если смотреть не из Вашингтона, а из Эр‑Рияда, Нью‑Дели или Канберры, картина оказывается совсем не такой, как в самих Соединённых Штатах. Обострение войны США и Израиля против Ирана, неопределённый исход переговоров, встреча Дональда Трампа с Си Цзиньпином в Пекине, давление Вашингтона по линиям безопасности, ИИ и полупроводников – всё это сплетается в разных странах в свой собственный рассказ о том, чем Америка сегодня является для мира: угрозой, гарантом, партнёром или источником нестабильности.

Саудовские и более broadly арабские медиа смотрят на текущий кризис через призму войны с Ираном и безопасности энергорынков. Индийские – через противоречивое сочетание стратегического партнёрства с США и американской критики внутренней политики Дели. В Австралии фокус смещён в сторону долгосрочной оборонной стратегии, китайского фактора и зависимости от США в сфере технологий и безопасности. При этом темы часто пересекаются: Иран, Китай, технологии, а за всем этим – вопрос, насколько Вашингтон вообще ещё способен вести аккуратную, предсказуемую внешнюю политику.

Главная «сквозная» ось обсуждений – это новая ступень американско‑иранской войны, начавшейся в феврале 2026 года при активном участии Израиля. В арабской прессе её разбирают почти как внутреннюю региональную драму, где США играют роль внешнего, но определяющего актёра. Саудийская «Окааз» в свежем материале описывает ситуацию как момент, когда «переговоры США и Ирана вошли в решающую стадию» и одновременно подчёркивает, что Дональд Трамп сохраняет на столе сценарий «масштабного удара», несмотря на объявленную отсрочку уже практически готовой атаки. Газета подробно пересказывает условия, которые выдвигает Вашингтон, включая письменные гарантии отказа Тегерана от ядерного оружия, и встречные требования Ирана – признание его права на обогащение урана, снятие санкций, вывод американских войск из региона и компенсации за ущерб от войны. Такая детализация переговорных позиций показывает, что для саудийской аудитории важен не столько идеологический аспект, сколько практическая архитектура региональной безопасности, где любое американское решение мгновенно отзывается на границах королевства и в ценах на нефть. Именно поэтому, анализируя отсроченный удар, авторы «Окааз» подчёркивают двойственность Трампа: он говорит о готовности к договорённости, но демонстративно не убирает военную опцию со стола, тем самым оставляя регион в подвешенном состоянии.

Похожий мотив неопределённости и усталости от американско‑иранского противостояния звучит и в более идеологически окрашенных арабских комментариях. Иорданское издание «Аль‑Баляд» в своей оценке «войны Трампа» называет американские действия «тактическим успехом» без стратегического результата и подводит читателя к выводу, что главной и неизменной приоритетной связкой для Вашингтона остаётся союз с Израилем – вплоть до формулировки о том, что «американская Америка» в регионе действует через «колонию»‑посредника. Этот ракурс принципиально отличается от риторики в США, где союз с Израилем подаётся как естественное следствие общих ценностей: для авторов в Аммане это инструмент, позволяющий Америке проецировать силу на Ближнем Востоке, часто в ущерб арабским интересам. Вывод редакции, обращённый уже не только к саудийской или иорданской аудитории, но и шире к арабскому миру, заключается в том, что опора на США как на гарант безопасности приносит региону «вред вместо защиты» и что арабские государства обладают достаточными ресурсами – географией, нефтью и газом, капиталом и рынками – чтобы выстраивать собственную коллективную систему безопасности и альянсов, вместо того чтобы бесконечно встраиваться в американские схемы.

Египетские комментаторы, обсуждая ту же войну, добавляют ещё один штрих: страх перед тем, что уступки США Ирану ради выхода из конфликта подорвут остатки американской гегемонии. В одной из колонок на египетском портале автор проводит прямую параллель между нынешним кризисом и Суэцкой войной 1956 года, после которой влияние Британии и Франции окончательно пошло на убыль. Логика здесь проста: если Вашингтон будет вынужден «проглотить» иранские условия, сохранив при этом военную мощь Тегерана, то для многих региональных столиц это станет сигналом к тому, что «империя США» исторически исчерпывает себя, как когда‑то колониальные державы. Но при этом признаётся и другая опасность: Иран, «слишком твёрдый, чтобы его сломать, и слишком опасный, чтобы его оставлять без сдержек», может использовать сохранённую мощь для дальнейшей региональной экспансии. Таким образом, американская военная линия в отношении Тегерана критикуется с двух сторон одновременно: за то, что она разрушительна и для региона, и для авторитета США, и за то, что её возможное сворачивание способно привести к новой волне нестабильности.

Саудийские комментаторы здесь занимают более прагматичную и менее идеологизированную позицию, чем их коллеги в Аммане или Каире. Для них главный вопрос – не моральная оценка американской политики, а то, приведут ли нынешние переговоры Вашингтона и Тегерана к устойчивому балансу, который снизит риск ударов по инфраструктуре в Персидском заливе и скачков цен на энергоносители. Своеобразный «скептический прагматизм» саудийских текстов контрастирует с более жёсткими выводами издания «Аль‑Баляд», где под влиянием палестинского вопроса и критики израильской операции в Ливане звучит тезис о том, что «само присутствие США в нашем регионе приносит арабскому миру вред, а не защиту» и что ответом на это должны стать арабская консолидация и самостоятельные многосторонние союзы.

В Индии же американские действия на Ближнем Востоке почти не обсуждаются в мейнстриме: там повестка США идёт по двум другим рельсам – партнёрство и давление. С одной стороны, свежие материалы об американо‑индийском саммите в Вашингтоне подчёркивают, что отношения двух стран находятся на «точке перегиба» или «переломном моменте», когда одновременно сохраняется двухпартийный консенсус в США по поводу углубления оборонного и технологического сотрудничества и звучат тревоги о нарастающих трениях. Индийские дипломаты на таких площадках говорят в первую очередь не о ценностях, а о возможностях: посол Индии в США подчёркивает роль индийской диаспоры как «фундаментальной опоры» партнёрства, а парламентарии и эксперты говорят о ключевых направлениях – от оборонной индустрии до цепочек поставок технологий.

С другой стороны, в соседних странах и части индийских англоязычных дискуссий заметно, насколько болезненно воспринимается критика внутренней политики Индии из Вашингтона. Недавний отчёт американской комиссии по международной религиозной свободе, вновь рекомендовавшей Госдепу отнести Индию к «странам, вызывающим особую озабоченность» из‑за «систематических и грубых нарушений свободы вероисповедания», вызвал оживлённые споры в пакистанской и индийской прессе. Пакистанская «Business Recorder» увидела в этом сигнал того, «насколько далеко крупнейшая демократия мира отошла от своих декларируемых светских идеалов» и обратила внимание на «капитуляцию ключевых институтов, включая судебную систему». Для индийской аудитории подобные отчёты становятся напоминанием о «тёмной стороне» партнёрства с США: те же самые американские структуры, которые называют Индию оплотом демократии в Азии и ключевым противовесом Китаю, в следующем абзаце могут жёстко критиковать её по вопросам прав религиозных меньшинств.

Эта двойственность проявилась и на недавнем саммите India AI Impact в Нью‑Дели, где Индия позиционировала себя как восходящую «ИИ‑державу» глобального Юга. По сообщениям индийских и международных изданий, премьер‑министр Нарендра Моди использовал площадку, чтобы заявить о глобальных амбициях страны, тогда как американская делегация, по оценке ряда аналитиков, приехала в столицу с повесткой, ориентированной скорее на «доминирование», чем на сотрудничество, представляя развитие ИИ как ещё один фронт геополитической гонки с Китаем. Такое восприятие усиливает в индийском дискурсе старый вопрос: будет ли США относиться к Индии как к равноправному стратегическому партнёру или же видеть в ней лишь инструмент в более широкой конфронтации с Пекином.

Австралийская картина заметно отличается и по тону, и по горизонту планирования. Там обсуждение США встроено в куда более широкую дискуссию о том, к чему вообще готовится страна в ближайшие десятилетия. Опубликованная в апреле 2026 года Национальная оборонная стратегия Австралии задаёт амбициозную цель поднять военные расходы до трёх процентов ВВП к 2033 году, расставляя акценты на дальнобойных ударах, противоракетной обороне и беспилотных системах. В документе Вашингтон не всегда фигурирует напрямую, но присутствует как подразумеваемый центр сетки союзов – от AUKUS и двусторонних соглашений до активно обсуждаемой инициативы по «Паксу Силика», то есть выстраиванию нового режима безопасности вокруг глобальной полупроводниковой индустрии.

Один из аналитических центров в Вашингтоне, описывая Pax Silica Declaration, прямо отмечает, что эта инициатива, формализованная в январе 2026 года, объединяет США, Великобританию, Австралию, Японию, Индию, страны Залива и ряд европейских государств в сеть, где безопасность цепочек поставок чипов объявляется компонентом геополитической борьбы за лидерство в ИИ. Для австралийских экспертов это двоякая история. С одной стороны, участие Канберры в такого рода архитектуре воспринимается как способ повысить стратегический вес страны и укрепить её технологический суверенитет в критически важных областях. С другой – критики указывают, что подобная «чиповая блоковая дисциплина» ещё сильнее привязывает Австралию к американской внешней политике в Азиатско‑Тихоокеанском регионе, оставляя всё меньше пространства для самостоятельного маневра, особенно в отношениях с Китаем, который остаётся важнейшим торговым партнёром.

В комментариях к новой оборонной стратегии и связанным с ней программам австралийские обозреватели часто отсылают к тому, что Вашингтон сам переживает период турбулентности в отношениях с союзниками, что подрывает его переговорные позиции перед Пекином. Британский аналитический центр Chatham House, разбирая результаты встречи Дональда Трампа с Си Цзиньпином в Пекине, прямо пишет о том, что жёсткое обращение Трампа с традиционными союзниками ослабило его позиции на переговорах и позволило Китаю пользоваться большей экономической связностью с партнёрами США и уменьшением многосторонних структур, призванных сдерживать Пекин. В этом контексте австралийская дискуссия балансирует между признанием того, что без США её собственная стратегия «сдерживания посредством отказа» вряд ли реализуема, и растущим беспокойством из‑за того, что именно американская внутренняя политика и резкие зигзаги Белого дома могут превратить региональную безопасность в заложника внутриполитической борьбы в США.

Общий для всех трёх стран мотив – ощущение, что США всё чаще ведут политику «давления и максимальных рычагов», не всегда имея в виду ясную и реалистичную конечную цель. Египетский эксперт по международным отношениям Исмаил Турки в интервью каирскому изданию метко описывает американский подход как «переговоры под давлением»: Вашингтон, особенно при Трампе, совмещает экономические санкции, военную эскалацию и дипломатические сигналы, но противоположная сторона – будь то Иран или Китай – сама обладает серьёзными рычагами, включая контроль над жизненно важными морскими коридорами или роль в глобальных цепочках поставок. В результате стратегия «максимального давления» не приводит к окончательному решению, но затягивает конфликт, множит непредсказуемость и создаёт для союзников США пояса риска, которые им приходится управлять самостоятельно.

В Индии аналогичный мотив преломляется через повестку прав человека и демократии. Там часть комментаторов указывает на то, что американские заявления о религиозной свободе и правах меньшинств, адресованные Нью‑Дели, звучат особенно резко на фоне готовности Вашингтона закрывать глаза на подобные вопросы при работе с авторитарными союзниками на Ближнем Востоке или в Юго‑Восточной Азии. Pakistan‑based «Business Recorder», комментируя доклад американской комиссии по религиозной свободе в отношении Индии, использует его как аргумент против претензий Дели на роль «образцовой демократии» и как пример того, что США могут в любой момент превратить ценностную повестку в рычаг давления на партнёра. Для индийской аудитории подобные тексты, хотя и исходят из соперничающей страны, дополнительно поднимают вопрос: насколько совместимы долгосрочные национальные проекты Индии и её стремление к роли «ведущей державы глобального Юга» с глубокой интеграцией в американскую стратегию сдерживания Китая и контроля над ИИ‑технологиями.

Австралийцы, в свою очередь, обсуждая американский курс в Азии, часто смотрят не только на Китай, но и на Тайвань и на растущую взаимозависимость США и Тайваня в сфере производства чипов. Вашингтонские аналитические центры в своих оценках опасности военного конфликта вокруг Тайваня отмечают, что Соединённые Штаты «не в полной мере готовы к затяжной войне», указывая на нехватку целого ряда ключевых систем – от беспилотных подводных аппаратов до дальнобойных ракет и современных средств ПВО. В австралийской дискуссии это воспринимается как дополнительный аргумент в пользу ускоренного наращивания собственных возможностей: если даже США признают дефицит ресурсов и перегруженность обязательствами, союзникам нельзя рассчитывать только на американскую «зонтик‑безопасность». Но параллельно идёт и обратный разговор: участие в сетях AUKUS, Pax Silica и региональных оборонных инициативах означает, что в случае кризиса в Тайваньском проливе Австралия окажется втянутой в конфликт, масштабы которого заранее трудно оценить.

На этом фоне особенно интересно выглядят отличия в том, как в разных странах говорят о будущем американского лидерства. В арабской прессе нередко звучит идея, что нынешняя конфронтация с Ираном и поддержка Израиля ускоряют «исторический закат» американской гегемонии и открывают окно возможностей для формирования более автономной региональной архитектуры с опорой на арабские ресурсы и новые форматы сотрудничества – от Организации исламского сотрудничества до усиления роли ОПЕК+ в глобальной политике. Индийские же комментаторы, особенно те, кто ориентирован на экономику и технологии, пока склонны рассматривать США как незаменимого партнёра и источник капитала, доступа к рынкам и научно‑технического обмена, но всё чаще ставят вопрос о том, как не превратиться в младшего партнёра в отношениях, где повестка безопасности и технологий пишется в Вашингтоне. В Австралии тон более сдержанный: там по‑прежнему видят в США основного гаранта регионального баланса, но одновременно всерьёз обсуждают сценарии, при которых страна должна будет действовать более автономно, если внутренние потрясения в Америке или затяжной конфликт с Китаем ослабят её реальную способность выполнять союзнические обязательства.

Если свести эти разнородные голоса вместе, получается довольно трезвый и местами жёсткий взгляд на Соединённые Штаты – такой, который редко слышен в самих США. Для ближневосточных авторов Америка всё чаще выступает в роли внешнего игрока, чьи интервенции и войны создают больше нестабильности, чем защиты, и чья верность союзникам определяется не общими ценностями, а логикой обслуживания израильских интересов и контроля над энергетическими потоками. Для Индии США – и стратегический якорь, и источник потенциального вмешательства во внутреннюю политику, и партнёр по ИИ и технологиям, который ещё не решил, готов ли он действительно делиться властью. Для Австралии Вашингтон остаётся необходимым, но уже не достаточным элементом безопасности: Канберра смотрит в будущее, в котором ей придётся одновременно усиливать оборону, вписываться в американские технологические и военные блоки и при этом искать способы минимизировать зависимость от политических колебаний в США.

Именно в этой мозаике перспектив и проявляется главная особенность нынешнего момента: США по‑прежнему остаются центральной опорой международной системы, но всё больше стран – от Эр‑Рияда до Нью‑Дели и Канберры – обсуждают Вашингтон не как несомненный «центр мира», а как сложного, противоречивого и не всегда надёжного партнёра, вокруг которого нужно строить собственные подстраховки и альтернативы.

❮ ❯

Между войной, Китаем и чипами: как Украина, Южная Корея и Япония сегодня смотрят на США

Взгляд на Соединённые Штаты из Киева, Сеула и Токио весной 2026 года – это уже не привычный сюжет о «мировом лидере», а многоуровневая смесь надежды, раздражения и холодного расчёта. Для Украины Америка – это всё ещё главный источник оружия и политического веса в войне, но и партнер, который может отвлечься на Иран или Китай. Для Южной Кореи США – гарант безопасности, одновременно усиливающий давление: Вашингтон требует большего вклада Сеула в сдерживание Северной Кореи и передачу оперативного контроля над армией. Для Японии образ Америки всё больше проходит через призму американо-китайского соперничества и «чокпоинтов» в полупроводниках и энергетике: Токио внимательно считывает, не превращается ли «лидерство» США в источник стратегической нестабильности. Именно эти три темы – Украина, Иран и Ближний Восток, а также новая конфигурация отношений США–Китай – сейчас определяют, как в трёх странах обсуждают Вашингтон.

Первый крупный блок – война в Украине и более широкий кризис европейской и ближневосточной безопасности, где США выступают и как военная опора, и как архитектор нестабильности. В самой Украине в последние недели тон публичных заявлений о Вашингтоне заметно нервный. Владимир Зеленский в интервью CNN, пересказанном украинскими и пророссийскими медиа, прямо призывает Вашингтон «не забывать об Украине», признавая, что внимание США смещено к войне с Ираном. Он говорит о необходимости «оставаться в фокусе США» и упрекает американскую сторону в том, что одни и те же переговорщики ведут одновременно трек по Ирану и по Украине, что в Киеве воспринимают как симптом перегруженности и усталости Вашингтона от украинского досье.(eadaily.com)

Украинские комментаторы, ориентированные на прозападную аудиторию, с тревогой читают новости о задержках в реализации уже одобренных пакетов помощи: статья Митча Макконнелла в Washington Post, где он обвиняет Пентагон в «торможении» поставок, цитируется в украинской прессе как редкий сигнал, что часть американского истеблишмента всё ещё готова «толкать систему» ради Киева.(washingtonpost.com) На уровне аналитики, особенно в экспертных колонках, бросается в глаза переход от риторики «Украина может победить с помощью Запада» к более прагматичному: «Украина может удержаться и не проиграть, если США и Европа сохранят уровень помощи». В материале, опубликованном на сайте центра Джорджа Буша, западные и украинские авторы подчёркивают, что без «фронтлоадинга» американских систем ПВО Россия сохранит возможность массированных ударов по энергетике, и это постепенно подрывает общественную устойчивость в Украине.(bushcenter.org)

На этом фоне очень чувствительно воспринимается временное трёхдневное перемирие, объявленное Дональдом Трампом с 9 по 11 мая: в украинском дискурсе это выглядит неоднозначно. С одной стороны, передышка воспринимается как спасительная для инфраструктуры после крупнейших ракетно-дроновых атак апреля. С другой – эксперты опасаются, что подобные «жесты» Трампа укрепляют его имидж посредника, контролирующего украинскую повестку, а не союзника, действующего в интересах Киева.(ru.wikipedia.org)

Отдельная болезненная тема для украинских обсуждений США – обвинения Трампа в адрес Киева во вмешательстве во внутреннюю политику США и перераспределении американских средств. Русскоязычные и украинские соцсети активно пересказывают и обсуждают рассекреченный отчёт американской разведки о якобы обсуждавшемся украинскими чиновниками плане направить сотни миллионов долларов из «зелёных» программ USAID на финансирование кампании Джо Байдена и Демократической партии. В украинском публичном поле это чаще интерпретируется как часть внутриполитической борьбы в США, но одновременно – как сигнал опасности: любой новый скандал может быть использован Вашингтоном как предлог «устать» от Украины.(reddit.com)

К этому добавляется общий фон: американские удары и развёртывание сил на Ближнем Востоке и война с Ираном. Украинские колумнисты проводят прямые параллели: как только внимание Вашингтона смещается на Тегеран, ускоряются российские атаки на украинские города. В русском и украинском сегментах экспертных сайтов цитируются западные оценки: развёртывание американских сил в регионе в 2026 году вызывают страх в Иране, что удар США может спровоцировать внутренние волнения и смену режима. Для Киева здесь главный вопрос – выдержит ли Вашингтон ресурсно и политически одновременную поддержку Украины и военную конфронтацию с Ираном.(ru.wikipedia.org)

Второй крупный сюжет, где одновременно задействованы и Южная Корея, и Япония, – это поворот США к Азии, в первую очередь через призму соперничества с Китаем и ожиданий к союзникам. В Сеуле последние дни обсуждают заявления главы аппарата национальной безопасности при президентской администрации о том, что переговоры с Вашингтоном по срокам передачи оперативного контроля над южнокорейскими войсками (OPCON) «идут в позитивном ключе» и что «существует основание для оптимизма» по поводу скорого соглашения. Южнокорейские издания подчёркивают: Вашингтон, с одной стороны, подталкивает Сеул к «самодостаточной обороне», а с другой – открыто декларирует, что основная ответственность за сдерживание Северной Кореи должна лежать на Южной Корее.(koreajoongangdaily.joins.com)

В аналитических колонках южнокорейской прессы это подаётся как двойственное послание. С одной стороны, усиление «суверенной обороны» воспринимается как естественное взросление союзника. С другой – звучит обеспокоенность, что США, перегруженные Украиной и Ираном, в долгосрочной перспективе могут стремиться сократить свои реальные обязательства на Корейском полуострове, переложив издержки на Сеул. Колумнисты предупреждают: если OPCON будет передан на фоне того, что Вашингтон фактически декларирует «ваша первичная ответственность – ваш регион», то южнокорейскому обществу предстоит болезненный выбор между стратегической автономией и сохранением глубокой зависимости от американского ядерного зонтика.

Эта линия продолжается и в другом измерении – отношениях США с КНДР и Китаем. Сеульская пресса подробно цитирует официальные заявления Вашингтона, где Северная Корея всё ещё значится угрозой, но в новой конфигурации американской стратегии уже стоит лишь на четвёртом месте после Китая, России и Ирана. Для южнокорейских аналитиков это важный символ: интерес США к региону определяется всё больше не корейским вопросом, а глобальным соперничеством с Пекином и борьбой с Тегераном.(en.sedaily.com)

В Японии же разговор о США в последние недели почти неизбежно упирается в треугольник «Америка–Китай–полупроводники». Комментарий в The Japan Times, посвящённый «чокпоинтам» в глобальной цепочке поставок чипов, прямо говорит: технологическое соперничество США и Китая всё больше сводится к контролю над несколькими критическими узлами – литографией, передовым производством, специализированным оборудованием. Японские аналитики подчеркивают, что и Токио, и Сеул, и Тайбэй оказываются под растущим давлением Вашингтона: США хотят, чтобы союзники помогали «зажимать» Китай, при этом сами американские компании стремятся использовать эту архитектуру в свою пользу.(japantimes.co.jp)

В аналитической записке Японского исследовательского института о недавнем визите Трампа в Пекин встречается характерная формулировка: саммит продемонстрировал, что Вашингтон и Пекин стремятся «управлять потолком конфликта», при этом ключевые, болезненные решения откладываются до осеннего визита китайского лидера в Вашингтон. Автор, эксперт по международной политике Наоюки Фукуда, отмечает: это была «инсценированная стабильность», где стороны договариваются не о решении разногласий, а о том, как отсрочить их взрыв. Для японской аудитории здесь важен скрытый посыл: пока США и Китай играют в управляемую конфронтацию, Токио остаётся на линии фронта – как по военной линии, так и по экономике, включая энергообеспечение и поставки газа и нефти, которые уже страдают из-за иранского кризиса.(jri.co.jp)

В японских экспертных журналах появляется и более широкий, философский взгляд на роль США. Бывший вашингтонский корреспондент крупных японских СМИ, ныне профессор Мэйдзи, в своей серии «Ветер из Америки» пишет, что 2026 год подтверждает переход к миру «G2» – фактической двусторонней архитектуре США–Китай, в которой остальные игроки вынуждены маневрировать между двумя центрами силы. Для Японии, отмечает он, это означает необходимость одновременно углублять союз с Вашингтоном и развивать собственную «самостоятельную и самозащитную» линию, чтобы не оказаться простым придатком американской стратегии.(joi.or.jp)

Третий важный пласт – внутренняя политика США и имидж Вашингтона как международного игрока, который видят из Киева, Сеула и Токио. Украинская элита болезненно отслеживает колебания американского Конгресса и раскол вокруг военных полномочий президента в связи с Ираном. Обсуждение в Конгрессе возможной резолюции по Закону о военных полномочиях, которая могла бы ограничить полномочия Трампа на удары по Ирану, украинские аналитики рассматривают как индикатор того, насколько устойчива поддержка Украины: если часть республиканцев и демократов захочет «обуздать» Белый дом на Ближнем Востоке, это может непреднамеренно привести и к пересмотру объёмов военных обязательств в Восточной Европе.(ru.wikipedia.org)

Южнокорейские издания, особенно консервативные, с интересом и иногда иронией пишут о том, как американский Конгресс и медиа критикуют Трампа за якобы «слишком мягкую» позицию по Китаю. Материалы таких изданий, как The Wire China или Los Angeles Times, с их обвинениями, что Трамп «ослабил свою позицию ещё до приземления в Пекине», пересказываются как пример того, что даже внутри США нет единства, как именно вести «большую игру» с КНР. Для южнокорейской аудитории это повод задуматься: если Вашингтон колеблется между жёсткостью и сделками с Пекином, можно ли полностью опираться на американскую линию в управлении рисками на полуострове.(thewirechina.com)

В Японии, напротив, внутренние метания США чаще воспринимают через призму институциональной устойчивости. Отдельные японские аналитики напоминают, что при всей драматичности нынешней эпохи американские институты всё ещё могут корректировать внешнеполитический курс – через Конгресс, суды, давление экспертных сообществ. Но одновременно в японских текстах всё чаще звучит тезис, что Вашингтон уже не способен – и не желает – быть бесспорным «лидером свободного мира». В статье в National Committee on American Foreign Policy о «якорении» американо-японского союза говорится, что для сохранения устойчивости регионального порядка Токио должен играть более активную политическую роль, а не только полагаться на американский военный зонтик.(ncafp.org)

И, наконец, важная общая линия, объединяющая Украину, Южную Корею и Японию, – это чувство, что США одновременно незаменимы и всё менее предсказуемы. В Киеве боятся американской «усталости» и отвлечения на Иран и Китай, но понимают, что без Вашингтона – ни достаточного ПВО, ни серьёзных шансов на переговоры с Москвой на хоть сколько‑нибудь приемлемых условиях. В Сеуле растёт тревога, что под лозунгами «самодостаточной обороны» и «первичной ответственности» США готовятся переложить на союзников всё больше затрат, сохраняя за собой политический контроль и право финального слова в вопросах войны и мира. В Токио с наибольшей холодностью говорят о «инсценированной стабильности» американо-китайских саммитов: Япония видит, что две сверхдержавы пытаются управлять конфликтом, но не спешат решать структурные противоречия, и именно союзники оказываются первыми заложниками любого сбоя в этом управлении.

Локальные голоса в трёх странах добавляют к этому набору общих мотивов свои интонации. Зеленский, призывающий не забывать об Украине; южнокорейские чиновники, осторожно говорящие об «оптимизме» по срокам передачи OPCON, но в закрытых брифингах предупреждающие о нагрузке на оборонный бюджет; японские экономисты, подробно разбирающие сценарии «полупроводниковой блокады» Китая по инициативе Вашингтона – все они рисуют весьма трезвый портрет США. Это уже не романтизированный образ «гегемона», а большой, тяжёлый, внутренне противоречивый партнёр, с которым нельзя ни расстаться, ни просто довериться без оговорок.

Именно поэтому в последние месяцы в Киеве, Сеуле и Токио всё чаще звучат слова об «самодостаточной обороне», «стратегической автономии» и «диверсификации» – при том что ни одна из трёх стран всерьёз не ставит под вопрос фундаментальные союзы с США. Америку всё ещё воспринимают как центрального актора в их безопасности и экономике, но уже не как надёжный «якорь» стабильности, а как источник и защиты, и новых рисков одновременно.

❮ ❯

Мир сквозь призму Вашингтона: как Австралия, Китай и Франция сегодня спорят об Америке

Когда смотришь на США изнутри, кажется, что весь мир крутится вокруг американских выборов, Верховного суда, очередного торгового конфликта или военной операции. Но стоит выйти за пределы американского медиаполя — и становится ясно: в других странах Америка стала одновременно необходимым партнёром, источником риска и объектом растущего раздражения. В Австралии спорят, не тянет ли союз с США страну в ненужные войны. В Китае обсуждают Вашингтон прежде всего как эпицентр тарифной и технологической блокады. Во Франции Америка превращается в кейс о том, как одна сверхдержава может сдвинуть весь мировой торговый и правовой порядок — и сама оказаться подсудимой.

Несмотря на различия, три темы уверенно всплывают во всех трёх странах: агрессивная торгово-тарифная политика США, милитаризация и войны (прежде всего против Ирана), и состояние американской демократии под руководством Дональда Трампа. На этих трёх сюжетах и строится сегодняшнее зарубежное восприятие Америки.

Первый крупный блок — тарифы, суды и «экономический национализм по‑американски». Во Франции тема США сегодня почти автоматически переходит в обсуждение «оружия пошлин». Франкоязычные медиа подробно разбирают историю: Трамп декларировал торговлю «национальной чрезвычайной ситуацией», опираясь на закон IEEPA, и ввёл масштабные «взаимные» тарифы на почти всех партнёров, включая европейцев. Затем Верховный суд США признал, что этот закон не даёт президенту права единолично конструировать тарифный режим, тем самым аннулировав значительную часть пошлин. Французские издания вроде Euronews и Europe 1 описывают это как «пощёчину» президенту и уникальную ситуацию, когда глобальная торговая архитектура буквально зависит от толкования американского конституционного права: решения Верховного суда мгновенно перекраивают мировые потоки товаров и денег.(fr.euronews.com)

Но, подчёркивают французские комментаторы, история на этом не закончилась: лишившись одного инструмента, Белый дом тут же переключился на другой — раздел 122 Закона о торговле 1974 года, вводя новый «временный» единый глобальный тариф сначала в 10 %, а затем в 15 %. Радиостанция RTL в аналитическом материале с говорящим заголовком «Единый и универсальный 15‑процентный тариф» подробно объясняет, что эта схема парадоксальным образом сейчас даже относительно благоприятна для Китая и Бразилии, но бьёт по европейским экспортёрам, включая французских.(leparisien.fr)

Именно отсюда французская оптика: США — это не просто партнёр или конкурент, а государство, которое превратило тарифы в многоцелевое оружие, при этом само же оказалось связано собственными конституционными и международными обязательствами. В одном из французских экономических обзоров подчёркивают, что новая «тарифная шоковая волна» повышает среднюю внешнюю пошлину США до уровней, невиданных десятилетиями, резко усиливая риск глобальной рецессии.(economic-research.bnpparibas.com)

Во второй плоскости — взгляд Пекина. В китайском медиапространстве США практически исчезли как абстрактный «Запад» и превратились в конкретного «тарифного агрессора». Здесь не рассуждают об институциональных ограничителях американской власти — наоборот, подчеркивают, насколько произвольно Вашингтон обращается с инструментами тарифов и санкций. Китайские официальные и полуускоренные медиа описывают американскую политику как «关税大棒» — «большую дубинку тарифов», которую США размахивают в одиночку, ломая сложившийся торговый порядок и превращаясь в «глобальный источник риска».(chinanews.com.cn)

Характерна статья на портале China.com.cn, где недавнее решение США о масштабных налоговых вычетах и восстановлении части незаконных пошлин на сотни миллиардов долларов называют не жестом доброй воли, а «перепаковкой протекционизма»: смысл в том, что Вашингтон изначально взвинтил тарифы, заставил мир под них подстроиться, а теперь перераспределяет потоки в пользу своих импортёров и корпораций. Автор с иронией замечает, что даже потенциальные возвраты пошлин в первую очередь окажутся на счетах американских компаний, а не иностранных экспортёров, для которых бюрократический доступ к этим деньгам почти заблокирован.(china.com.cn)

Ещё жёстче звучат китайские тексты о «对等关税» — американских «взаимных тарифах», формально обоснованных заботой о справедливости. Учёные из китайских университетов разбирают: под лозунгом «равенства» США на деле навязывают миру режим одностороннего диктата, где «равной» объявляется только та система, в которой все играют по правилам Вашингтона. В аналитическом материале Восточно‑Китайского педагогического университета указывают, что запуск глобальных «взаимных тарифов» спровоцировал цепную реакцию: страны ищут обходные рынки, заключают новые соглашения, а авторитет США как архитектора свободной торговли стремительно тает.(icft.ecnu.edu.cn)

Важная деталь китайской дискуссии — попытка показать, что Пекин научился жить с американскими пошлинами. В материалах госмедиа подчёркивается, что средние тарифные ставки США на китайский импорт остаются на уровне 40–42 %, а ответные меры Китая — около 32–34 %. При этом аналитики убеждают внутреннюю аудиторию, что торговля не «обнулилась», а перестраивается: Китай наращивает связи с Азией, Европой, Глобальным Югом и способен выдержать длительную «тарифную осаду».(cn.tradingview.com)

Австралия смотрит на американские тарифы иначе — через призму уязвимости среднего экспортёра. Здесь основная тревога в том, что каждая новая американская «глобальная пошлина» автоматически затрагивает и австралийские товары — от вина до технологий. Австралийские комментаторы в ABC и других медиа подробно объясняют, как решение Верховного суда США, формально внутреннее, может привести к историческим возвратам пошлин импортёрам, одновременно создавая ещё одну волну неопределённости для всех, кто завязан на американский рынок.(abc.net.au)

Замыкая этот блок, можно сказать: и Франция, и Китай, и Австралия видят в США страну, которая одновременно ломает и создаёт правила глобальной торговли. В Париже упор делается на правовую «шизофрению» системы: президент вводит, суды отменяют, юристы по всему миру держат руку на пульсе. В Пекине — на идеологическую односторонность и «эгоистичный протекционизм». В Канберре — на нестабильность, которая бьёт по менее мощным партнёрам, зависящим от доступа к рынку США.

Вторая большая тема — войны и союзники: от Персидского залива до южной части Тихого океана. Для Австралии вопрос США сегодня — это прежде всего вопрос войны с Ираном и растущей военной интеграции. С 2026 года там развернулась острая дискуссия: до какой степени союз с Вашингтоном автоматически втягивает страну в американские военные кампании. Статья в Guardian Australia с характерным вопросом в заголовке: «Не будет ли Австралия втянута в войну, становясь всё более интегрированной в американскую военную машину?» — описывает новый уровень зависимости: миллиарды вложений в базу Тиндал в Северной территории, чтобы принимать американские бомбардировщики, способные нести ядерное оружие.(theguardian.com)

Бывший австралийский дипломат Лахлан Стрэхэн в той же публикации замечает, что ключевые союзники США были «держимы в неведении» относительно конкретных планов Вашингтона по ударам по Ирану, даже когда американская дипломатия уже усиливала «канонерскую дипломатию» у берегов страны. Это для австралийской аудитории болезненный момент: страна платит за союз не только деньгами и размещением баз, но и потенциальным участием в войне, не будучи полноценным субъектом обсуждения.(theguardian.com)

Американские действия в Ормузском проливе и война с Ираном обострили этот конфликт. Когда Трамп публично упрекнул союзников — включая Австралию — за «недостаточную» поддержку в средиземноморском и ближневосточном театрах, австралийские СМИ воспринили это не как обычный твит, а как симптом гораздо более серьёзного сдвига: Вашингтон переходит к логике «кто не с нами — тот против нас», даже по отношению к старейшим партнёрам. ABC цитирует жёсткое заявление президента США о том, что его страна «не нуждается в помощи никого», но всё равно требует символического участия союзников, чтобы легитимировать операции.(abc.net.au)

На этом фоне внутри Австралии усиливается лагерь тех, кто предлагает «пересмотреть альянс» с «крайне непредсказуемыми» США. В сетевых дискуссиях активно цитируются бывшие министры и эксперты, утверждающие, что страна утратила независимую внешнюю политику, а реальная альтернатива — либо резко увеличивать собственные оборонные расходы, либо смириться с ролью «послушного младшего партнёра» в любой американской кампании, от Персидского залива до западной части Тихого океана.(reddit.com)

Китай, естественно, смотрит на военную активность США через призму окружения и сдерживания. В китайском дискурсе война с Ираном и другие американские интервенции используются как аргумент: Вашингтон остаётся государством, склонным решать политические противоречия силой, а разговоры о «международном праве» и «порядке, основанном на правилах» — лишь риторическая оболочка, скрывающая право сильного. Когда американские удары по Ирану и вмешательство в Венесуэле обсуждаются в международной прессе, китайские аналитики с интересом фиксируют разрыв между риторикой союзников США и реальной готовностью поддерживать эти действия. Они отмечают, что даже в Европе и Австралии растёт лагерь тех, кто видит в Вашингтоне уже не гаранта, а источник дестабилизации.(en.wikipedia.org)

Французский взгляд в этом сюжете несколько тоньше. Франция по‑прежнему видит США как незаменимого партнёра внутри НАТО и в ряде кризисов, но при этом всё чаще говорит о необходимости «европейского суверенитета», чтобы не зависеть от американских zigzag‑ов. Комментарии французских политиков и экспертов сводятся к тому, что Европа не может позволить себе быть просто театром для американско‑иранских или американско‑китайских конфликтов. В экономических и политических обзорах французского Минфина и крупных банков подчёркивается: споры о тарифах и санкциях — это оборотная сторона более глубокой дилеммы: где проходит граница между союзнической солидарностью и национальными интересами Франции и ЕС.(tresor.economie.gouv.fr)

Третий, и, возможно, самый эмоционально заряженный пласт — восприятие самой американской демократии и личности Трампа. Здесь Австралия — почти идеальное зеркало. Как пишет аналитик ABC, Трамп стал в австралийской политике «политическим криптонитом»: ни одна из двух главных партий не хочет ассоциироваться с ним слишком тесно, потому что он токсичен для среднего избирателя, но разорвать или даже серьёзно ослабить союз с США они тоже не готовы.(abc.net.au)

В статье «Доверие Австралии к Америке Трампа испарилось. Что должно случиться, чтобы союз треснул?» описывается любопытный когнитивный раскол: для политического класса вера в альянс остаётся почти религией, тогда как общественное мнение быстро меняется. Бывший руководитель влиятельного аналитического центра Майкл Фуллиллаве в своей речи «Присутствуя при разрушении» утверждает, что переизбрание Трампа закрепило ощущение «невозвратности к норме» в самих США, а значит, и привычный порядок, на котором держался австралийский мир, уходит в прошлое.(theguardian.com)

Социологические данные только усиливают это впечатление. Опросы показывают, что большинство австралийцев считает Трампа большей угрозой мировой безопасности, чем Владимира Путина или Си Цзиньпина, а значительная доля выступает за более независимую внешнюю политику, даже ценой охлаждения с США. Один из опросов Австралийского института, широко обсуждавшийся в прессе и соцсетях, показал: особенно женщины чувствуют себя менее защищёнными после избрания Трампа, а не более.(australianelectionstudy.org)

При этом важно подчеркнуть: даже самые резкие критики Трампа в Австралии и Франции подчёркивают, что их проблема — не с Америкой как таковой, а с траекторией, по которой движется её демократия. Влиятельные авторы сравнивают нынешние США с «заразным» демократическим кризисом, который экспортирует политический радикализм и поляризацию во все страны, культурно и информационно связанные с Америкой. Австралийский обозреватель в ABC говорит о «раке политического экстремизма», который продолжает подтачивать американскую систему, и признаёт, что австралийцы «с тревогой смотрят через Тихий океан» на состояние демократии в стране, от которой они зависят.(abc.net.au)

Китайский взгляд на американскую демократию, наоборот, менее трагичен и более инструментален. В официальном и проправительственном дискурсе кризисы в США — от нападений на Капитолий до политического насилия и судебных войн — используются как аргумент против универсальности западной модели. Месседж весьма прозрачен: «Посмотрите, как работает их демократия — хаос, популизм, бесконечные выборы, внешняя политика, подчинённая внутриполитическим шоу. Разве это то, чему стоит следовать?» Китайские авторы с явным удовлетворением цитируют западные и американские источники, критикующие тарифные войны Трампа как удар по самим же американским потребителям и союзникам, чтобы показать: даже внутри США растёт сомнение в собственной модели лидерства.(world.gmw.cn)

Французская публикация, наоборот, часто проводит параллели между американским и европейским популизмом: Трамп становится своеобразным «лакмусом» для дискуссий о радикальных правых и левопопулистах уже в самой Европе. В редакционных колонках Le Monde и других крупных медиа американская политическая драма используется как предупреждение: если европейские общества допустят подобный уровень поляризации, их институты окажутся под таким же давлением. При этом французские аналитики, в отличие от китайских, не утверждают, что модель США исчерпала себя окончательно; скорее, они говорят о затянувшемся кризисе зрелой демократии, способной, но пока не желающей адаптироваться к новой реальности.

Все три сюжета — тарифы, войны и кризис демократии — сложным образом переплетаются. Для Австралии эти темы сходятся в одном вопросе: насколько безопасно продолжать делать ставку на союз с США, если Вашингтон одновременно втягивает союзников в спорные войны, дёргает мировую торговлю «тарифным шоком» и демонстрирует политическую нестабильность у себя дома. Для Китая всё сводится к противостоянию с гегемоном, который, несмотря на свои внутренние проблемы, по‑прежнему способен наносить масштабный ущерб экономике соперников; значит, Пекину нужно ускорять «декуплинг» и укреплять альтернативные центры силы. Для Франции и шире Европы США становятся примером и предупреждением: они необходимый партнёр, но больше не тот безусловный «якорь стабильности», каким были в послевоенную эпоху.

Самое неожиданное, пожалуй, в том, что при всей критике, раздражении и страхах ни Австралия, ни Китай, ни Франция не строят мира без США. Австралийские политики, даже самые скептичные, признают: разрыв альянса был бы стратегическим самоубийством. Китайские тексты, клеймя «тарифную дубинку», одновременно показывают, насколько сильно Пекин всё ещё завязан на американский рынок и долларовую систему. Французские экономисты, подсчитывая убытки от американских пошлин, в каждом анализе оговариваются: европейская экономика слишком глубоко интегрирована с американской, чтобы позволить себе резкий «развод».

В этом и заключается нынешний парадокс восприятия США: Америка сегодня — объект критики, страха, расчёта и всё ещё неизбежной зависимости. В Канберре спорят о том, как не быть втянутыми в чужую войну и при этом не потерять защитника. В Пекине ищут способ превратить «американский риск» в стимул для собственной модернизации. В Париже расчёты иронично и трезво напоминают: в мире, где одно решение Верховного суда США способно запустить возврат сотен миллиардов долларов пошлин и переразметить торговые маршруты, игнорировать Вашингтон нельзя, как бы ни хотелось. Именно поэтому обсуждение Америки в Австралии, Китае и Франции — не просто набор реакций на новости из Вашингтона; это, по сути, размышление о собственном будущем в мире, где США остаются слишком велики, чтобы их любить, и слишком важны, чтобы от них уйти.

❮ ❯

Как мир видит Америку сейчас: война с Ираном, Ормуз и тень Трампа

Вокруг Соединённых Штатов вновь сгущается плотное информационное облако – от Парижа до Тель‑Авива и Эр‑Рияда. Центральная ось почти всех дискуссий одна и та же: война США и Израиля с Ираном, начатая 28 февраля 2026 года, и кризис в Ормузском проливе, где сходятся интересы Вашингтона, Тегерана, Иерусалима, Эр‑Рияда, Пекина и европейских столиц. На этом фоне Дональд Трамп, вернувшийся в Белый дом и одновременно ведущий масштабную кампанию за «жёсткую победу» над Ираном, стал главным объектом комментариев и тревог. Во Франции спорят о стратегической близорукости и рисках для Европы, в Израиле — о цене американской поддержки и расширяющемся разрыве интересов, в Саудовской Аравии — о том, как использовать американскую мощь и одновременно не оказаться её заложником.

Первый крупный блок дискуссий — сама американо‑иранская война и её внутреннюю логику. Французская пресса и эксперты особенно фокусируются на том, что война 2026 года не возникла в вакууме: это кульминация эскалации после израильско‑иранских ударов 2025 года и американских бомбардировок ядерных объектов Ирана, которые Тегеран воспринял как подтверждение общего плана Вашингтона и Иерусалима по ослаблению режима. Во французских аналитических материалах война уже описывается как «гuerre américano‑iranienne de 2026», с чёткой фиксацией: США и Израиль совместно начали масштабные удары по Ирану в конце февраля, заявленной целью которых было «уничтожение военных возможностей и предотвращение создания ядерного оружия», но стратегический горизонт остаётся туманным — от сдерживания до фактической смены режима.(fr.wikipedia.org)

В арабской прессе тон иной: здесь войну описывают как «беспрецедентную эскалацию», где Вашингтон одновременно декларирует, что «Иран разгромлен военным образом» и «операция выполнена на 70–75%», но явно готов «вернуться и закончить начатое». В интервью арабским СМИ Трамп уверяет, что США могут «уничтожить оставшуюся военную инфраструктуру Ирана за двое суток», а использование бомб B‑2 девять месяцев назад, по его словам, уже лишило Тегеран возможности получить ядерное оружие в обозримом будущем.(cairo24.com) Такое сочетание победных рапортов и угроз новой эскалации арабские комментаторы нередко называют «рекламным» или «пропагандистским» — неслучайно один из заголовков на «Аль‑Джазире» цитирует фразу Трампа о том, что передача иранского обогащённого урана США имела бы «пропагандистские» цели.(aljazeera.net)

В Израиле же войну и роль США рассматривают сквозь призму национальной безопасности и сосуществования с Ираном «после Трампа». Израильские аналитики обращают внимание, что с одной стороны, американское военное превосходство обеспечило «тактические успехи» против иранской инфраструктуры, с другой — не сняло фундаментальной угрозы и даже усилило зависимость Иерусалима от стратегических расчётов Вашингтона. Бывший советник по нацбезопасности США Джейк Салливан, уже выступая не как чиновник, а как комментатор, прямо говорит о «стратегическом тупике» американской линии в отношении Ирана и о том, что «разрыв между Вашингтоном и Тель‑Авивом растёт».(elbalad.news) В израильских медиа и экспертных обзорах это подхватывается: да, США обеспечивают военную «зонтичную» защиту, но их долгосрочные цели — от ядерной сделки до возможной смены режима в Тегеране — не всегда совпадают с израильским видением постоянного сдерживания.

Второй, тесно связанный пласт — кризис в Ормузском проливе и энергетика. В Европе и особенно во Франции Ормуз рассматривают как стратегический нерв мировой экономики, где каждая американская эскалация автоматически трансформируется в рост цен на нефть, инфляционные ожидания и социальное недовольство. Французские и общеевропейские обзоры подчёркивают: блокировка или даже частичное нарушение судоходства через Ормуз уже вызвали серьёзный скачок цен на нефть и рост доходностей американских казначейских облигаций, поскольку рынки закладывают более высокое ожидание инфляции и менее дружелюбную траекторию ставок ФРС.(il.investing.com) Таким образом, американское решение «наказать Иран» и одновременно «защитить свободу навигации» воспринимается в Париже не только как ближневосточный сюжет, но и как непосредственная угроза европейскому экономическому восстановлению.

Из Саудовской Аравии картина выглядит двояко. Официальный и полуофициальный дискурс, представленный, например, в саудовской газете «Ока́з» и на телеканале «Аль‑Хадас», подчёркивает: меры Вашингтона в Ормузе и против Ирана в целом соответствуют давним опасениям Эр‑Рияда. Трамп в интервью Fox News, которое охотно цитируют саудовские издания, называет иранское руководство «сумасшедшими», предупреждает, что оно применит ядерное оружие против Израиля, Ближнего Востока, Европы и даже самих США, если получит его, и настаивает: Иран должен заключить соглашение, иначе «время истекает». Одновременно он подчёркивает, что США стремятся «открыть пролив ради всех стран региона».(okaz.com.sa) Для саудийской аудитории это подаётся как подтверждение того, что Вашингтон наконец выстраивает линию жёсткого сдерживания и не повторяет «ошибки мягкости» прежних администраций.

Но в саудийском сегменте соцсетей, например на форуме r/SaudiForSaudis, тон значительно более скептический и тревожный. Пользователи обсуждают заявления Трампа о «самых мощных бомбардировках в истории Ближнего Востока» по иранскому острову Харг и его предупреждение, что если Иран серьёзно перекроет поток нефти через Ормуз, его «ударят в двадцать раз сильнее, чем до сих пор».(reddit.com) Это подкрепляется популярным аргументом: да, Саудовская Аравия выигрывает от ослабления Ирана, но тотальный военный разгром и последующий хаос на другом берегу Залива может быть не менее опасен для королевства, чем сильная, но сдерживаемая Исламская Республика. В комментариях мелькает мысль о том, что Трамп недооценивает длительность и цену «войны истощения», в то время как региональные игроки, включая Эр‑Рияд, готовятся к долгой борьбе, а не к «быстрой победе за один день», о которой он периодически говорит.

В Израиле тема Ормуза вплетается в более широкий разговор о связи военной кампании с экономикой и зависимостью от США. Израильские финансовые аналитики отмечают, что скачок цен на нефть, вызванный заявлениями Трампа о том, что его «терпение по отношению к Ирану подходит к концу», мгновенно отражается на доходностях американских облигаций и глобальных инфляционных ожиданиях.(il.investing.com) В израильских деловых медиа это читается так: Вашингтон может позволить себе агрессивную игру на Ближнем Востоке, даже если это расшатывает мировые рынки, тогда как Израиль едва ли способен выдержать сочетание затяжной войны на нескольких фронтах и ухудшения финансовых условий в глобальной экономике. В обсуждениях в израильском Reddit‑сегменте пользователи прямо говорят: «Если бы не США, мы до сих пор воевали бы в Газе с заложниками в туннелях… Но одновременно от США зависит и то, насколько мы вообще можем эскалировать».(reddit.com)

Третий крупный сюжет, через который Франция, Израиль и Саудовская Аравия переосмысливают американскую роль, — сама фигура Трампа и стиль американской внешней политики. Во французских обзорах, в том числе в пересказах арабских и европейских газет, подчёркивается внутренняя противоречивость его линии: с одной стороны, он грозит тотальным уничтожением и обещает «историческую трансформацию Ирана», где режим либо «управляемо трансформируется», либо «катастрофически рухнет», с другой — неоднократно говорит, что США «не будут долго воевать» и стремятся как можно скорее «уйти из Ирана», поставив к власти «людей, способных управлять страной хорошо».(arabic.euronews.com) Для французской аудитории это напоминает сплав риторики времён войны в Ираке с инстинктом «America First», когда смена режима декларируется, но реальной стратегии постконфликтного управления, по мнению комментаторов, у Вашингтона нет.

В израильской дискуссии к этому добавляется ещё один слой: насколько надёжна американская стратегия, если она во многом зависит от персонального стиля Трампа и его политических расчётов. Часть израильских экспертов замечает, что США в 2026 году во многом повторяют сценарий «тактических успехов без стратегической победы», знакомый по иракской кампании: об этом, кстати, пишет и «Уолл‑стрит джёрнэл», чьи выводы цитирует иорданское издание Jfranews, говоря, что США добились серьёзных тактических выгод за счёт военного превосходства, но не достигли долгосрочных стратегических целей войны с Ираном.(jfranews.com.jo) При этом в израильском общественном мнении, судя по дискуссиям, нарастает двусмысленное отношение: с одной стороны, Трампа многие по‑прежнему воспринимают как «самого дружественного президента» за его безусловную поддержку в прошлом, с другой — растёт понимание, что зависимость от настроений одного человека в Вашингтоне делает израильскую стратегию уязвимой.

Саудовская перспектива на Трампа и США ещё более прагматична и цинична. В арабских аналитических статьях, например на турецком портале TurkPress, посвящённых его визиту в Китай, говорится, что война с Ираном «ослабила руку Трампа за столом переговоров с Пекином, несмотря на всю его риторику о разгроме Ирана».(turkpress.co) Это важная деталь для саудийских стратегов: если американская антииранская кампания одновременно усиливает зависимость США от китайского рынка и усложняет их глобальное соперничество с Пекином, то пространство манёвра Эр‑Рияда как партнёра и Вашингтона, и Пекина расширяется. В саудийских онлайн‑дискуссиях это трансформируется в простое, но ёмкое наблюдение: «Америка не воюет только против Ирана; она одновременно переоценивает и недооценивает и собственную силу, и силу Китая», как образно сформулировала одна эмиратская газета, рассуждая о том, как обе сверхдержавы «преувеличивают свою мощь, игнорируя уязвимости».(emaratalyoum.com)

Четвёртое важное сквозное измерение — морально‑политическая легитимность американских действий и их последствия для международных норм. Во Франции и шире в Европе растёт тревога: убийство иранского верховного лидера в результате совместной американско‑израильской операции и массированные удары по военной и гражданской инфраструктуре, о которых подробно пишут и западные, и ближневосточные издания, поднимают старый вопрос о селективности применения международного права.(fr.wikipedia.org) Французские колумнисты обращают внимание, что каждый новый случай одностороннего применения силы Соединёнными Штатами, даже если он направлен против «проблемного режима», подрывает способность Запада апеллировать к нормам права в других кризисах — от Украины до Тайваня.

В арабской прессе это звучит ещё жёстче. В египетской «Аль‑Масри аль‑Яум» войну описывают как возвращение «барабанов войны» на Ближний Восток, где Вашингтон под предлогом «защиты международной энергетической безопасности» фактически реализует более широкий проект силового управления регионом, а иранцы, в свою очередь, апеллируют к международному праву, обвиняя США и Израиль в «агрессии» и благодарят Ватикан за «нравственную позицию» по их интерпретации.(almasryalyoum.com) Иорданские и палестинские комментаторы идут ещё дальше, утверждая, что война показала: «присутствие США в нашем регионе приносит вред, а не защиту», и что арабским странам пора строить безопасность на собственной геополитике, энергии, финансовых возможностях, а не на американских базах.(jfranews.com.jo)

В Израиле же обсуждение легитимности американского вмешательства тесно связано с собственной внутриполитической повесткой — от отношения к палестинцам до насилия поселенцев. В израильском Reddit‑сообществе развернулась подробная дискуссия о том, как давление США по поводу насилия радикальных поселенцев на Западном берегу вынуждает правительство к непопулярным шагам, а также о том, насколько глубоко вмешательство Вашингтона пронизывает израильскую политику. Один из комментаторов замечает: «На Западе уверены на 100%, что Израиль и Нетаньяху управляют американской ближневосточной политикой, а не наоборот» — иронично переворачивая популярный конспирологический нарратив.(reddit.com) Одновременно в тех же ветках признаётся, что без американского давления Израиль, возможно, пошёл бы гораздо дальше в ужесточении законов против арабского населения, что для части израильского общества выглядит как проблема, а для другой — как сдерживающий фактор.

Наконец, особое внимание во Франции, Израиле и Саудовской Аравии привлекает вопрос: что будет «после Ирана» и «после Трампа». Французские авторы в своих обзорах делают параллели с Ираком: тогда Вашингтон начал войну с целью разоружения и смены режима, но оказался в ловушке долгой оккупации, роста антиамериканских настроений и ослабления трансатлантического единства. Теперь, предупреждают они, США рискуют повторить этот сценарий, только в более взрывоопасном регионе и в условиях, когда Китай уже стал полноценным стратегическим соперником, а Европа гораздо менее едина.(emaratalyoum.com)

Израильские комментаторы задаются более приземлённым, но не менее острым вопросом: если США действительно добьются «управляемой трансформации» или даже краха нынешнего иранского режима, что придёт ему на смену и как это изменит баланс сил вокруг Израиля? Некоторые напоминают, что в 1979 году именно американская поддержка шаха и последующее пренебрежение к иранскому обществу способствовали радикальному повороту Исламской революции. Сегодня, по их мнению, риск повторить ошибку под другим флагом не меньше: война и санкции могут не только «ослабить» режим, но и создать условия для ещё более непредсказуемых и антизападных сил.

В саудийской и шире арабской дискуссии акцент смещён к вопросам регионального порядка: станет ли война 2026 года последним большим «американским походом» в Персидском заливе перед стратегическим разворотом США в Азию, или, наоборот, закрепит долгосрочное военное присутствие Вашингтона у иранских берегов? В одном из популярных обсуждений на r/SaudiForSaudis пользователь замечает, что переговоры с Тегераном были «созданы, чтобы быть отвергнутыми», а США, Иран и Израиль на самом деле готовятся к долгой войне, причём Америка собрала в регионе «флот, сопоставимый по масштабам только с Ираком».(reddit.com) Для арабских собеседников это означает, что подлинная игра ведётся уже не только за судьбу Ирана, но и за то, кто и как будет контролировать архитектуру безопасности в Заливе на десятилетия вперёд — США, Китай, региональная коалиция или некая их комбинация.

Так складывается своеобразная «мозаика» международного восприятия США весной 2026 года. Во Франции Америка выглядит как супердержава, снова готовая использовать силу, но всё менее способная предложить связную стратегическую линию и уважаемую систему норм. В Израиле она остаётся незаменимым военным и политическим покровителем, но одновременно источником стратегической неопределённости и внутриполитического давления. В Саудовской Аравии США видят и как необходимый щит от Ирана, и как фактор нестабильности и завышенных ожиданий. Сквозной мотив всех этих, иногда противоречивых, голосов один: мир больше не воспринимает американскую политику как нечто само собой разумеющееся — каждое действие Вашингтона, будь то удар по Ирану, манёвр в Ормузе или визит Трампа в Пекин, немедленно раскладывается по локальным интересам, страхам и надеждам. И в этом новом мире Соединённым Штатам приходится иметь дело не с «молчаливым фоном», а с множеством громких, уверенных в себе и часто критически настроенных региональных аудиторий.

❮ ❯

Как мир видит Америку сегодня: Иранская война, НАТО без США и экономический эгоизм Вашингтона

В середине мая 2026 года США снова оказались в центре мировых споров, но ракурс этого обсуждения в Париже, Дели и Анкаре мало похож на привычную американскому читателю картину. В фокусе — война США и Израиля против Ирана, перспектива ослабления или даже выхода Вашингтона из НАТО, жёсткий экономический эгоизм в торговле, а также вопрос: что будет с мировым порядком, если Соединённые Штаты одновременно воюют, перекраивают архитектуру безопасности и переносят свои внутренние политические конфликты наружу?

Французские, индийские и турецкие комментаторы смотрят на одни и те же события — бомбардировки Ирана, морскую блокаду Ормузского пролива, угрозы США пересмотреть роль в НАТО, тарифные войны и поддержку Израиля — но делают из них разные выводы. Одни говорят о «имперском возврате» Америки, другие — о её стратегической растерянности, третьи — о возможности для собственных манёвров между Западом и Востоком.

Центральным нервом этого разговорного поля стала война США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля 2026 года и быстро переросшая в морскую блокаду и серию ударов по иранским объектам, включая рейды во время уже объявленного режима прекращения огня.(en.wikipedia.org) Именно вокруг неё выстраиваются и страхи Европы, и расчёты Индии, и амбиции Турции.

Во Франции и шире в Европе Иранская война и угроза развала НАТО накладываются друг на друга, образуя картину «ненадёжной Америки». Комментаторы Le Monde в редакционной статье «Война в Иране: дипломатия стала неотложной» описывают ситуацию как одновременно стратегический и политический провал Вашингтона: с одной стороны, «каждый день конфликт становится всё более мрачным», с другой — «хаотичная коммуникация американской администрации стала всё более смущающей», особенно после того, как Белый дом в один день объявил о военной операции по «прорыву» Ормузского пролива, а на следующий — отказался от неё.(lemonde.fr) В другом материале Le Monde подчёркивает, что удары по Ирану и блокада Ормузского пролива уже вернулись бумерангом в виде всплеска инфляции в США — апрельские данные показали ускорение роста цен до 3,8% в год в первую очередь за счёт энергии, — и это, по мнению газеты, прямое следствие «хаотической и противоречивой» линии Дональда Трампа.(lemonde.fr) Для французских авторов это важный символ: Америка больше не просто «экспортирует безопасность», она экспортирует и свои кризисы.

На этом фоне обсуждение НАТО во Франции окрашено куда более мрачными тонами, чем в официальных коммюнике. В популярной франкоязычной ежедневной прессе и онлайн‑дискуссиях активно цитируют заявления госсекретаря США Марко Рубио, который прямо заявил, что Вашингтон должен «пересмотреть» свои отношения с альянсом после войны с Ираном, а также угрозы Дональда Трампа, что США могут не прийти на помощь союзникам по НАТО и даже покинуть альянс.(24heures.ca) В одном из материалов 24heures.ca подчёркивается, что США обвиняют Францию, Испанию и Италию в отказе предоставить воздушное пространство и использовать американские базы для снабжения Израиля и операций вокруг Ирана, и этим объясняют готовность «охладить» отношения с НАТО.(24heures.ca)

Французские обозреватели видят здесь тревожную связку: Вашингтон ведёт войну, которая бьёт по европейским энергетическим интересам, одновременно требует большей военной и финансовой зависимости Европы, а в случае политического конфликта — угрожает бросить союзников. В популярном франкоязычном обсуждении на Reddit отношение к такой Америке описывается словами «voleur» и «bully» — «вор» и «задира», когда речь заходит о планах Пентагона «перенаправить» европейскую военную помощь Украине на нужды войны в Иране и дальше требовать от союзников закупки американского оружия.(reddit.com) Для значительной части французской публики эта картина вписывается в более широкий тренд: согласно опросу Ifop, опубликованному в январе, 42 % французов уже видят в США «враждебную страну», а 51 % считают Америку во главе с Трампом будущей военной угрозой для Франции.(estrepublicain.fr)

В то же время французское государство и стратегическое сообщество продолжают практичный диалог с Вашингтоном по вопросам ядерного сдерживания и стратегической стабильности — об этом свидетельствует, в частности, франко‑американский диалог по ядерной политике и нераспространению, прошедший 9 марта в Париже.(diplomatie.gouv.fr) В аналитической записке Института международных и стратегических отношений (IRIS) о новой «Стратегии национальной безопасности США 2025» отмечается: даже если имидж США в Европе серьёзно деградировал, Париж не может игнорировать американскую роль в балансе сил, особенно на фоне войны в Украине.(iris-france.org) Но в общественной дискуссии тон меняется: всё чаще звучит идея, что Европа должна «учиться жить без безопасности США» и одновременно без американского военного рынка.

Турецкая дискуссия строится вокруг другой оптики: Анкара не столько боится «ухода Америки», сколько хочет использовать происходящее, чтобы расширить собственное манёвровое поле. Турецкие комментаторы подробно анализируют, как война США и Израиля против Ирана и блокада Ормузского пролива меняют энергетическую и военно‑морскую карту региона. В аналитике DW на турецком языке обсуждается проект Дональда Трампа «Проект свободы» — идея организовать международную операцию по сопровождению «нейтральных» судов через Ормузский пролив, якобы по просьбе стран, не участвующих в войне. Турецкие эксперты и иранские официальные лица видят в этом не гуманитарную миссию, а фактическую попытку закрепить американский контроль над ключевым морским узлом под прикрытием свободы судоходства; глава комиссии по нацбезопасности и внешней политике иранского парламента Ибрахим Азизи прямо предупредил, что любая подобная операция будет воспринята Тегераном как нарушение перемирия.(amp.dw.com)

На страницах турецких изданий Dünya и Euronews Türkiye много внимания уделяется именно юридическим и экономическим аспектам американской блокады Ирана: одни эксперты подчёркивают, что по международному праву перекрытие Ормуза может рассматриваться как нарушение принципа свободы мореплавания, другие — что США де‑факто используют доллар и контроль над логистикой как оружие, заставляя и европейские, и азиатские компании учитывать американские санкции.(dunya.com) В статье Сербестийет «Иранско‑американская война на 63‑й день» комментатор проводит параллель с 2003 годом: тогда США тоже начинали войну без чёткого «выхода», но сейчас риск глобального энергетического шока в разы выше, а пространств для американских манёвров меньше.(serbestiyet.com)

Эта напряжённость парадоксальным образом усиливает аргументы тех в Вашингтоне, кто хвалит Турцию. В одной из публикаций турецкой газеты Türkiye Gazetesi пересказываются слова американских чиновников и экспертов в Вашингтоне, которые признают, что вклад Анкары в безопасность НАТО «сопоставим с вкладом США» благодаря контролю над проливами и участию в борьбе с ИГИЛ.(turkiyegazetesi.com.tr) Для турецких комментаторов это сигнал: на фоне того, как Франция и другие европейские страны отказываются поддержать американскую линию в войне с Ираном и в снабжении Израиля, Турция демонстрирует, что может быть и проблемным партнёром, и незаменимым посредником.

Ещё один крупный пласт турецкой дискуссии касается прямых попыток Анкары сыграть роль медиатора между Вашингтоном и Тегераном. Министр иностранных дел Турции Хакан Фидан в интервью, пересказанном коммуникационным управлением президента, утверждает, что Турция работает над прекращением «войны между США и Ираном» и пытается встроить это в более широкую архитектуру безопасности Персидского залива.(iletisim.gov.tr) Для турецких аналитических центров это шанс показать: там, где США заходят в тупик, Анкара выступает как региональный стабилизатор. Одновременно в новостях муссируется тема возможного возвращения Турции в программу F‑35 — ещё один ход в партии с Вашингтоном, в которой Анкара стремится превратить свою «незаменимость» в конкретные оборонные и технологические выгоды.(dunya.com)

Индия наблюдает за этой же войной совсем иначе. Официальный Дели сохраняет формальный нейтралитет: как отмечает справка о роли Индии в Иранской войне, страна не присоединилась ни к антииранской коалиции, ни к санкциям, предпочитая держаться в стороне от прямой конфронтации.(en.wikipedia.org) При этом индийские аналитики в деловой и внешнеполитической прессе рассматривают конфликт прежде всего через призму энергобезопасности и баланса отношений с США и Ираном.

В экономических бюллетенях и во внутренних записках, вроде недавнего обзора французской Direction générale du Trésor по индийской экономике, подчёркивается, что торговля Индии с США продолжает расти, несмотря на потрясения, а валютные резервы Индии превышают 720 млрд долларов.(tresor.economie.gouv.fr) Для индийских комментаторов это означает: страна имеет некоторый «запас прочности», но масштабный энергетический шок из‑за войны в Ормузском проливе всё равно будет болезненным. На страницах индийских аналитических журналов обсуждаются сценарии дополнительного доступа к американской нефти для замещения иранской и ближневосточной, а также риски для проекта Чабахар, в который Индия вкладывалась именно как в «ворота» в Центральную Азию в обход нестабильного Пакистана и тяжёлых отношений с Китаем.(en.wikipedia.org)

Индийские политические обозреватели обращают внимание ещё на один аспект: война США и Израиля против Ирана и жесткая про‑израильская позиция Вашингтона в Газе подрывают образ Америки как «держателя либерального порядка». В публицистике, близкой к оппозиционному Конгрессу, проводится мысль, что правительство Моди, стараясь не портить отношения с США, проигнорировало настроения собственной мусульманской общины и рискует оказаться «по ту сторону истории», если война затянется и будет сопровождаться ростом человеческих жертв.(en.wikipedia.org) Это не значит, что Индия готова отдалиться от США, но, по оценкам индийских экспертов, усиливает внутриэлитные аргументы в пользу ещё более жёсткого «многовекторного» курса, в котором Дели одновременно работает и с Вашингтоном, и с Москвой, и с Тегераном, не принимая ничью сторону открыто.

Общий фон недоверия к США усиливается не только войной и НАТО, но и торговой политикой Вашингтона. Во Франции год спустя после повышения американских тарифов на целый ряд европейских товаров в La Tribune отмечают: Франция оказалась менее уязвимой, чем некоторые соседи, но общий эффект для ЕС негативен — торговый баланс США с Европейским союзом улучшился на 27 млрд долларов только за год, в основном за счёт того, что европейский импорт в Америку стал дороже и менее конкурентоспособен.(latribune.fr) Эта картина прекрасно ложится на французский нарратив об «американском эгоизме», в котором Вашингтон использует тарифы и долларацентричность мировой системы как рычаги не только против Китая, но и против союзников.

В турецком экономическом дискурсе, напротив, тарифы и энергетический кризис рассматриваются не только как угроза, но и как возможность. Фонды и частные инвесторы обсуждают на профильных платформах, как рост цен и дефицит ближневосточной нефти на фоне блокады Ормуза открывают «окно возможностей» для Турции как транзитного хаба для американской нефти и газа в Европу: на инвестиционных форумах приводятся расписания танкеров из США, идущих в турецкий порт Алиага, и прогнозы по прибыли от реэкспорта.(reddit.com) Здесь США воспринимаются не только как фактор риска, но и как источник сырья и ликвидности, с которым можно прагматично работать, не разделяя политических оценок.

В индийском обсуждении экономическая политика США видится более амбивалентно. С одной стороны, Вашингтон — важнейший партнёр в области высоких технологий и источник инвестиций; с другой — индийские аналитики помнят, как быстро США накладывали экспортные ограничения и санкции против Китая, и задаются вопросом, может ли Индия стать «следующей», если геополитическая конъюнктура изменится. В этом контексте и тарифные войны с ЕС, и использование нефтяных санкций против Ирана часто цитируются как примеры того, как США готовы превращать экономику в оружие, не особенно считаясь даже с интересами партнёров.(latribune.fr)

Наконец, есть ещё один слой восприятия США, который особенно заметен во французской и турецкой дискуссии: внутренний кризис американской демократии и его «экспорт». В популярных французских обсуждениях и аналитике отмечается, что «альтернативная правда» Дональда Трампа, подрывающая доверие к институтам в самой Америке, постепенно проникает и во французский дискурс, усиливая радикальные и конспирологические нарративы. Один из широко цитируемых текстов на франкоязычной платформе описывает, как риторика о «глубоком государстве», «коррумпированных элитах» и «фальсифицированных выборах», оформившаяся в США начиная с протестов против полиции, стала «смертельным нарративом», подрывающим републиканские ценности и во Франции.(reddit.com)

В Турции, где собственная демократическая система давно подвергается критике, американские проблемы демократии служат удобным контрпримером: если даже США погружаются в споры о легитимности выборов и разделении властей, почему Вашингтон продолжает поучать других? Турецкие комментаторы, не обязательно близкие к правительству, с удовольствием цитируют американские и европейские статьи о том, как Трамп «не может найти выхода» из войны с Ираном и одновременно ссорится с Конгрессом, чтобы подчеркнуть: моральный капитал Америки, на котором строилась её внешняя политика, реально сокращается.(theatlantic.com)

Этот сдвиг виден и в том, как обсуждается в европейских и турецких медиа американская поддержка Израиля в Газе. Французские и турецкие источники подчёркивают: в отличие от относительно прозрачной и детализированной военной помощи Украине, поставки вооружений Израилю сопровождаются гораздо меньшей степенью публичной отчётности, что создаёт пространство для обвинений США в «двойных стандартах» и «комплицитности» в возможных военных преступлениях.(fr.wikipedia.org) Для общественного мнения и во Франции, и в Турции это ещё одно доказательство того, что Америка больше не может претендовать на роль универсального арбитра.

Если попытаться собрать воедино французские, индийские и турецкие реакции, вырисовывается общая картина: США остаются центральным актором, но уже не бесспорным лидером. Война с Ираном воспринимается как симптом того, что Вашингтон по‑прежнему склонен решать проблемы силой, но теперь делает это в условиях ослабленного авторитета, разбалансированных союзов и более фрагментированного мира. Французская дискуссия концентрируется на том, как защитить Европу от капризов Трампа и зависимости от американской безопасности и промышленности; индийская — как извлечь выгоды из партнёрства с США, не попав под удар их санкций и войн; турецкая — как использовать разломы между Вашингтоном, Европой и Ираном, чтобы усилить собственную региональную роль.

При этом во всех трёх случаях речь идёт не о простом «антиамериканизме», а о прагматичной переоценке: мир больше не готов воспринимать США как безусловное благо, но и не может игнорировать их военную, экономическую и политическую мощь. Именно это напряжение — между необходимостью и недоверием — и определяет тон международных разговоров об Америке весной 2026 года.

❮ ❯

Вашингтон между Киевом, Москвой и Тегераном: как в Украине, Австралии и России спорят о роли...

В середине мая 2026‑го Соединённые Штаты снова в центре чужих новостей — но сегодня это уже не классическая история о «мировом жандарме». На повестке сразу несколько взаимосвязанных кризисов: затянувшаяся война России против Украины, новая война США и Израиля с Ираном в Персидском заливе и попытки администрации Дональда Трампа перекроить архитектуру безопасности от Европы до Ближнего Востока. В Украине, Австралии и России спорят о тех же событиях, но говорят о них на разных языках и с разными страхами. При этом главная сквозная тема одна: можно ли ещё опираться на США как на предсказуемого лидера – или мир вступает в эпоху американского выбора «Америка прежде всего» в самом жёстком варианте.

Первый крупный блок дискуссий — роль США в украинской войне и меняющаяся политика Вашингтона. В украинском медиапространстве почти каждое упоминание США сегодня связано либо с военной помощью, либо с мирными инициативами Трампа, которые в Киеве воспринимают как попытку навязать «плохой мир». Украинские издания подробно разбирали встречу делегаций Украины и США в Майами в марте: политический консультант Сергей Постернак в эфире телеканала Freedom отмечал, что в американских медиа «доминирует мнение о давлении США на Киев с целью более глубоких компромиссов», но украинская дипломатия «не готова и не планировала» идти на территориальные уступки, какими бы ни были сигналы из Вашингтона. Именно поэтому, по его оценке, затянувшиеся переговоры — «скорее хорошая новость», означающая, что Украина отстаивает свои красные линии, а не подстраивается под электоральную повестку Белого дома. (uatv.ua)

На этом фоне в Украине вызывают нервную реакцию новостные сюжеты о сокращении американской поддержки. Украинский журнал Focus в аналитике о новом оборонном бюджете США подчёркивал диссонанс: почти 900 млрд долларов общих военных расходов и лишь 400 млн прямой помощи Украине, плюс отдельный пакет в 800 млн, который выглядит скромно на фоне прежних лет. Авторы расшифровывают это как сигнал: Украина перестала быть центральным приоритетом Вашингтона, уступив место войне с Ираном, а значит, Киеву надо диверсифицировать источники оружия и серьёзнее относиться к европейским инициативам. (focus.ua)

Российские медиа обсуждают ту же тему — но сквозь призму упадка американской воли и «усталости от Украины». Консервативные издания вроде «МК» и RT на русском продвигают нарратив о том, что США фактически «сдают Киев». Военный аналитик Игорь Коротченко, комментируя американское поведение, утверждает, что под прикрытием дипломатии США «тайно вооружают Украину», одновременно теряя стратегический контроль над эскалацией — и на Донбассе, и в Персидском заливе. (mk.ru) На другом фланге, более системные политологи, такие как Дмитрий Дробницкий в интервью порталу «Украина.ру», формулируют противоположную мысль: даже если Белый дом сокращает помощь, «американские элиты не готовы допустить её реального исчезновения», а значит, Трампа «заставят вернуть поддержку Украине», как только военная кампания в Иране потребует стабилизации европейского фронта. (ukraina.ru) Эта двойственность — ключевой элемент российской дискуссии: с одной стороны, радостное констатирование «кризиса Запада», с другой — понимание, что США по‑прежнему контролируют коридор эскалации для России.

Украинская элита, в свою очередь, всё чаще спорит уже не только с Москвой, но и с Вашингтоном. На фоне трёхдневного перемирия 9–11 мая, объявленного Трампом, украинские комментаторы напоминали, что подобные «жесты доброй воли» уже не раз заканчивались для Украины потерей позиций. Характерно, что глава МИД Андрей Сибига в интервью, цитируемом рядом украинских ресурсов, подчёркивает базовый принцип: «Украина не делает никаких уступок в вопросах территориальной целостности и суверенитета». (kurs.com.ua) В украинских сетевых дискуссиях на русскоязычных ресурсах даже формируется отдельный сюжет: «США констатировали провал попыток добиться мира», как цитируют заявление госсекретаря Марко Рубио, и теперь Вашингтон «не хочет тратить время и силы на то, что не приносит прогресса». Пользователи в таких обсуждениях подмечают, что «реальных переговоров больше нет», а Зеленский «идёт на пробный разрыв с Вашингтоном», критикуя США так, как «немыслимо ещё год назад». (reddit.com)

Вторая крупная тема, связывающая три страны, — война США и Израиля с Ираном и её последствия для глобальной безопасности и экономики. Для Австралии именно эта война — главная призма, через которую смотрят на Вашингтон. Австралийская ABC News подробно освещает тупик в переговорах США и Ирана: аналитики подчёркивают, что переговоры о прекращении огня зашли в тупик, а Конкурс ООН по гуманитарным программам предупреждает о «нескольких неделях до начала масштабного гуманитарного кризиса» из‑за перекрытия потока танкеров через Ормузский пролив. (abc.net.au) В австралийской дискуссии звучит типичный для средних держав мотив: зависимая от морских путей страна обеспокоена не только войной как таковой, но и тем, что США, защищая «свободу судоходства», фактически поставили под угрозу глобальные энергетические цепочки, от которых зависит и Сидней, и Мельбурн. В аналитических текстах и выступлениях экспертов, обсуждающих участие Австралии в операции, появляется знакомая формула: «мы разделяем ценности, но не можем игнорировать издержки». Упоминания о том, что Австралия традиционно следует за США в военных кампаниях, заставляют комментаторов осторожно задавать вопрос: не повторяется ли сценарий Ирака в новой конфигурации.

Украинская перспектива на войну в Персидском заливе иная, но не менее показательная. В русскоязычных и украиноязычных обсуждениях заметен мотив «смещения внимания Вашингтона»: чем глубже США увязают в конфликте с Ираном, тем труднее Киеву добиваться скорой поставки вооружений. Украинские комментаторы активно цитируют западных аналитиков: по их оценке, война с Ираном уже приводит к задержкам в американских поставках Украине, поскольку Пентагон расходует высокоточное оружие на Ближнем Востоке и осторожнее опустошает свои склады. Ещё более интересен поворот, когда в украинском сегменте обсуждается безопасность стран Персидского залива. Журналист Майкл Вайс в материале, разошедшемся в локальных соцсетях, отмечает, что государства залива «фактически говорят США: “Вы не смогли защитить нас от иранских дронов, а Украина смогла”» и потому теперь сотрудничают именно с Киевом в сфере противодронной обороны. В обсуждениях делается показательный вывод: пока в Вашингтоне спорят о помощи Украине, другие уже перенимают украинский опыт и платят за него напрямую. (reddit.com) Это создаёт для Киева аргумент в диалоге с США: украинская экспертиза — не просительская зависимость, а экспортируемый ресурс безопасности.

В России на иранскую войну США смотрят как на подтверждение старой догмы о «безответственной гегемонии». Статьи в российских журналах международной политики и колонках в массовых изданиях называют обострение с Ираном логичным продолжением американской внешней политики, которую бывший дипломат Час Фримен описывал как «опирающуюся на силовые решения и пренебрегающую интересами других стран». (ru.wikipedia.org) Российские авторы подчёркивают, что война с Ираном совпала по времени с выводом США из нескольких десятков международных организаций, что они трактуют как усиление изоляционизма и отказ от «правил, написанных самими американцами». В газетных комментариях прослеживается линија: Трамп «сорвал» мирные переговоры по Украине, втянул Вашингтон в новую ближневосточную войну, а теперь под угрозой и глобальная энергетическая стабильность, и европейская безопасность — при том, что сам США едины лишь на словах.

Третья важная тема — изменяющаяся архитектура союзов и доверия к США как гаранту безопасности. В российской и украинской дискуссиях это напрямую связано с восточным флангом НАТО и явно растущими страхами в Европе. Российские газеты обращают внимание на сообщения о том, что США «проредили восточный фланг НАТО», перебрасывая часть активов и боеприпасов в ближневосточный театр, и связывают это с ослаблением сдерживания России. Одновременно в экспертных журналах обсуждаются идеи европейского «ядерного щита» и даже возможной передачи Украине отдельных «элементов ядерного потенциала», причём российская разведка, как утверждают такие публикации, регулярно «предупреждает» об этих сценариях. (interaffairs.ru) Это подпитывает традиционный для Москвы нарратив о США как о державе, которая, не имея сил и ресурсов, всё же провоцирует расширение НАТО и подталкивает Европу к опасной милитаризации.

В Австралии вопрос доверия к США как союзнику приобретает более прагматическую форму. Комментаторы вспоминают давние дискуссии о том, стоит ли Канберре участвовать в каждой американской кампании по умолчанию. На фоне Ирана и Украины часть экспертов подчёркивает: в ситуации, когда Вашингтон одновременно вовлечён в войны в Европе и на Ближнем Востоке, его способность быстро прийти на помощь в случае кризиса в Индо‑Тихоокеанском регионе (например, вокруг Тайваня) уже не выглядит безграничной. Статьи в крупнейших СМИ обсуждают не только конкретный тупик в переговорах США–Иран, но и то, как американская перегруженность конфликтами воспринимается в Пекине и Пхеньяне. (abc.net.au) Здесь австралийская оптика особенно контрастна с украинской: Киев боится, что Америка «устала» от Украины, тогда как Канберра боится, что она слишком сильно увязла где‑то ещё и не сможет в нужный момент повернуться к Тихому океану.

Четвёртая тема — образ самого Трампа и его подход к войне в Украине глазами трёх обществ. В Украине слова Трампа о том, что «окончание войны уже очень близко» и что «проблема в Зеленском, а не в Путине», воспринимаются как почти личное оскорбление и попытка переложить ответственность за агрессию. Украинские СМИ подробно цитируют его заявления для Reuters и последующие интервью: Трамп настаивает, что Путин «готов к миру», а «менее готова» к соглашению Украина. В ответ украинские политики повторяют тезис «ничего об Украине без Украины», а МИД подчёркивает, что базовым условием любого соглашения остаётся полное уважение территориальной целостности. (eurointegration.com.ua) На уровне общественных дискуссий Трамп предстаёт фигурой, для которой Украина — скорее объект торга с Москвой, Брюсселем и собственным электоратом, чем союзник, имеющий самостоятельный голос.

В России Трампа, напротив, описывают как «рационального изоляциониста», который «не хочет тратить деньги США на Украину». Российские официальные и полуофициальные медиа охотно цитируют его заявления о «скором завершении конфликта» и об «ошибках Киева», подавая их как доказательство, что даже в Вашингтоне понимают: ставка на военный разгром России была «заблуждением». (rg.ru) В более циничных колонках звучит мысль, что для Кремля выгодно, чтобы именно Трамп, а не более классический интервенционист, определял американскую политику: он может «продать» любой компромисс своим избирателям как «великое мирное соглашение» и в то же время подорвать доверие союзников к США.

В Украине, однако, всё больше звучит мотив эмоционального дистанцирования от Вашингтона. В обсуждениях, основанных на публикациях The New York Times и других западных изданий, отмечают, что Зеленский начал критиковать США «так, как это было немыслимо ещё год назад», поскольку попытки навязать быстрый мир на условиях, близких к российским, воспринимаются как предательство. Показательно, что пользователи украинских и русскоязычных форумов обсуждают не только политику Белого дома, но и ответственность европейцев: «Европа будет обеспечивать ВСУ всем, пока в Белый дом не придёт “правильный парень”», — пересказывает один из российских политологов настроения западных элит. (ukraina.ru) Здесь рождается уникальная для Украины перспектива: США перестают быть безальтернативным патроном и превращаются в сложного, нередко оппонируемого партнёра, тогда как ЕС и отдельные азиатские игроки (от Южной Кореи до стран Персидского залива) становятся столь же важными в вопросах выживания.

Наконец, во всех трёх странах обсуждают более абстрактный, но важный сюжет: что значит американское лидерство в мире, где Вашингтон то выходит из десятков международных организаций, то начинает новые войны, то объявляет краткосрочные перемирия в старых конфликтах. Российская Википедия и экспертные комментарии прямо связывают январский выход США сразу из 66 международных институтов с «усилением политики изоляционизма» и отказом от многостороннего управления. (ru.wikipedia.org) Для российских авторов это повод говорить о «конце однополярного мира», хотя при этом они признают, что ни Китай, ни ЕС пока не в состоянии предложить сопоставимую архитектуру безопасности. В Австралии тот же процесс описывают гораздо мягче: как потенциальное переформатирование глобальных институтов, где средние державы — включая Австралию и Украину — вынуждены становиться более «самодостаточными» в сфере обороны и дипломатии, не полагаясь полностью на Вашингтон.

Самым, пожалуй, неожиданным является то, как в украинской, австралийской и российской дискуссиях постепенно меняется оптика на США: вместо привычного разделения на «друга» и «врага» всё чаще говорят о надёжности, предсказуемости и цене союза. В Киеве учатся одновременно спорить с Вашингтоном и продавать ему собственную военную экспертизу, превращая зависимость в обмен. В Канберре рассчитывают американские ресурсы и спрашивают, хватит ли их на Тихий океан в мире, где США воюют сразу на двух фронтах. В Москве, не прекращая демонизировать Вашингтон, внимательно следят за каждым его тактическим шагом и признают: сколько бы ни говорили о «закате Америки», именно от решений в Белом доме зависит, насколько далеко Россия сможет зайти и в Украине, и в других регионах.

Так формируется новая, гораздо более сложная картина. США остаются центральным игроком, но уже не тем, чья роль интерпретируется однозначно. В украинских газетах, австралийских аналитических программах и российских колонках о Вашингтоне спорят — но спорят уже не только о силе, а о качестве лидерства, о способности сочетать свои интересы с интересами союзников и о том, есть ли у мира план «Б», если Америка продолжит метаться между изоляционизмом и глобальным вмешательством.

❮ ❯

Трамп между Берлином, Пекином и Киевом: как мир спорит о новой американской внешней политике

В мае 2026 года отношение к США в мире сводится к трём узловым сюжетам, которые переплетаются между собой: визит Дональда Трампа в Китай и попытка «стабилизации» отношений, сокращение американского военного присутствия в Германии на фоне торгового давления, а также изменяющаяся роль Вашингтона в войне России против Украины и в параллельной войне в Иране. Германия, Китай и Украина смотрят на одни и те же шаги Белого дома как на элементы разных игр: для Берлина это вопрос безопасности и промышленности, для Пекина — стратегической стабильности и Тайваня, для Киева — вопрос выживания и предсказуемости поддержки.

Первый крупный фокус — пекинский саммит Трамп–Си 14–15 мая. В китайском официальном нарративе визит описывается как шаг к «стратегической стабильности» и предотвращению «конфликта великих держав». В сообщениях китайских СМИ после встречи подчёркивается, что стороны добились «прогресса в стабилизации отношений», но детали оставлены максимально размытыми, тогда как особое внимание уделяется образу Трампа как гостя, для которого развернули ковровую дорожку и парадный приём в центре Пекина. Государственные издания и близкие к ним комментаторы делают акцент на том, что Китай продвигает идею «взаимного уважения и невмешательства», а США, напротив, подаются как сила, которая десятилетиями вмешивалась в дела других стран — от Ближнего Востока до Восточной Азии. На этом фоне китайские аналитики подчёркивают, что настоящей красной линией остаётся Тайвань: даже благожелательные комментарии по поводу визита сопровождаются напоминанием, что по тайваньскому вопросу «никакого нового понимания достигнуто не было», а риски кризиса никуда не исчезли, о чём писали, в частности, китайские и международные обозреватели, анализируя итоги саммита и жёсткие формулировки Си Цзиньпина по Тайваню в частных беседах с Трампом. (ru.euronews.com)

При этом китайский внутренний дискурс вокруг США заметно прагматичен. Часть экспертов в академических и полугосударственных институтах трактует визит как возможность использовать стратегическую перегруженность Вашингтона — прежде всего из‑за войны в Иране и продолжающегося конфликта в Украине — чтобы ослабить давление на Китай в торговле и технологиях. В китайских обзорах подчёркивается, что США вынуждены перераспределять ресурсы между Европой и Ближним Востоком, а это якобы усиливает переговорные позиции Пекина: «Америка не может вести три крупных кризиса одновременно», — такой мотив регулярно появляется в китайских комментариях, обобщая мысль, уже появившуюся и в англоязычных аналитических материалах о визите Трампа, где указывалось, что Иран и Украина превращаются в фон для «большой сделки» с Китаем. (fdd.org)

В немецкой и шире европейской оптике тот же пекинский саммит воспринимается совсем иначе. Европейские комментаторы в крупных медиа подчеркивают его «недостаточность» и отсутствие ощутимых результатов, хотя при этом признают, что сам факт прямого диалога между Вашингтоном и Пекином снижает глобальные риски для ЕС как одновременно партнёра и США, и Китая. Так, в одном из европейских обзоров для международного канала Euronews отмечалось, что встреча принесла лишь символический эффект, а неизменность американской позиции по Тайваню была специально подчеркнута высокопоставленными представителями США в западных СМИ сразу после саммита. В той же логике эксперты указывают, что Евросоюз не является «маргинализированной» стороной, именно потому что остаётся важным экономическим партнёром для обеих держав на фоне их долговременного стратегического соперничества. (ru.euronews.com)

Для Украины же главный вопрос, связанный с китайским направлением политики США, — это не столько Тайвань или тарифы, сколько возможные «обмены» в большой сделке. Украинские аналитики внимательно читают как западные доклады, так и китайские заявления, пытаясь понять, не станет ли Украина объектом негласного торга между Вашингтоном, Пекином и Москвой. На этом фоне решение Трампа о трёхдневном перемирии на фронте в мае 2026 года воспринимается двояко: с одной стороны, киевские медиа и эксперты отмечают ценность любой передышки для населения и армии; с другой — указывают, что инициатива была подана как личная заслуга президента США и сопровождалась риторикой о необходимости «закончить войну, которая никогда не должна была начаться», что в украинском публичном пространстве звучит как попытка поставить знак равенства между агрессором и жертвой. (ru.wikipedia.org)

Второй крупный сюжет, активно обсуждаемый и в Германии, и в Украине, — это планируемое сокращение американского военного контингента в ФРГ и его связь с политикой Вашингтона по Украине и Ирану. Решение Пентагона вывести около 5000 военнослужащих из Германии стало для Берлина одновременно тревожным сигналом и поводом для внутреннего дебата. В заявлениях министра обороны Германии Бориса Писториуса звучит мотив «стимула» для Европы: сокращение войск США, по его словам, должно подтолкнуть ЕС к наращиванию собственных оборонных возможностей, а не вызывать панику. Однако в немецкой политической элите этот оптимизм разделяют не все. Представители ХДС/ХСС акцентируют, что это не часть продуманной стратегии, а «политический рефлекс» администрации Трампа, вызванный одновременно внутриполитическим давлением и внешними неудачами, включая затянувшиеся конфликты в Украине и Иране, а также спор вокруг выполнения торговых договорённостей с ЕС. Один из внешнеполитических координаторов правящей партии подчёркивал в беседе с агентством Reuters, что одновременное объявление о выводе войск и повышении тарифов на импорт европейских автомобилей до 25% выглядит как набор тактических шагов, а не как последовательная архитектура безопасности. (whbl.com)

Для немецкой общественной дискуссии это решение стало зеркалом старого, но не решённого вопроса: может ли Европа — и прежде всего Германия — по‑настоящему взять на себя ответственность за собственную оборону, если американский «ядерный зонтик» и присутствие войск станут менее гарантированными? Либеральные и «атлантистские» голоса в Берлине указывают, что, как ни парадоксально, шаги Трампа могут в долгосрочной перспективе усилить европейскую обороноспособность, если подтолкнут к росту расходов и углублению кооперации в ЕС. Более скептически настроенные аналитики видят здесь риск фрагментации НАТО и усиления внутренних противоречий в Европе между странами Восточного фланга, для которых американское присутствие остаётся жизненно важным, и теми, кто более склонен к стратегической автономии.

В Варшаве и Киеве это воспринимают намного менее теоретически. Польские и украинские комментаторы видят в выводе войск из Германии сигнал, что Вашингтон готов использовать безопасность Европы как инструмент давления — как на союзников, так и на противников. Польский премьер уже открыто выражал обеспокоенность, подчёркивая, что Варшава нуждается в ясных и долговременных гарантиях присутствия США на восточном фланге НАТО в условиях продолжающейся войны. В украинском дискурсе это решение связывают с изменяющейся логикой американской помощи: если в Вашингтоне растёт усталость от конфликта, а Иран поглощает значительную часть военных ресурсов США, то сам факт уменьшения контингента в Германии читается как ещё один штрих к возможному «сворачиванию» вовлечённости. Европейские дипломаты, опрошенные западной прессой, подчёркивали, что на фоне переориентации ресурсов на войну в Иране уже возникает напряжение по поводу программы вооружения Украины, где европейские страны частично компенсируют сокращение американских поставок. (washingtonpost.com)

Третий общий сюжет — политика США по Украине и войне в Иране как два взаимосвязанных конфликта, по‑разному воспринимаемых в Берлине, Пекине и Киеве. Немецкая пресса и аналитические центры акцентируют, что война в Иране всё больше отвлекает внимание Белого дома, снижая предсказуемость решений по Украине. Для Германии это не только морально‑политический вопрос, но и сугубо прагматический: нестабильность на Ближнем Востоке бьёт по энергетике и торговле, а неопределённость по Украине — по безопасности восточных границ ЕС. В одной из западных аналитических колонок, широко цитируемых в немецких изданиях, отмечалось, что идея Трампа вывести или радикально сократить американское военное присутствие в Европе «может быть выгодна всем, и прежде всего самой Америке», исходя из аргумента, что Россия, истощённая войной, не представляет непосредственной угрозы Германии. Эта логика вызывает в Германии оживлённые споры: часть экспертов соглашается, что Москва серьёзно ослаблена, но другие указывают, что как раз поддержка Украины США и ЕС и сдерживает Россию от дальнейшей экспансии. (cato.org)

В Украине реакция на политику Вашингтона намного менее академична. Киевские комментаторы подчёркивают фундаментальную асимметрию: любая «усталость» США от конфликта для самих американцев означает лишь передвижение строк бюджета и изменение внутриполитической повестки, тогда как для Украины это экзистенциальный вопрос. В украинских СМИ и аналитических обзорах вспоминают опросы общественного мнения в самих Соединённых Штатах, показывающие снижение уверенности американцев в способности Трампа принимать взвешенные решения по Украине и растущие разногласия между республиканцами и демократами относительно объёма поддержки. На этом фоне украинская элита внимательно следит за каждым сигналом из Конгресса и Пентагона, опасаясь превращения поддержки в инструмент внутриполитической борьбы в США. (pewresearch.org)

Для Пекина же сочетание украинской войны и иранского конфликта — часть более широкой картины «американской перегруженности». Китайские аналитики в своих колонках и выступлениях часто делают упор на том, что США сами создали для себя ситуацию стратегического рассеяния, и теперь вынуждены искать «стабильность» в отношениях с Китаем, надеясь хотя бы на временное снижение напряжённости в Азиатско‑Тихоокеанском регионе. Показательно, что официальные китайские заявления о войне в Украине и Иране строятся вокруг тем «дипломатического урегулирования» и критики «санкционной логики» США, тогда как собственные интересы Пекина в доступе к сырью и маршрутам поставок остаются за кадром. Обозреватели в китайских медиа подчёркивают, что Пекин играет долгую игру, в которой каждый новый кризис США даёт Китаю дополнительные аргументы в пользу многополярного мира и ослабления западных альянсов.

Интересно, что во всех трёх странах — Германии, Китае и Украине — заметен схожий мотив: США больше не воспринимаются как монолитный, однозначно предсказуемый актор. Немецкие комментаторы всё чаще говорят о «политике Трампа», а не о «политике США», подчёркивая роль личного стиля президента и его электоральных интересов. Украинские аналитики, в свою очередь, проводят различие между институтами американского государства — Конгрессом, Пентагоном, дипломатическим корпусом — и риторикой Белого дома, пытаясь понять, где проходят реальные красные линии. В Китае же официальная риторика традиционно обобщает США как «гегемонистскую силу», но в экспертных дискуссиях всё больше внимания уделяется внутриполитической поляризации в Америке и её влиянию на внешнюю политику, особенно в преддверии выборов и на фоне падения рейтингов президента, о чём регулярно напоминает западная пресса, цитируемая китайскими изданиями. (euronews.com)

Таким образом, сегодняшние дебаты о США в Берлине, Пекине и Киеве — это не просто реакция на отдельные решения Трампа. Это размышления о том, как жить в мире, где американская мощь остаётся решающей, но её применение становится всё более фрагментарным, ситуативным и завязанным на внутреннюю политику Вашингтона. Для Германии ключевой вопрос — сможет ли Европа превратить американскую непредсказуемость в стимул к собственной стратегической зрелости. Для Китая — как использовать окно возможностей, не доведя отношения с США до прямой конфронтации из‑за Тайваня. Для Украины — как сохранить жизненно важную поддержку, когда Вашингтон одновременно воюет в Иране, торгуется с Пекином и спорит с Берлином о тарифах и войсках. Ответов на эти вопросы пока нет ни в Берлине, ни в Пекине, ни в Киеве, но именно вокруг них сегодня строятся локальные разговоры о том, что такое Америка 2026 года и какое место она будет занимать в завтрашнем мире.

❮ ❯

Как мир смотрит на Вашингтон: взгляд из Бразилии, Саудовской Аравии и Израиля

США остаются нервным центром мировых дискуссий — не только из‑за собственных внутренних кризисов, но и ввиду постоянного переплетения американской политики с региональными конфликтами, торговыми войнами и энергетическими сделками. В Бразилии, Саудовской Аравии и Израиле сегодня говорят о Вашингтоне совсем не одинаково, но в этих разговорах повторяются три крупные темы: роль США в иранском досье и ближневосточной конфигурации сил, американская внутренняя нестабильность как фактор мировой неопределённости и, наконец, прагматичный интерес к экономическим и технологическим решениям Вашингтона. То, что в американских медиа часто подаётся как внутренняя борьба или доктринальный спор, за рубежом считывается прежде всего через призму «что это означает для нас завтра утром».

Одна из наиболее горячих тем — нарастающая конфронтация между США и Ираном, где внешнеполитические шаги Вашингтона воспринимаются не как абстрактная геополитика, а как прямая угроза или возможность. В саудовской прессе и на панарабских телеканалах кризис в отношениях Вашингтон–Тегеран обсуждается как вопрос региональной безопасности и выживания существующего порядка. В видеосюжете канала «Asharq News» обострение между США и Ираном описывается как опасное переплетение «эскалации на земле и жёсткой риторики», создающее «состояние тумана и неопределённости будущего этих отношений»; приглашённая из Вашингтона журналистка Алйа Азз ад‑Дин подчёркивает, что заявления президента США о «победе и изменении баланса сил» вступают в прямое противоречие с иранскими опровержениями любых переговоров, укрепляя «полное отсутствие доверия» между сторонами. В этой картине Вашингтон — не гарант стабильности, а источник риска, чьи сигналы противоречивы даже для ближайших партнёров региона. В материале саудийской «Okaz» о срыве перемирия и угрозе возобновления военных действий США против Ирана акцент делается на жёстких заявлениях американского военного и политического руководства: председатель Объединённого комитета начальников штабов уверяет, что армия «готова возобновить операции в любой момент», а представитель Белого дома, с одной стороны, говорит, что США «как никогда близки к соглашению» с Тегераном, а с другой — подчёркивает, что у президента «есть несколько вариантов, и он не постесняется их использовать». Такое раздвоение — «мы почти у мира, но готовы к войне» — в саудовском прочтении выглядит не как тонкий баланс давления и дипломатии, а как доказательство того, что администрация в Вашингтоне сама не определилась с конечной целью, а значит, риски для региона остаются максимальными. (okaz.com.sa)

Израильские медиа смотрят на тот же американо‑иранский узел с другой стороны, воспринимая США одновременно и как защитника, и как игрока, который способен в критический момент предпочесть сделку с Тегераном интересам Иерусалима. В аналитическом материале на портале Ynet, рассматривающем пробуксовку переговоров США и Ирана, подчёркивается, что Вашингтон «фактически заморозил» диалог, в то время как Тегеран наращивает требования вплоть до ультиматумов. На этом фоне примечательно высказывание вице‑президента США Джей Ди Вэнса, который в интервью в Белом доме уверяет, что «мы добиваемся прогресса» по иранскому направлению, — эта фраза в израильском контексте звучит не как успокоение, а как сигнал о возможной готовности Белого дома пойти на компромиссы, не устраивающие Израиль. Тот же текст цитирует министра иностранных дел России Сергея Лаврова, заявляющего, что «подлинная цель США и Израиля — предотвратить примирение шиитов и суннитов»; в израильской подаче это не столько дословное принятие российской трактовки, сколько демонстрация того, как действия Вашингтона интерпретируются другими крупными игроками региона, что усложняет для Израиля дипломатический манёвр. (ynet.co.il)

Интересно, что в саудовском дискурсе американско‑иранская тема тесно переплетена с вопросом о будущем региональных сделок и нормализации. В материале «Okaz» о закулисных переговорах в Вашингтоне подчёркивается, что возможная крупная договорённость США с Сирией и поддерживаемым Саудовской Аравией новым сирийским руководством зависела бы и от «намерений Израиля» и от готовности администрации США «верить в серьёзность израильской стороны» в плане мирного урегулирования. Таким образом, Америка предстаёт в качестве архитектора, который пытается одновременно управлять конфликтом с Ираном, нормализационными треками и сирийским досье; в саудовской прессе заметно недоверие к способности Вашингтона удерживать все эти нити, не обрушив хрупкий региональный баланс. (okaz.com.sa)

Израильская повестка о США, помимо иранского вопроса, сильно сосредоточена на треугольнике Вашингтон–Иерусалим–международные институты. В израильских правых изданиях, таких как «Israel Hayom», ещё долго вспоминаются эпизоды активного американского вмешательства в дебаты вокруг роли ООН и «анти‑израильской предвзятости» в международных структурах. Показательна публикация о письме ста сенаторов США генсеку ООН с призывом «прекратить предвзятость против Израиля», где подчеркивается: Соединённые Штаты, как крупнейший донор ООН, требуют изменения формата дискуссий, в которых, по мнению авторов письма, Совет по правам человека превратил заседания в «постоянные судебные процессы против Израиля». В израильской интерпретации этот эпизод служит точкой отсчёта: даже когда Белый дом критикует политику израильского правительства, в Тель‑Авиве и Иерусалиме помнят о мощности «двухпартийного консенсуса» в Сенате, который периодически выходит на защиту Израиля на международной арене. (israelhayom.co.il)

Если ближневосточные медиа обсуждают США прежде всего через призму безопасности и войны, то в Бразилии американская повестка чаще появляется в связке с экономикой и институциональными кризисами. В крупных бразильских изданиях, таких как Folha de S.Paulo или G1, материалы о США традиционно соединяют анализ Вашингтона с внутренними бразильскими спорами: американские шатдауны правительства превращаются в иллюстрацию «что бывает, когда бюджетная политика завязана на крайние полюса», торговые войны США с Китаем — в фон для обсуждения уязвимости бразильского экспорта, а споры вокруг полномочий президента и судов — в удобную рамку для сравнений с Бразилией. Типичная колонка в бразильской прессе анализирует частичную «остановку» работы федерального правительства США как симптом глубокой поляризации: американский президент настаивает на финансировании спорного проекта (например, усиления южной границы), оппозиция в Конгрессе блокирует бюджет, и миллионы госслужащих оказываются заложниками политических игр. В израильской статье на эту тему кратко описывается, как борьба Дональда Трампа за финансирование стены на границе с Мексикой привела к затянувшейся блокировке работы федерального аппарата; бразильские комментаторы на подобных эпизодах строят свои аргументы о необходимости институциональных предохранителей, защищающих госаппарат от заложничества политического шантажа. (ynet.co.il)

Для бразильской элиты важна и другая линия — отношение США к Китаю и высокотехнологичным цепочкам. В арабоязычной саудовской «Okaz» в одном из экономических обзоров разбиралась сделка, в рамках которой Китай соглашается ослабить ограничения на экспорт редкоземельных металлов в пользу американских компаний, а США, в свою очередь, продлевают частичное смягчение тарифов на китайский импорт и откладывают введение 100‑процентных пошлин на отдельные категории товаров. Для бразильской аудитории подобные соглашения важны не только сами по себе, но и как показатель того, насколько серьёзно Америка готова использовать тарифное давление и доступ к технологиям как инструмент внешней политики. Бразилия — крупный поставщик сырья и агропродукции и в КНР, и в США, и локальные аналитики внимательно следят за тем, насколько «торговая война» двух гигантов перераспределяет спрос, открывая или закрывая окна возможностей для бразильской экономики. Саудовский текст подаёт эту историю как пример того, что даже после многолетнего обострения Пекин и Вашингтон способны к прагматичным «разменам» — бразильским читателям это подсказывает, что пространство для манёвра между двумя сверхдержавами сохраняется, но зависит от способности Бразилии играть более активную многовекторную игру. (okaz.com.sa)

Саудовская Аравия, в свою очередь, рассматривает экономические шаги США сквозь призму собственной нефте‑ и газозависимой трансформации. Любое решение Вашингтона по санкциям против крупных производителей — прежде всего Ирана и России — немедленно проецируется на цены на нефть, бюджетные ориентиры и внутренние реформы королевства. Поэтому саудийские аналитики стремятся увидеть в американской политике структуру, предсказуемость которой позволила бы Рияду планировать долгосрочные энергетические стратегии. Однако вместо этого они сталкиваются с чередой взаимно противоречивых сообщений: Белый дом усиливает санкции, но одновременно ищет обходные схемы для снижения цен на бензин внутри США; угрожает военным ударом по Ирану, но сигнализирует о готовности к соглашению; давит на нефтяной картель по поводу объёмов добычи, но нуждается в сохранении его стабильности. Это порождает в саудовском публичном поле устойчивый мотив: без ясной американской «доктрины» на Ближнем Востоке королевству приходится всё активнее полагаться на собственные многосторонние комбинации с Китаем, Россией и региональными партнёрами, а США из статуса «единственного гаранта» всё больше превращаются в «одного из важных, но не единственных» акторов.

В израильском дискурсе, в отличие от бразильского и саудийского, тема американских демократических институтов и скандалов преподносится с примесью узнавания: израильская политика сама давно живёт в режиме вечной кампании и судебных баталий. Публикации о том, как американский президент под давлением расследований или судебных исков рассматривает возможность помилования своих соратников, напоминают израильскому читателю собственные саги о юридических перипетиях политиков. В одном из старых, но показательных текстов Ynet рассказывалось о том, как демократы в Конгрессе настаивали, что президент не должен помиловать своего помощника, осуждённого за лжесвидетельство и препятствование правосудию по «делу утечки» ЦРУ; в Израиле подобные истории читаются как вариация собственной темы «где проходит граница между политической лояльностью и верховенством права». Американский опыт для израильских колумнистов здесь — скорее зеркало, чем образец: он показывает, до какой степени и в США «политика поглотила институты», и насколько важным становится давление общества и прессы для защиты судебной системы. (ynet.co.il)

Наконец, не стоит недооценивать культурный и социальный образ США, который проступает в этих трёх странах сквозь сугубо политические сюжеты. В бразильском воображении Америка остаётся страной, задающей тренды — от цифровых платформ до дебатов о свободе слова и морали. В израильском — ключевым идеологическим и военным союзником, но союзником капризным, зависящим от смены партий у власти в Вашингтоне. В саудовском — всё ещё важнейшей военной и технологической опорой, но уже не монополистом, а участником плотной многоугольной игры, где одновременно присутствуют Китай, Россия, региональные державы и наднациональные организации. Как заметила одна бразильская обозревательница в своей колонке для Folha de S.Paulo, обсуждая американский бюджетный кризис и параллельные торговые манёвры с Китаем, США «уже давно перестали быть „невидимой рукой“ глобальной стабильности и превратились в очень заметную, порой дрожащую руку, которую все стараются удержать на безопасной дистанции, но при этом не отпустить совсем». Формулировка, родившаяся в южноамериканском контексте, неожиданно хорошо описывает и ощущение в Рияде, и осторожный скепсис в Тель‑Авиве.

В результате складывается парадоксальный образ: с одной стороны, ни Бразилия, ни Саудовская Аравия, ни Израиль не готовы всерьёз представить мир без американского участия; с другой — во всех трёх случаях локальные элиты и медиа всё чаще говорят о необходимости «страховки» от непредсказуемости Вашингтона. Для Бразилии это диверсификация торговых и технологических связей, для саудовцев — многоходовые сделки с Востоком и параллельные треки урегулирования в регионе, для Израиля — попытки сохранить двухпартийную поддержку в Конгрессе и одновременно развивать новые оси сотрудничества на Ближнем Востоке. Америка по‑прежнему в центре их внимания, но уже не как неподвижная ось мира, а как крупный, но нестабильный магнит, вокруг которого каждый из этих акторов пытается выстроить собственную орбиту.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку Трампа: Китайский визит, иранская война и страна, утратившая ореол...

В середине мая 2026 года внимание значительной части мира вновь приковано к Соединённым Штатам — не столько к самим решениям Вашингтона, сколько к тому, как эти решения отражаются на других. Поездка Дональда Трампа в Пекин, идущая на фоне затянувшейся войны с Ираном и серии попыток покушения на президента, стала триггером для новой волны комментариев в Японии, Израиле и Франции. Здесь Америка обсуждается уже не как «гегемон по умолчанию», а как источник риска, экономического давления и политической нестабильности.

Сквозными темами становятся три сюжета. Во‑первых, перераспределение сил между США и Китаем, которое особенно ярко видят в Токио и Париже и через призму которого рассматривают нынешний визит Трампа в Китай. Во‑вторых, экономическая и финансовая политика Вашингтона, вызывающая во Франции обсуждение того, не превратились ли Соединённые Штаты из «страховщика мира» в его шантажиста. В‑третьих, сочетание внутренней радикализации и внешней агрессии, о которой в Израиле говорят сквозь призму собственной безопасности и войны с Ираном, а во Франции — через термин «разрушение международного порядка».

Японская и французская реакция на поездку Трампа в Пекин во многом сходится, хотя расставляет акценты по‑разному. Японские экономические и международно‑политические издания видят в нынешнем саммите в Пекине очередной эпизод становления мира G2 — своеобразного «директората» США и Китая, где остальные, включая Японию и Европу, рискуют оказаться в положении объектов, а не субъектов. В аналитической записке бывшего вашингтонского корреспондента и ныне профессора университета Мэйдзи Хироки Сугиты, опубликованной Японским институтом международных инвестиций, 2026 год описывается как момент, когда «мир G2 окончательно перестаёт быть гипотезой» и становится практикой, а Япония вынуждена учиться «жить с двумя сверхдержавами, чьи приоритеты всё меньше учитывают союзников».См. PDF-анализ Сугиты на сайте японского института международных инвестиций. (joi.or.jp)

Отсюда интерес к тому, в какой позиции Трамп прибывает в Пекин. Японские экономические медиа подчеркивают, что военная кампания в Иране, которая поглощает американские ресурсы, объективно ослабляет переговорную позицию США. Bloomberg Japan в материале о предстоящей встрече ещё в конце апреля указывал, что после начала войны против Ирана Трамп едет в Китай «гораздо более слабым, чем полгода назад», когда встречался с Си в Корее: ресурсы отвлечены на Ближний Восток, инфляционное давление растёт, а зависимость США от китайских редкоземельных металлов лишь усиливает уязвимость. (bloomberg.com)

При этом сами переговоры японская пресса описывает подчеркнуто прагматично. Сообщения CNN Japan о том, что в Пекин вместе с Трампом прилетели главы Apple, Tesla и Nvidia, используются как иллюстрация того, что, несмотря на риторику «технологического разъединения», крупный американский бизнес всё ещё делает ставку на Китай. В материале говорится, что сопровождающие президента Тим Кук, Илон Маск и Дженсен Хуанг становятся «негласным сигналом рынкам» о приоритете сохранения доступа к китайскому потребителю и производственным цепочкам, даже если на чипы для ИИ и дальше будут накладываться ограничительные пошлины и «сборы» в 25% при экспорте низкопроизводительных чипов. (cnn.co.jp)

Японские телеканалы и агентства фокусируются и на символике. TBS и TV Asahi обращают внимание на редкий для нынешних отношений «добродушный» тон вступительных заявлений в Пекине, где Си Цзиньпин говорит о желании «принести миру больше стабильности и определённости», а Трамп подчёркивает готовность «расширять сотрудничество и управлять разногласиями». Однако в японском контексте это скорее вызывает скепсис: политологические обзоры напоминают, что та же риторика сопровождала и прежние визиты, а реальность оборачивается новыми тарифами и экспортным контролем. (newsdig.tbs.co.jp)

Французская дискуссия вокруг американо‑китайского противостояния менее технократична и гораздо более эмоциональна. Для неё визит Трампа в Пекин — лишь вершина айсберга, основной интерес смещён к тому, как это противостояние «зажимает» Европу. Канал Euronews в материале о «дуэли экономических сверхдержав» накануне визита подчёркивал, что Европа давно оказалась в положении поля битвы за стандарты и цепочки поставок: Вашингтон обвиняет Пекин в «искажении конкуренции» через субсидии и индустриальную политику, Пекин отвечает, что контроль США за экспортом технологий — это попытка «затормозить китайское развитие». В этом же контексте вспоминаются и последние меры США — от санкций до тарифов, подталкивающих европейские компании к выбору стороны и дестабилизирующих привычные модели торговли. (fr.euronews.com)

Эти настроения подхватывают и более политизированные площадки. В материале издания PolitiqueMatin «Эмманюэль Макрон перед лицом США: Европа должна открыть глаза на экономическую войну» Франция призывается «перестать вести себя как слепая» и признать, что мир, в котором ЕС развивался после холодной войны, больше не существует. Автор Адэлаид Мотт прямо называет нынешний стиль Вашингтона по отношению к Европе формой экономического принуждения и предупреждает, что, если Париж и Брюссель не выработают собственную стратегию, Европа рискует остаться «призом в чужой борьбе», а не самостоятельным игроком. (politiquematin.fr)

Из этого проистекает одна из ключевых французских линий: Соединённые Штаты при Трампе больше не воспринимаются как «страховщик» мирового порядка, готовый нести издержки ради общей стабильности, а, наоборот, как «racketteur», взимающий дань за безопасность и доступ к своему рынку. Именно так формулирует ситуацию аналитик, публикующийся в журнале Le Grand Continent, в статье с выразительным заголовком о том, что Трамп превратил США «из страховщика мира в рэкетира». Автор пишет, что Вашингтон больше не предлагает миру страховой полис, а продаёт «защиту» по завышенной цене, используя доллар, торговлю и военную силу как инструменты давления на партнёров. (legrandcontinent.eu)

Подобный взгляд логично прикрепляется к другой горячей теме во Франции — американской войне с Ираном и в целом разрушению либерального международного порядка. В январском разборе Journal de Montréal, посвящённом «одному году разрушения международного порядка Дональдом Трампом», указывается, что за считанные месяцы Вашингтон снял или ускорил демонтаж целого ряда принципов послевоенной системы — от предсказуемости союзнических обязательств до кодексов поведения в сфере торговли и использования силы. Автор отмечает, что, начав новую дорогостоящую войну против Ирана и одновременно обещая резкое увеличение военного бюджета до 4,4% ВВП, Белый дом посылает миру сигнал: правила больше не сдерживают ни США, ни их противников. (journaldemontreal.com)

На этом фоне растёт и обеспокоенность экономическим фундаментом американской мощи. Анализ Института Geopolitique Le Grand Continent, посвящённый тому, что США превратились в «инверсного кредитора», подчёркивает: внешняя позиция Америки, длительные дефициты и растущая зависимость от иностранного капитала, вкупе с политикой магического мышления — вера, что можно одновременно финансировать гигантский дефицит, вести крупную войну и при этом сохранять статус абсолютного финансового «тихой гавани», — делают систему в глазах европейских наблюдателей куда менее устойчивой. (legrandcontinent.eu)

С этой макро‑картиной перекликается и более культурно‑психологический пласт. В недавнем материале Le Parisien с характерным заголовком «Бывшая страна‑модель превратилась в неприятную проблему» французский собеседник, вернувшийся из Силиконовой долины, говорит о том, что «характерный для Америки оптимизм и жизненная энергия испарились», уступив место усталости и тревоге. Французская пресса всё чаще задаётся вопросом: как мир должен рассчитывать на американское лидерство, если сами американцы, кажется, больше не верят в свою модель? (leparisien.fr)

В Израиле, напротив, фокус значительно более конкретен и «острее»: Соединённые Штаты рассматриваются прежде всего как воюющая сверхдержава и решающий игрок в противостоянии с Ираном, а также как страна, где политическое насилие стремительно нормализуется. Новости о недавней попытке покушения на Дональда Трампа во время ужина корреспондентов Белого дома в отеле Washington Hilton воспринимаются здесь не как далёкий инцидент, а как тревожный симптом для союзника. Израильские издания подробно описывают, как вооружённый дробовиком и пистолетом нападавший пробился к уровню всего лишь на один этаж выше зала, где находилось почти две тысячи человек — от членов кабинета до конгрессменов и журналистов. Подчеркивается, что это уже третий за последние годы случай, когда действующий президент США становится мишенью, и сравнение с покушением на Рональда Рейгана в том же отеле в 1981 году звучит в израильской прессе неслучайно. (mako.co.il)

Израильские аналитики видят в этом не просто огрехи безопасности, а признак более глубокой радикализации. Газета Israel Hayom в своей разборной статье о «точках уязвимости» системы безопасности пишет, что, спустя менее чем два года после двух покушений в ходе кампании 2024 года, нынешний инцидент показывает несовершенство даже самого мощного аппарата охраны в мире и поднимает вопрос: насколько устойчивы политические институты Америки, если даже фигура президента перестаёт быть защищённой в буквальном смысле? (israelhayom.co.il)

Этот сюжет непосредственно увязан с войной США против Ирана, которая в израильской прессе рассматривается как часть регионального уравнения безопасности Израиля. Попытка покушения на Трампа произошла как раз на фоне зашедших в тупик переговоров между Вашингтоном и Тегераном: религиозно‑политические издания вроде Hageula пишут о «драме в Вашингтоне», где в один вечер срывается покушение на союзника, а иранский режим, получивший, по его словам, военную поддержку от Китая и России, продолжает выдвигать жёсткие условия прекращения конфликта — от полного снятия санкций и репараций до закрепления иранского контроля над Ормузским проливом. (hageula.com)

В этой израильской дискуссии Соединённые Штаты занимают двойственное место. С одной стороны, это незаменимый союзник, ведущий войну, исход которой напрямую затрагивает израильскую безопасность. С другой — система, где рост внутренней поляризации, повторяющиеся попытки насилия против президента и правовая неопределённость вокруг применения силы за рубежом вызывают тревогу: не окажется ли Израиль заложником американских внутренних кризисов? Недаром в тех же материалах сопровождающие события в Вашингтоне кадры перемежаются с цитатами о том, как нестабильность в США читается в Тегеране и Бейрут как окно возможностей для оказания давления на Запад.

Примечательно, что в израильской повестке американо‑китайский сюжет тоже присутствует, но не в «европейском» ключе экономической войны, а как фактор, влияющий на войну с Ираном. Репортажи о визите Трампа в Пекин подчёркивают, что параллельно западные СМИ сообщают о поставках вооружений Ирану через третьи страны при участии Китая, а премьер‑министр Биньямин Нетаньяху в интервью CBS напоминает, что Пекин «поставлял Ирану компоненты для производства ракет», что в Иерусалиме вызывает особое беспокойство. В материале Ynet объясняется, что раскрытие этой «оси Пекин–Тегеран–Москва» делает переговоры в Пекине для Израиля предметом пристального внимания: от того, насколько жёстким или мягким будет Вашингтон к Китаю, может зависеть скорость и масштаб военной помощи иранцам. (ynet.co.il)

Несмотря на различия в национальных оптиках, в трёх странах бросаются в глаза общие мотивы. Первый — это представление о США как о державе, одновременно незаменимой и опасной. Во Франции говорят о том, что Америка разрушает созданный ею же порядок и превращается в «проблему, которой европейцам приходится управлять», а не в надёжный якорь. В Японии США по‑прежнему рассматриваются как ключевой военный и технологический союзник, но аналитики всё чаще описывают Вашингтон как один из центров силы в мире G2, действующий прежде всего в собственных интересах и способный заключать сделки с Пекином через головы союзников. В Израиле же Америка остаётся опорой безопасности, но одновременно источником нестабильности — и внешней, из‑за войны с Ираном, и внутренней, из‑за эскалации политического насилия.

Второй мотив — усталость от американской исключительности. Французские авторы, размышляющие о «перевёрнутом кредиторе» и «рэкетирском» поведении США, по сути ставят под сомнение саму идею, что мир может и дальше слепо доверять доллару и военно‑политическому зонтику Вашингтона. Японские эксперты предупреждают, что иллюзия о том, будто Америка всегда придёт на помощь и профинансирует глобальное лидерство, больше не соответствует реальности затяжных войн и внутренних дефицитов. Израильские комментаторы, хотя и в иных терминах, задают схожий вопрос: насколько можно полагаться на сверхдержаву, чьи политические институты не в состоянии гарантировать базовую безопасность собственного лидера?

Третий мотив — поиск автономии, который выражается по‑разному. Во Франции это переводится в повестку «стратегической автономии» Европы: необходимость выработать независимую от США и Китая экономическую и технологическую стратегию, не превращая ЕС в придаток ни одного из лагерей. В Японии — в более осторожное, чем раньше, отношение к американо‑китайскому соперничеству: политологи советуют Токио не превращаться в безусловный форпост Вашингтона в Азии, а выстраивать собственную линию, учитывая долгосрочный подъём Китая и зависимость Японии от его рынка. В Израиле — в усиление дискуссий о том, как минимизировать уязвимость перед американской внутриполитической турбулентностью, будь то диверсификация военных поставок или более активная самостоятельная дипломатия по иранскому треку.

Наконец, важно то, чего почти не видно в западной — и уж тем более американской — саморефлексии, но хорошо просматривается из этих трёх точек. Для японских, французских и израильских наблюдателей Соединённые Штаты больше не выглядят монолитной сверхдержавой‑дирижёром. Скорее это тяжёлый, раздвоенный игрок: внутренне поляризованный, экономически перегруженный, одновременно ведущий войну и пытающийся переиграть Китай в технологической гонке, — но при этом всё ещё обладающий ресурсами, которые ни одна другая страна восполнить не может.

Эта амбивалентность и задаёт тон нынешним дискуссиям. Мир по‑прежнему смотрит на США — но уже не снизу вверх, как на безусловный образец и гаранта, а настороженно в сторону, как на могучего, но непредсказуемого соседа, чьи шаги нужно не столько поддерживать, сколько заранее просчитывать и страховать.

❮ ❯

Как США становятся «проблемой № 1» для друзей и зависимых: Индия, Корея, Украина смотрят на Вашингтон...

В последние месяцы картина того, как о США пишут и спорят в Нью-Дели, Сеуле и Киеве, заметно изменилась. Для наблюдателя, читающего только американскую прессу, Вашингтон до сих пор кажется центром «мира демократии», который одновременно воюет с Ираном, пытается завершить войну России против Украины и перестраивает мировой экономический порядок. Но в Индии, Южной Корее и Украине всё чаще говорят о США не как о безусловном лидере, а как о крупном, но крайне эгоистичном игроке, чьи решения имеют высокую цену для других. На первый план выходят четыре взаимосвязанные темы: война США и Израиля против Ирана и её побочные эффекты; ослабление и условность американской поддержки Украины; экономическое давление Вашингтона на партнёров, прежде всего Индию; и технологическое партнёрство, которое одновременно воспринимается и как шанс, и как ловушка.

Главный новый сюжет, объединяющий все три страны, – война США и Израиля против Ирана. В Украине её обсуждают почти как «второй фронт» одной и той же большой войны, где Россия и Иран действуют как связанный блок, а США разрываются между двумя направлениями. В аналитическом материале «Европейской правды» о «новом фронте глобального конфликта» прямо проводится параллель с Вьетнамом: авторы предупреждают, что США снова могут втянуться в затяжную войну без ясной стратегии выхода, как это было при Линдоне Джонсоне. При этом подчёркивается, что операция против Ирана уже обострила разногласия между США и европейскими союзниками, что для Украины означает ослабление и так не идеального НАТО. В другом анализе того же издания о том, «кто выиграл и кто проиграл» от войны с Ираном, делается неприятный для Киева вывод: Кремль выиграл минимум дважды – США расходуют вооружения, которые могли бы достаться Украине, и углубляют раскол внутри западного лагеря, что ослабляет и сдерживающий потенциал альянса. (eurointegration.com.ua)

Украинская публичная дискуссия прямо связывает иранскую кампанию с перспективами собственной безопасности. В материале ZN.ua с показательно жёстким заголовком о том, как США рискуют «повторить ошибки России в Украине», автор сравнивает расчёт Трампа в отношении Ирана с российскими иллюзиями 2022 года: предполагалась быстрая операция и смена режима, а на практике всё больше это напоминает затяжную войну на истощение. Для Киева главный риск в том, что Вашингтон «застрянет» на Ближнем Востоке, а ресурсы и внимание для Украины станут хронически дефицитными. (zn.ua)

Украинские эксперты в интервью и колонках активно спорят, выгодна ли Киеву война в Иране. Политолог Виталий Бала в беседе с «Интерфаксом‑Украина» обращает внимание на странный контраст: в отношении Ирана США сначала добиваются прекращения огня, а уже потом говорят о переговорах, тогда как Украине навязывают диалог с Москвой без реального перемирия. По его оценке, США «не добились никаких целей» в Иране, кроме разрушений и смены одних функционеров на других, возможно ещё более радикальных. При этом экономист Тимофей Милованов, президент Киевской школы экономики, в том же материале подчёркивает, что ощущение безнаказанности Тегерана всё же поколеблено – но военная машина Ирана далеко не сломлена, и это значит: кризис будет долгим, а значит, и конкуренция Украины с другим театром военных действий за внимание Вашингтона теперь носит постоянный характер. (interfax.com.ua)

В более популярной, неофициальной среде украинского сегмента интернета тон ещё резче. В дискуссиях на украинских форумах о войне в Иране всплывают одни и те же мотивы: часть участников считает конфликт «выгодным» в том смысле, что Иран – прямой враг Украины и ключевой поставщик дронов для России, а значит, его ослабление стратегически полезно. Но другая часть подчёркивает, что США «не способны победить Иран», цены на нефть растут, Россия получает дополнительные доходы и смягчение санкций, а Украина – подорожание топлива и риск стать «забытой войной». Эта двойственность – благодарность США за удар по иранскому партнёру России и раздражение от побочных эффектов – одна из главных эмоций украинского общества сегодня. (reddit.com)

На этом фоне слова президента Украины Владимира Зеленского становятся всё более откровенной критикой Вашингтона. В украинских медиа широко цитируется его предупреждение о том, что после завершения активной фазы войны с Ираном администрация Трампа может вернуться к давлению на Киев с требованием территориальных уступок ради «мира» с Россией. В том же ключе он выражает уверенность, что затяжная кампания в Персидском заливе уже мешает поставкам оружия Украине, и говорит о временной отмене санкций против российской нефти как о сигнале Кремлю о безнаказанности. (lb.ua)

И здесь к украинскому голосу неожиданно присоединяется индийский: для Индии, третьего по величине импортёра нефти в мире, война США и Израиля с Ираном – это, прежде всего, вопрос выживания энергетики и цен на топливо. В индийских аналитических блогах и колонках все последние месяцы обсуждают, как конфликт в Ормузском проливе ударит по Индии и как Вашингтон пытается через тарифы и санкции наказывать Дели за сохранение связей с Москвой и Тегераном. Один из авторов, пишущий для индийской ИТ‑аудитории, прямо связывает иранский конфликт, рост цен на нефть и давление Белого дома на Индию: по его оценке, США перекладывают расходы своей «имперской» политики на плечи развивающихся стран, а затем ещё и морализируют на тему «правильного выбора союзников». (abhs.in)

Так рождается первая общая тема для всех трёх стран: Вашингтон всё чаще воспринимается не только как источник безопасности, но и как «экзогенный риск» – он может своим решением открыть новый фронт, а платить за это, в буквальном и переносном смысле, будут Киев, Нью‑Дели и Сеул.

Вторая сквозная тема – подрыв доверия к американским гарантиям безопасности, прежде всего в Украине, но с очевидными выводами для Азии. На украинских политических и экспертных площадках сегодня уже привычно говорить о том, что США «больше не могут, да и не хотят» быть гарантом долгосрочной безопасности Украины в прежнем формате. Информации о том, что Вашингтон не намерен предоставлять формальные гарантии безопасности до заключения мирного соглашения с Россией, в Киеве придали оттенок «условной поддержки»: США готовы помогать, но окончательно связывать себя обязательствами – нет. (en.apa.az)

Эта неопределённость питается ещё и тем, как в украинской прессе описывают эволюцию линии администрации Трампа: стремление к «быстрому миру» любой ценой, попытки навязать трёхдневные перемирия в удобные Москве даты, сокращение санкционного давления на российскую нефть ради стабилизации цен внутри США. Украинские комментаторы в изданиях вроде Kyiv Post или в крупных онлайн‑медиа жестко критикуют этот подход как стратегически близорукий: ради краткосрочного экономического облегчения на внутреннем рынке США готовы подрывать собственную позицию в большой войне, в которой победа Украины – ключевой тест американской надёжности для союзников по всему миру. (kyivpost.com)

Любопытно, что именно Украина при этом даёт и более «суверенный» ответ. В интервью и колонки постепенно входит мысль: даже если американская военная помощь иссякнет, страна уже не столь уязвима, как в 2022–2023 годах. Президенты аналитических центров в Киеве прямо говорят, что Украина научилась воевать с опорой на собственный оборонно‑промышленный комплекс и европейскую помощь; американская поддержка остаётся важной, но больше не воспринимается как «единственная линия жизни». Эта эмансипация в безопасности – важный сигнал и для азиатских стран: Соединённые Штаты всё чаще рассматриваются как партнёр, к услугам которого нужно относиться прагматично, а не как к «покровителю», на которого можно переложить всю ответственность. (reddit.com)

В Южной Корее тема американских гарантий звучит мягче, но подспудно похожим образом. На фоне войны в Иране и необходимости США перераспределять ресурсы в пользу Ближнего Востока корейская пресса отмечает, как уже сегодня это отражается на графике американо‑китайских контактов и дипломатических приоритетах. В материале агентства Yonhap сообщалось, что визит Дональда Трампа в Китай оказался отложен «из‑за войны с Ираном», и это в Сеуле воспринимают как симптом: США не могут одновременно вести крупную войну на Ближнем Востоке, держать жёсткий курс на сдерживание Китая и при этом сохранять прежний уровень внимания к Корейскому полуострову. Для южнокорейского общества, живущего в тени северокорейского ядерного арсенала, это ещё один повод задуматься о степени зависимости от американского зонтика. (yna.co.kr)

Третья большая тема, где реакции Индии, Украины и Кореи сходятся, – экономическое и санкционное давление США на союзников под лозунгом борьбы с Россией и Ираном. В Индии эта линия обсуждается особенно остро, потому что именно Дели оказался под прицельным ударом новой тарифной политики Вашингтона. Индийская пресса подробно писала о 25‑процентных «штрафных» тарифах, введённых администрацией Трампа, чтобы вынудить Индию сократить закупки российской нефти. Внутри США против этих мер выступили даже отдельные конгрессмены‑демократы, заявляя, что Индия «несправедливо выделена» из числа партнёров. Но в индийской общественной дискуссии закрепилось ощущение, что Вашингтон готов обращаться с Индией скорее как с «проблемной страной», чем как с ключевым партнёром в Азии. (financialexpress.com)

Политический резонанс вызвала и двусторонняя торговая сделка, которую в Нью‑Дели часть элит представила как успех, а оппозиция – как «капитуляцию перед США». Крупные индийские оппозиционные партии обвиняли правительство Нарендры Моди в том, что в пакете уступок США получили крайне чувствительные рычаги влияния – вплоть до механизмов мониторинга импорта российской нефти и других шагов, ограничивающих стратегическую автономию Индии. Издание The Financial Express, освещая эту дискуссию, приводило характерный лозунг оппонентов: «Моди заставил Индию сдать землю». Даже если речь идёт не о буквальном отчуждении территории, метафора показывает: отношения с США всё более воспринимаются как неравноправный обмен, где геополитическая поддержка оплачивается политическим и экономическим суверенитетом. (financialexpress.com)

Для Украины экономический аспект американской политики проявляется по‑другому, но с похожим подтекстом: временное смягчение санкций против российской нефти ради сдерживания глобальных цен, а также переориентация части оборонных заказов на потребности войны с Ираном ставят под сомнение тезис о «максимальном давлении» на Москву. В украинских экономических и политических дискуссиях это трактуется как попытка Вашингтона «сбалансировать» свои интересы: слегка прижать Иран, не допустить взлёта цен на бензин в США, не перегрузить оборонный бюджет – и всё это ценой ослабления санкционного режима, который для Украины был вопросом выживания. (reddit.com)

В Южной Корее экономический аспект американской политики чаще всего обсуждается в контексте технологической и промышленной безопасности. Сеул с интересом наблюдает за тем, как США одновременно затягивают санкционную удавку вокруг китайского технологического сектора и переносят часть производственных цепочек в дружественные страны – в том числе Индию и, в перспективе, Украину. Для корейских корпораций это и возможность, и угроза: с одной стороны, растут рынки для корейской электроники, вооружений, решений в сфере ПВО и ПРО; с другой – Вашингтон всё жёстче требует выбора между американским и китайским рынками, а это бьёт по традиционным моделям бизнеса крупнейших чеболей. Логика «с нами или против нас», которую США применяют к Индии и Украине, постепенно доходит и до Сеула.

Четвёртая общая тема – технологическое партнёрство с США как источник амбиций, но и повод для скепсиса. В индийско‑американском контексте это особенно заметно в сфере полупроводников. Свежий аналитический текст, подготовленный при участии индийских экспертов в рамках проекта Carnegie Endowment, раскрывает внутреннюю оптику Нью‑Дели: Индия заинтересована в том, чтобы стать крупным игроком в глобальных полупроводниковых цепочках, но многие в стране опасаются, что США могут использовать её как дешёвую площадку для сборки, не делясь критическими технологиями и оставляя контроль над ключевыми узлами у себя. В статье говорится о «нерешённых вызовах» полупроводникового сотрудничества: несогласованности промышленной политики, разрыве между американскими ожиданиями по защите интеллектуальной собственности и индийским стремлением к технологическому суверенитету, а также о риске, что Индия останется «информальным инсайдером» без формального доступа к клубу высоких технологий. (carnegieendowment.org)

Украина в этом смысле демонстрирует иной, но родственный сюжет: война превратила страну в лабораторию современных военных технологий, прежде всего в сфере беспилотников и систем ПВО против дронов. И теперь Киев всё активнее обсуждает возможное «партнёрство» с США не только как получатель вооружений, но и как поставщик решений и экспертизы. Материал CBS News о продвижении к знаковому соглашению по противодронной обороне между Украиной и США подчёркивает: именно украинские инновации, созданные в борьбе с российскими и иранскими беспилотниками, теперь становятся востребованными в глобальном масштабе, особенно на фоне войны с Ираном. В украинских комментариях это трактуется как переход от роли «младшего партнёра» к роли технологического соавтора, пусть и неравноправного. (cbsnews.com)

Тем не менее, и в Индиi, и в Украине сохраняется скепсис: насколько США готовы действительно делиться технологиями, а не только покупать чужие разработки или размещать «грязные» участки цепочки у партнёров? В индийских экспертных дискуссиях о полупроводниках звучит мысль: Вашингтон стремится не столько развить индустрию в Индии, сколько надёжно оторвать её от китайских стандартов и инфраструктуры. В украинских же обсуждениях дроновых технологий и ПВО сквозит опасение, что после окончания горячей фазы войны США могут «закрыть» ключевые разработки в свою пользу или жёстко ограничить экспорт из Украины, чтобы сохранить технологическое превосходство. Обе страны учатся читать в американской повестке не только слова о партнёрстве, но и структуру реальных стимулов.

Наконец, есть и ещё одна, более эмоциональная, но симптоматичная линия обсуждений, особенно заметная в Индии: отношение к риторике Дональда Трампа и его окружения. Скандальные высказывания о том, что Индия – «какая‑то дыра на планете», а индийские программисты – «гангстеры с ноутбуками», которые якобы нанесли США больше вреда, чем мафия, широко обсуждались в индийском публичном пространстве. Для ИТ‑сообщества это стало важным маркером: президент страны, которая десятилетиями выигрывала от дешёвого и квалифицированного индийского труда и миграции специалистов, теперь не стесняется использовать язык унижения в рамках своей внутренней политической борьбы. В сочетании с тарифным давлением и попытками ограничить визы это формирует в Индии образ США не как «страны возможностей», а как циничного партнёра, который легко жертвует достоинством и интересами других ради внутриполитических очков. (abhs.in)

Для Украины аналогом этой эмоциональной линии становятся оговорки и заявления Трампа о том, что Украина «проиграла в военном плане» или путаница Украины с Ираном в его публичных комментариях. Украинские СМИ подают это не только как личную некомпетентность президента США, но и как символ падения внимания Белого дома к украинской теме на фоне иранской войны. В совокупности с сокращением американского дипломатического времени на украинское досье это усиливает ощущение собственной уязвимости и одновременно подталкивает к идее: опираться надо прежде всего на себя. (hromadske.ua)

Во всём этом есть общая, хотя и неочевидная на первый взгляд логика. Индия, Южная Корея и Украина очень разные по истории, режиму, уровню развития и отношениям с США. Но сегодня во всех трёх обществах заметно смещение от романтизированного образа Америки к прагматическому, а порой и жестко критическому восприятию. США по‑прежнему остаются крайне важным партнёром – источником оружия, технологий, рынков и, до какой‑то степени, безопасности. Но одновременно они становятся фактором риска: страна, способная начать новую войну далеко от своих границ и тем самым дестабилизировать рынки и отвлечь ресурсы; союзник, который ставит условия, связывающие экономическое и политическое поведение партнёра; технологический лидер, который не спешит делиться ключевыми компетенциями.

То, как Индия, Корея и Украина обсуждают Америку весной 2026 года, говорит не столько о «падении США», сколько о взрослении их партнёров. Они уже не готовы воспринимать Вашингтон как моральный центр и безальтернативного гаранта, но и не спешат с ним рвать. Вместо этого формируется новая, более сложная конфигурация: отношения, в которых США остаются крупнейшим игроком, но им всё чаще приходится иметь дело с союзниками, которые читают американскую политику так же трезво и подозрительно, как раньше читали политику Москвы или Пекина. И именно в этом – главная перемена международного восприятия США, которую хорошо видно из Нью‑Дели, Сеула и Киева, но ещё не до конца осознано в самом Вашингтоне.

❮ ❯

Трамп в Пекине, Ормуз на грани и сомнения в союзах: как мир сегодня говорит о США

В середине мая 2026 года обсуждение США в ведущих медиапространствах Китая, Саудовской Аравии и Германии почти полностью крутится вокруг связки из трёх сюжетов: визит Дональда Трампа в Пекин и перезапуск американо‑китайских отношений, иранская война и кризис вокруг Ормузского пролива, а также более общий вопрос — насколько ещё надёжен американский глобальный лидер и гарант безопасности и открытой экономики. Эти темы переплетаются: то, что в Пекине подают как трансформацию баланса сил, на берегах Персидского залива выглядит как риск быть втянутыми в чужую войну, а в Берлине — как болезненное напоминание, что европейская безопасность по‑прежнему завязана на решения Вашингтона.

Отправная точка для многих публикаций — приезд Трампа в Китай 13 мая, его переговоры с Си Цзиньпином о торговле, войне с Ираном, конфликте в Украине и Тайване.(zh.wikipedia.org) Вокруг этого визита выстраивается новый нарратив о США: не просто сверхдержава, а страна, оказавшаяся одновременно в затяжной торговой войне с Китаем, горячем конфликте на Ближнем Востоке и в состоянии «усталого гегемона», сокращающего своё военное присутствие в Европе и выходящего из многосторонних соглашений.(averin.com)

В китайской дискуссии визит Трампа прежде всего интерпретируют как момент, когда «рычаги» в отношениях ощутимо смещаются. Гонконгское издание Sing Tao описывает подготовку к пекинскому саммиту в терминах «потери американских козырей»: по словам экспертов, за последний год произошёл «фундаментальный сдвиг» в балансе, и Китай «через различные тонкие механизмы» получил больше возможностей влиять даже на американские меры в сфере нацбезопасности, вплоть до де‑факто «вето» на некоторые решения Вашингтона.(singtaousa.com) Этот мотив — Америка как страна, которой уже не удаётся диктовать правила, — затем повторяется и в более академических, и в публицистических китайских материалах.

Официальные и полууголосовые рупоры Пекина используют визит, чтобы подать США как державу, чья стратегия всё больше строится не на собственном развитии, а на сдерживании Китая любой ценой. Так, в подробной колонке о свежем докладе американского IT‑think tank ITIF китайский профессор Би Яньтао подчёркивает, что новая линия Вашингтона — «даже ценой самоповреждения замедлить развитие Китая».(borderlesscomm.com) Из этого делается вывод: США переходят от модели «стать сильнее самим» к логике «ослабить конкурента», что в китайском публичном дискурсе подаётся как признак стратегической неуверенности и упадка.

Власти же облекают это в язык глобальной ответственности и технологической справедливости. В недавнем интервью посол Китая в США Се Фэн, комментируя соперничество в сфере ИИ, заявил, что Пекин «выступает против превращения искусственного интеллекта в игру отдельной страны или кучки богатых людей» и что мир не хочет видеть «железный занавес ИИ» или «версии “звёздных войн” в области ИИ».(news.sina.cn) Здесь США выступают как прототип закрытого, элитарного проекта, которому Китай противопоставляет «открытость» и «инклюзивность» — не только технологически, но и геополитически.

На этом фоне 90‑дневное тарифное перемирие между США и Китаем, достигнутое на переговорах в Женеве в начале мая, в китайских аналитических текстах оценивается не как жест доброй воли Вашингтона, а как вынужденная пауза. Экономист Руслан Аверин в своём обзоре на китайском языке напоминает, что даже после «потепления» остаются 30‑процентные пошлины — «исторически крайне высокий» уровень, который продолжает искажать торговые потоки.(averin.com) В партийных медиа, вроде площадки “观点中国”, подчёркивается, что экономические переговоры «далеко выходят за рамки торговли» и служат поиску «нового пути сосуществования двух великих держав», тогда как Трамп в первую очередь «жаждет продемонстрировать внутренней аудитории» выгоды, выжатые из Китая.(china.com.cn) В этой подаче США — страна, заложник собственных внутриполитических циклов, которая приносит в жертву устойчивость мировой экономики ради электоральных дивидендов.

Совсем иначе, но вокруг тех же событий строится дискуссия в арабской прессе, особенно в Саудовской Аравии и Заливе. Здесь США обсуждают прежде всего как военную и энергетическую силу, втянувшую регион в крупную войну с Ираном и одновременно зависящую от сотрудничества с Эр‑Риядом. Поводом стала серия резких шагов: от американских операций в Ормузском проливе до саудовского решения временно приостановить доступ США к базам и воздушному пространству, что, по данным NBC, вынудило Трампа пересмотреть планы по эскалации в Ормузе.(china.org.cn)

В интервью Fox News Трамп заявил, что рассматривает возобновление «Проекта свобода» в Ормузском проливе, но уже в рамках «более широкой военной операции», где наведение американских кораблей в проливе будет лишь «небольшой частью».(iranintl.com) В Саудовской «Аль‑Арабийя» и близкой к властям «Окааз» эта риторика сопровождается комментариями Белого дома о том, что Иран «парализован экономически» под ударами операции «Экономический гнев» и что цель Трампа — «сделка, которая защитит национальную безопасность США в долгосрочной перспективе и устранит иранскую ядерную угрозу».(okaz.com.sa)

Однако характерно, что даже в лояльных Эр‑Рияду изданиях чувствуется растущая осторожность. В колонке «Трамп в Пекине и Ормуз на кону» в «Окааз» автор прямо связывает китайский саммит с иранской войной: по его словам, мировые столицы наблюдают за встречей с «смешанными чувствами», а Юго‑Восточная Азия надеется на любую сделку, которая «откроет Ормуз и смягчит энергетический шок».(okaz.com.sa) При этом делается вывод, что мы входим в эпоху «управляемой эскалации» — состояния «ни открытой большой войны, ни настоящего устойчивого мира», когда ситуация застревает в серой зоне. США в таком описании — не столько гарант порядка, сколько архитектор постоянно тлеющего кризиса, который держит всех в напряжении.

Ещё один характерный мотив ближневосточных публикаций — сомнения в устойчивости американской внутренней сцены. Эмиратская «Al‑Emarat Al‑Youm» подробно разбирает подготовку Белого дома к «худшим сценариям» на фоне вероятной потери республиканцами хотя бы одной палаты Конгресса на выборах 2026 года. Газета цитирует источники, участвовавшие в закрытых брифингах: «Для всех очевидно, что вероятность этого очень высока»; приводится опрос Washington Post / ABC / Ipsos, по которому демократы опережают республиканцев на пять пунктов в правах на Палату представителей.(emaratalyoum.com) Для арабских комментаторов это — ещё одно доказательство, что обещания Вашингтона в регионе могут быть быстро скорректированы будущей внутриполитической схваткой. В подстрочнике читается вопрос: стоит ли слишком сильно привязывать свою безопасность к администрации, которая может смениться уже через несколько месяцев?

На этом фоне саудовские и шире арабские тексты о США часто приобретают двойственный тон. С одной стороны, подчёркивается, что американское военное присутствие и гарантии безопасности Персидского залива по‑прежнему незаменимы. С другой — после временной приостановки доступа США к базам и воздушному пространству многие аналитики рассуждают о том, что Эр‑Рияд стремится превратить партнёрство с Вашингтоном из отношения зависимости в более равноправную сделку, в которой США не единственный и не обязательный партнёр. Решимость Трампа «расширить военную операцию» в Ормузе здесь трактуется скорее как элемент торга, чем как неотвратимый сценарий.

В Германии обсуждение США сейчас строится вокруг двух осей — экономической и военно‑политической. На экономическом фронте в центре внимания внезапное облегчение тарифного конфликта между Евросоюзом и Вашингтоном. Немецкое правительство через официальный разъяснительный материал о новом соглашении по пошлинам подчёркивает, что достигнутая в мае 2026 года «принципиальная договорённость» с США позволяет «сохранить ключевые интересы Германии» и зафиксировать общую рамку по стальным и алюминиевым товарам, автомобилям и части зелёных технологий.(bundesregierung.de) Впрочем, немецкие эксперты отмечают, что это, скорее, временная развязка, чем окончательное урегулирование: слишком велик риск того, что Вашингтон вновь вернётся к односторонним мерам, опираясь на риторику защиты «рабочих мест в Америке».

Военно‑политическое измерение куда более тревожное. Недавнее заявление Трампа о том, что США сократят военное присутствие в Германии «намного сильнее», чем первоначально заявленный вывод 5 тысяч военных, вызвало волну комментариев в немецких медиа.(euronews.com) Министр обороны Борис Писториус в интервью германским изданиям напомнил, что присутствие американских солдат в Европе, «особенно в Германии», отвечает интересам и ФРГ, и самих США, подчёркивая, что американские базы служат не только защите Европы, но и глобальным операциям Вашингтона.(euronews.com)

В аналитических колонках это превращается в диагноз: США уже не видят в европейском направлении безусловный приоритет, перераспределяя ресурсы в сторону Ближнего Востока и Индо‑Тихоокеанского региона. Немецкая дискуссия, таким образом, рифмуется с китайской: и там, и там замечают, что значительная часть американских ресурсов, ранее привязанных к Северо‑Восточной Азии и Европе, сегодня «съедается» иранской войной и сопутствующими операциями. Китайские эксперты прямо пишут, что затяжной конфликт с Ираном «может дать Пекину больше рычагов» в переговорах с Трампом, поскольку часть потенциала США, который мог бы быть задействован в потенциальном кризисе вокруг Тайваня, увязла на Ближнем Востоке.(zh.wikipedia.org) В Берлине же из этого делают иной вывод: необходимо ускоренное наращивание собственных оборонных возможностей, потому что Вашингтон уже не гарантирует прежнего уровня защиты.

Если свести воедино эти разные национальные оптики, получится довольно цельный, но не слишком лестный для США образ. В Китае Соединённые Штаты всё чаще описывают как державу, которая, утратив уверенность в своей экономической и технологической гегемонии, переходит к политике сдерживания, даже ценой ущерба себе и глобальной системе. В арабской, прежде всего саудовской, дискуссии Америка — силовой центр, способный одновременно парализовать экономику Ирана и спровоцировать энергетический шок для половины планеты, но при этом сама заложник внутренних выборных циклов и конфликтов. В Германии — всё ещё незаменимый союзник, но уже не тот «якорь стабильности», к которому можно было безоговорочно привязывать и экономику, и безопасность.

Во всех трёх случаях чувствуется одно общее: США больше не воспринимаются как самодостаточный, предсказуемый «центр мира», вокруг которого нужно лишь правильно выстроиться. Скорее, их видят как один из крупных, но внутренних противоречивых игроков в системе, где Китай стремится переписать правила, арабские монархии ищут пространство для манёвра между Вашингтоном, Пекином и региональными соперниками, а Германия вместе с ЕС вынуждены учиться жить в мире, где даже базовые вещи — от ставок пошлин до численности контингента США на их территории — могут меняться по воле одной администрации в Вашингтоне.

В этом и заключается, пожалуй, главная интрига сегодняшних дискуссий о США за пределами англоязычного мира. Не обсуждается, «упадёт» ли Америка завтра — массовые тексты в Китае, Саудовской Аравии и Германии исходят из того, что её военный и финансовый вес по‑прежнему огромен. Гораздо острее стоит другой вопрос: насколько разумно, безопасно и выгодно строить свою внешнюю и внутреннюю стратегию вокруг страны, которая всё чаще ведёт себя как «управляемый разрушитель» существующего порядка, а не как его гарант. Именно поэтому визит Трампа в Пекин, война в Ормузском проливе и споры о пошлинах и базах в Европе воспринимаются не как отдельные сюжеты, а как части одного большого испытания: смогут ли США адаптироваться к многополярному миру так, чтобы для их партнёров они оставались не только силой, но и предсказуемым, надёжным ориентиром.

❮ ❯

Вашингтон в фокусе: как Украина, Израиль и Китай сегодня перечитывают американскую роль в мире

Вокруг США снова сгущается плотное информационное облако, и в этот раз его контуры особенно ясно видны из Киева, Иерусалима и Пекина. В каждой из этих столиц Америка воспринимается не как абстрактная «сверхдержава», а как очень конкретный фактор: переговорщик по войне, главный военный партнёр или стратегический соперник, с которым всё равно придётся договариваться. Последние недели в украинских, израильских и китайских медиа и экспертной среде обсуждают не один изолированный шаг Вашингтона, а общий вектор: что означает курс США в войне с Ираном, где пределы поддержки Украины и как визит Дональда Трампа в Пекин меняет архитектуру противостояния двух держав.

Главная общая тема — «военная Америка», и речь уже не только о привычной для последних лет Украине. Запуск масштабной операции США и Израиля против Ирана в конце февраля, в ходе которой начались массированные удары по объектам в Иране и позициям «Хезболлы» в Ливане, фактически закрепил за Вашингтоном роль главного дирижёра сразу двух войн: и иранской, и российско‑украинской.(ru.wikipedia.org) На этом фоне в трёх странах по‑разному, но с общей нервозностью обсуждают вопрос: каковы реальные пределы американской силы и готовности нести бремя глобального лидера.

Украинская дискуссия о США сегодня строится вокруг двух слов — «помощь» и «давление». С одной стороны, Киеву по‑прежнему жизненно нужна американская военная поддержка, и каждая новость из Вашингтона проходит через фильтр: ускорит ли это поставки вооружений. Характерный пример — реакция украинского издания «Рубрика» на историю с задержкой в Пентагоне решения о передаче Украине партии вооружений на 400 млн долларов. Украинские журналисты подчёркивают, что в Конгрессе США сам Пентагон подвергся критике, а сенатор‑демократ Крис Кунс назвал промедление «абсолютно неправильным сигналом для Путина» в момент, когда «борьба за свободу» в Украине имеет свои пределы.(rubryka.com) В украинской оптике это важно не только как сигнал Москве, но и как тест на устойчивость американского курса: не начнётся ли «усталость Вашингтона» в тени более острой для США войны на Ближнем Востоке.

С другой стороны, все громче звучит тема недоверия к американскому посредничеству. Независимые украинские медиа и эксперты обсуждают публикации о том, что США, выстраивая переговорный трек с Россией, часто действуют «через голову Киева». В англоязычном, но активно цитируемом в Украине анализе говорилось, что главный переговорщик США по российско‑украинской теме Стив Уиткофф неоднократно ездил в Москву, но долгое время избегал визита в Киев, что порождает ощущение «асимметричного» подхода.(brookings.edu) В украинском информационном поле это накладывается на давние страхи о «плохой сделке», в которой, как сформулировал один из киевских обозревателей, «Россия получит много, а Украина — ни‑чего».(kyivindependent.com)

На этом фоне интересна позиция самого Владимира Зеленского, который буквально на днях подчеркнул, что Украина «практически ежедневно» поддерживает дипломатические контакты с США, а его секретарь Совета нацбезопасности и обороны Умеров отчитывается перед ним о переговорах с американскими представителями. Об этом писали, в частности, китайские СМИ, описывая поездку украинской делегации в Майами для серии встреч с американской стороной.(news.china.com.cn) Для Пекина это дополнительное подтверждение: даже в момент, когда внимание Вашингтона поглощено Ираном и Ближним Востоком, Украина остаётся приоритетным направлением — и это усиливает китайский интерес к украинской теме как к «второму фронту» американской внешней политики.

В Израиле США обсуждают с совсем другой эмоциональной интенсивностью и в другой интонации — «экзистенциальной». Для израильского истеблишмента война с Ираном — это буквально вопрос жизни и смерти, и ключевой страх связан не с тем, что Америка уйдёт, а с тем, что она слишком рано захочет мира. Израильские медиа последовательно передают беспокойство военных и политиков по поводу того, что Дональд Трамп может заключить с Тегераном «плохую сделку», которая оставит неизменённым основной потенциал иранской угрозы. В материале CNN, широко перепечатанном в Израиле, подчёркивается, что в Иерусалиме опасаются сделки, которая не обеспечит ни полного вывоза обогащённого урана, ни демонтажа ядерной инфраструктуры, ни жёсткого контроля над ракетной программой и сетью прокси‑формирований.(kesq.com)

Бывшие и действующие чиновники в Израиле в этой связи постоянно возвращаются к знаменитым пяти условиям, которые израильское руководство озвучивало ещё до начала войны: убрать весь обогащённый уран, ликвидировать возможности обогащения, ограничить баллистические ракеты, демонтировать систему региональных прокси и ввести по‑настоящему жёсткие инспекции.(kesq.com) Теперь же вопрос звучит так: готов ли Вашингтон пойти до конца ради этих целей или вернётся к логике «управляемого сдерживания» Ирана ради деэскалации и отвода ресурсов на другие направления, включая Россию и Китай. В израильских аналитических колонках США одновременно изображаются и как незаменимый союзник — без американской военной мощи кампания против Ирана просто не могла бы принять нынешний масштаб, — и как потенциальный источник разочарования, который может остановиться в шаге от окончательного подрыва иранского режима.

За спиной большой войны с Ираном в Израиле продолжается ещё один, менее заметный, но для местной аудитории не менее важный сюжет: роль США в попытках сдержать «Хезболлу» и стабилизировать северную границу. Сообщения о совместных ударах США и Израиля по целям «Хезболлы» и о параллельных дипломатических контактах с Ливаном, проходящих под американским зонтиком, формируют ощущение, что именно Вашингтон остаётся единственной силой, способной одновременно воевать, посредничать и удерживать регион от окончательного скатывания в полномасштабную войну.(ru.wikipedia.org) Однако израильские комментаторы всё чаще сопоставляют это с опытом Украины, предупреждая, что «затяжной конфликт под управлением США» может превратиться в серую зону, где цели не достигаются, а потери накапливаются.

Китайская же картина Америки сейчас строится вокруг не фронта, а визита — при этом боевой фон всё равно никуда не исчезает. Китайские СМИ и аналитические порталы активно обсуждают визит Дональда Трампа в Пекин 13 мая, его встречу с Си Цзиньпином и повестку, в которую одновременно вошли торговля, война с Ираном, конфликт в Украине и тайваньский вопрос.(zh.wikipedia.org) Китайские комментаторы подчёркивают, что США уже перераспределили часть ресурсов из Восточной Азии на Ближний Восток, и продолжающаяся война с Ираном в перспективе тайваньского кризиса рассматривается как фактор, объективно усиливающий переговорные позиции Пекина: чем больше Америка завязнет на Ближнем Востоке, тем труднее ей будет консолидировать военную и политическую мощь в западной части Тихого океана. Об этом прямо говорится в одном из широко цитируемых китайских аналитических обзоров, где делается вывод, что именно иранский фронт «даёт Китаю дополнительные козыри» за столом переговоров с Трампом.(zh.wikipedia.org)

При этом официальные издания, такие как «Жэньминь жибао», дают куда более выверенный, но по сути тот же сигнал: Китай «приветствует» визиты американских конгрессменов и политиков, но ожидает от США «соблюдения принципа одного Китая и осторожности в тайваньском вопросе». В одном из майских номеров газета подробно описывает встречу китайского руководства с делегацией американских сенаторов, подчёркивая, что диалог полезен только при уважении китайского суверенитета и недопущении создания новых линий конфронтации.(paper.people.com.cn) Для внутренней аудитории это подаётся как иллюстрация: Вашингтон, несмотря на всю жёсткость риторики, вынужден считаться с экономической и политической реальностью Китая и искать компаративную устойчивость в отношениях, пока ресурсы США распылены между Европой и Ближним Востоком.

Интересно, что в Китае американская внешняя политика всё чаще рассматривается через призму экономики и энергорынков. В одном из свежих аналитических отчётов китайской брокерской компании напрямую говорится, что сценарий масштабной эскалации конфликта США с Ираном будет подталкивать мировые цены на нефть вверх, что, с одной стороны, создаёт риски для глобального роста, а с другой — подталкивает Китай к ускоренной диверсификации источников поставок и стратегических запасов.(pdf.dfcfw.com) Таким образом, для китайской аудитории США — это не только военный игрок, но и главный «генератор шоков» мировой экономики, к которым нужно заранее адаптироваться.

Если смотреть сверху, можно выделить несколько сквозных тем, которые по‑разному преломляются в Киеве, Иерусалиме и Пекине.

Первая — сомнения в долгосрочном американском стратегическом фокусе. В Украине это проявляется в страхе, что война с Ираном отодвинет Киев на периферию внимания и приведёт к затягиванию поставок оружия, как в истории с упомянутыми 400 млн долларов из Пентагона.(rubryka.com) В Израиле — в тревоге, что Белый дом, преследуя цель деэскалации с Тегераном, остановится на полпути и бросит союзника с «недоделанной войной».(kesq.com) В Китае — в расчёте, что распыление американских ресурсов усиливает возможности Пекина в ключевых для него направлениях, от Тайваня до торговых переговоров.(zh.wikipedia.org)

Вторая — растущее недоверие к американской идее «управляемого порядка». Украина с горечью обсуждает сценарии, в которых США будут продавливать компромисс с Россией, допускающий фактическую потерю территорий, прикрываясь риторикой о «реалистичном мире».(kyivindependent.com) Израиль боится похожего «реализма» в отношении Ирана, когда Вашингтон посчитает достаточными половинчатые меры ради снятия напряжения в Персидском заливе.(kesq.com) Китай же видит в американской версии мирового порядка попытку законсервировать статус‑кво, выгодный Вашингтону, и стремится, пользуясь моментом, закрепить за собой право на «альтернативную архитектуру», где американская роль будет уже не доминирующей, а одной из.(imf.org)

Третья общая линия — прагматизация восприятия США. В украинском дискурсе всё меньше иллюзий и всё больше разговоров о необходимости множественных опор — от ЕС до стран Персидского залива, и всё же Америка остаётся главным, иногда единственным, критически важным партнёром по оружию и финансам.(rubryka.com) В Израиле давно уже никого не нужно убеждать, что без США не будет ни военных самолётов, ни критической политической поддержки в ООН, но именно поэтому так остро воспринимается любая вероятность расхождения во взглядах на конечные цели войны с Ираном.(kesq.com) В Китае, несмотря на всю идеологическую критичность к американской политике, официальный дискурс всё равно подчёркивает необходимость «стабильных и предсказуемых» отношений — Пекин не заинтересован в хаотическом ослаблении США, которое обрушило бы мировую экономику, но стремится к более выгодному для себя балансу.(paper.people.com.cn)

На этом фоне особенно показательно, что в Китае и Украине активно цитируются друг у друга: китайские газеты рассказывают о почти ежедневных контактах Киева с Вашингтоном, а украинские Telegram‑каналы пересказывают китайские заметки о том, как война в Иране «оттягивает» американские ресурсы.(news.china.com.cn) Израильские же комментаторы нередко смотрят на украинский опыт как на «предупреждение»: нельзя позволить, чтобы война превратилась в управляемый, но бесконечный конфликт на периферии американской повестки.

В итоге сквозной нерв обсуждения США в трёх странах можно сформулировать так: мир вступил в фазу, когда американская мощь остаётся незаменимой, но её стратегическое внимание становится дефицитным ресурсом. Каждый актор — Киев, Иерусалим, Пекин — пытается по‑своему зафиксировать за собой как можно большую долю этого внимания, одновременно защищаясь от возможных зигзагов американской политики. Для Украины это вопрос выживания государства, для Израиля — физической безопасности граждан, для Китая — долгосрочного места в иерархии мировых держав. И именно поэтому сегодня, пожалуй, нигде так пристально не перечитывают каждое слово и жест Вашингтона, как в этих трёх столицах, — даже если смотрят на одну и ту же Америку из совершенно разных миров.

❮ ❯

«Америка как источник нестабильности»: как Германия, Южная Корея и Китай сегодня смотрят на США

В начале мая 2026‑го в заголовках ведущих мировых изданий США почти всегда фигурируют не как предсказуемый «якорь» мировой системы, а как главный генератор турбулентности. Для Германии, Южной Кореи и Китая Вашингтон одновременно остается необходимым партнером и главным источником стратегической неопределенности. В Берлине спорят, как жить с союзником, который выводит войска и угрожает НАТО; в Сеуле тревожно следят за тем, как ресурсы США утекают в войну с Ираном и на другие фронты; в Пекине готовятся к визиту Дональда Трампа и обсуждают, как воспользоваться его конфликтами с союзниками и «отделением» от многосторонних институтов.

Общий фон один: война США с Ираном, односторонний выход из десятков международных организаций, давление на союзников с требованием платить больше за безопасность, торговый национализм в адрес Китая и угроза сокращения американского военного присутствия в Европе и Азии. Но конкретные реакции в Берлине, Сеуле и Пекине сильно различаются — не только по тону, но и по тому, что каждая из столиц пытается «выжать» из американского поворота внутрь себя.

Самая острая и эмоциональная дискуссия разворачивается вокруг войны США с Ираном. В Германии эту кампанию воспринимают как стратегический и моральный слом. Президент Франк‑Вальтер Штайнмайер в беспрецедентно жестком выступлении назвал войну «катастрофической ошибкой» и нарушением международного права, прямо предупредив, что возврата к довоенному формату трансатлантических отношений уже не будет. По его словам, Германия должна применить уроки «болезненного освобождения» от зависимости от российской энергии к новой уязвимости — зависимости от США в сфере обороны и высоких технологий. Он фактически призвал переосмыслить структуру западного мира: если раньше Берлин считал, что цена за американский «ядерный зонтик» — следование за Вашингтоном в ключевых кризисах, то теперь подчеркивается необходимость автономии, даже если это значит открытую критику Белого дома. (whtc.com)

Параллельно в немецких медиа и аналитических центрах идет дискуссия: как ответить на одновременное обострение с Россией и Ираном при эрозии американских гарантий. На страницах Chatham House указывают, что немецкая «Zeitenwende» — переоснащение бундесвера, закупка F‑35 и рост оборонного бюджета — теперь должна пониматься не как дополнение к американскому лидерству, а как подготовка к миру, где США могут уйти из Европы. (chathamhouse.org)

Южнокорейская реакция на иранскую кампанию более сдержанна, но тревоги не меньше — просто они переадресованы на вопрос: «А хватит ли США ресурсов на нас?». Корейские аналитики, которых цитируют региональные китайско‑язычные и англоязычные обзоры, подчеркивают, что переброска американских сил и средств на Ближний Восток, а также политический и финансовый износ из‑за конфликта с Ираном объективно сокращают способность Вашингтона быстро реагировать на кризис на Корейском полуострове или в Тайваньском проливе. В одном из аналитических обзоров, посвященных предстоящей встрече Трампа и Си Цзиньпина, исследователи из вашингтонского Центра стратегических и международных исследований (CSIS), на которых активно ссылаются корейские и китайские медиа, прямо пишут: иранская война «рассеивает внимание» США и усиливает сомнения союзников, смогут ли американцы одновременно вести несколько крупных кризисов. (chineseradioseattle.com)

В Китае эту же войну рассматривают не только как угрозу региональной стабильности, но и как изъян американской стратегии, который можно использовать. Официальные газеты, такие как «Жэньминь жибао», концентрируются на международном осуждении американских военных действий против Венесуэлы и Ирана, подчеркивая, что США действуют в обход Совбеза ООН, «размывая основы международного права» и заставляя другие страны думать о собственной безопасности вне американских архитектур. В одной из заметок китайского МИДа война описывается как «типичный пример силовой политики и произвольного применения силы», против которого «международное сообщество решительно выступает». (paper.people.com.cn)

Если война с Ираном воспринимается как пик односторонности, то январское решение Вашингтона о массовом выходе из 66 международных организаций стало для многих в Берлине, Сеуле и Пекине символом новой эры американского изоляционизма. В китайском дискурсе это действие представлено как «масштабная акция по разрушению многосторонней системы», в которой США больше не видят преимуществ, а остальные вынуждены затыкать образовавшиеся дыры. Один из аналитиков в шанхайском центре Фуданьского университета, разбирая повестку 2026 года американской торговой политики, заметил, что нынешняя администрация рассматривает торговлю и участие в институтах не как площадку взаимной выгоды, а как инструмент давления и сделок, «экономический национализм, возведенный в ранг официальной доктрины». (zh.wikipedia.org)

В Германии массовый «декуплинг» США от международных институтов воспринимается как удар по привычной архитектуре послевоенного порядка, в которой ФРГ много десятилетий комфортно жила. Немецкие СМИ и эксперты подчеркивают, что Брюсселю и Берлину теперь приходится выступать главными защитниками ВТО, ВОЗ, ЮНЕСКО и других площадок — тех самых, откуда Америка стремительно уходит. На Мюнхенской конференции по безопасности канцлер Фридрих Мерц говорил, что послевоенный порядок «разрушается на наших глазах» и что Европе и США нужно «возродить и отремонтировать» трансатлантические связи, но при этом признавал: эпоха, когда европейцы автоматически шли за США, закончилась. (irishtimes.com)

Южнокорейский взгляд здесь более прагматичен. Сеулу жизненно важно, чтобы США оставались встроены в многосторонние режимы не столько ради абстрактного «мирового порядка», сколько ради конкретных механизмов: санкционных комитетов по КНДР, координационных площадок по ракетной и ядерной проблематике, формате сотрудничества по цепочкам поставок полупроводников. Поэтому в корейской прессе и среди экспертов особое внимание уделяется не громким жестам Вашингтона по выходу из глобальных структур, а тому, оставляет ли США эффективные рабочие форматы в Азии — Quad, партнерства по критическим технологиям, альянс с Японией и Южной Кореей. Опасения связаны с тем, что американская «усталость» от многосторонности в ООН и других глобальных площадках со временем может перекинуться и на региональные.

Для Европы и Корейского полуострова, где американское военное присутствие стало обыденностью еще в XX веке, самая болезненная тема — сокращение и возможный вывод войск США. Немецкая пресса последнюю неделю подробно цитирует планы администрации Трампа по выводу значительной части контингента из Германии. Министр обороны Борис Писториус в одном из интервью признал, что присутствие американских солдат «в интересах и Европы, и самих Соединенных Штатов», но добавил: было предсказуемо, что США начнут уменьшать свое военное присутствие в Европе. Такие слова в Берлине интерпретируют как подготовку общественного мнения к новой реальности — Евросоюз должен быть готов сам отвечать за свою оборону, а не только «доплачивать» Вашингтону за его зонтик. (theguardian.com)

В Южной Корее разговоры о возможной корректировке американской военной роли принимаются еще болезненнее. В аналитических колонках, посвященных предстоящему визиту Трампа в Китай, южнокорейские эксперты обращают внимание на тревожный сценарий: Белый дом может пойти на экономические сделки с Пекином в обмен на «гибкость» по вопросам безопасности, включая поставки оружия Тайваню и формулировки американской политики в отношении Тайваньского пролива. Корейские комментаторы в азиатских СМИ напоминают, что все региональные союзники — от Японии до Австралии — публично восхваляют роль США, но в частных беседах все чаще задаются вопросом, не станут ли их интересы разменной монетой в большой сделке Вашингтон–Пекин. (chineseradioseattle.com)

Здесь просматривается важное различие с Германией. В Берлине вывод войск трактуют как стимул к стратегической автономии. В Сеуле — как экзистенциальный риск, поскольку без американского военного щита баланс сил с Северной Кореей резко меняется. Поэтому если в Европе сегодня активно обсуждают «европейскую армию» и усиление роли НАТО без США, то в Корее ключевой вопрос звучит так: «Как сделать так, чтобы США не ушли, даже если они поссорятся со всеми остальными?».

На этом фоне в Китае в центр внимания выходит другая линия американской стратегии — торгово‑экономическое давление и новая Национальная оборонная стратегия США 2026 года. В докладе исследовательской службы Европарламента отмечается, что документ выстраивает четыре линии усилий: защита американской территории, сдерживание Китая в Индо‑Тихоокеанском регионе, увеличение «бремени» союзников и «суперзарядка» оборонно‑промышленной базы США. (europarl.europa.eu)

В Китае это воспринимается как официальное закрепление того, что США видят Пекин главным долгосрочным соперником и намерены использовать экономику и военные союзы в качестве инструментов давления. В аналитической статье Фуданьского финансового института о «управляемой торговле» подчеркивается: 2026 год объявлен в Вашингтоне «ключевым годом правоприменения в торговле с Китаем» с целой серией «окон давления» — от пересмотра пошлин по 301‑й секции до проверок китайских инвестиций в критические отрасли. (fddi.fudan.edu.cn)

Но тон китайского дискурса нюансирован. С одной стороны, официальные комментаторы жестко критикуют «экономический национализм» США и говорят о необходимости «укреплять опору на собственные силы». С другой — китайские экономисты честно признают, что американский рынок и долларовая система остаются ключевыми для китайского экспорта и финансов, поэтому Пекину нужно не просто отвечать симметричными мерами, а пытаться «управлять конкуренцией», не доводя ее до открытого разрыва.

В Южной Корее экономический аспект американской политики к Китаю рассматривают через призму собственной уязвимости. Корейская экономика глубоко интегрирована и с США, и с КНР: от полупроводников до электроники и автомобилей. Поэтому усиление американо‑китайского противостояния воспринимается как источник «структурного риска» — об этом регулярно пишут сеульские экономические комментаторы. С одной стороны, Сеул поддерживает усилия США по защите критических технологий и выстраиванию «дружественных цепочек поставок». С другой — опасается, что любые новые американские тарифы или санкции в отношении Китая автоматически ударят по корейским компаниям, работающим в китайской юрисдикции.

В Германии акценты иные. Там больше говорят не о двустороннем треугольнике США–Китай–Корея, а о том, как европейскому бизнесу выживать в мире, где американский протекционизм оборачивается и против союзников. После решения Верховного суда США, признавшего незаконными часть масштабных тарифов администрации Трампа, немецкие издания задаются вопросом: означает ли это конец «торговой войны» с Европой или лишь коррекцию курса? Пока большинство экспертов склоняется к второму: курс на индустриальную политику «Америка прежде всего» сохранится, а значит, немецким и корейским экспортерам придется жить в мире, где Вашингтон одновременно требует от них политической лояльности и ограничивает доступ на собственный рынок. (zh.wikipedia.org)

На этом фоне предстоящий визит Дональда Трампа в Пекин и его встреча с Си Цзиньпином становятся глобальным событием, за которым Europe и Азия следят с разных точек зрения. Китайские медиа и экспертные центры называют эту «вторую встречу Трампа и Си» моментом «управления самым важным двусторонним отношением в мире». В контексте иранской войны, массового выхода США из международных организаций и конфликтов с европейскими союзниками эта встреча, по словам китайских аналитиков, дает Пекину больше рычагов: Вашингтон ослаблен, союзники встревожены, а Китай может предстать как «ответственный крупный игрок», готовый к стабильности. (chineseradioseattle.com)

Особенно показателен здесь китайский медийный дискурс. В аналитическом материале Chinese Radio Seattle, широко разошедшемся по китайско‑язычному пространству, американские эксперты оценивают визит как попытку Трампа «продемонстрировать экономические результаты» дома, тогда как Пекин стремится использовать момент, чтобы укрепить образ стабильного и подготовленного партнера. Статья цитирует оценку CSIS: это шанс «управлять самой важной двусторонней связью в мире» и одновременно проверить, насколько далеко США готовы пойти в коррекции своей политики по Тайваню и Индо‑Тихоокеанскому региону. (chineseradioseattle.com)

Сеул смотрит на этот визит с опасением: любая «большая сделка» между Вашингтоном и Пекином может коснуться регионального баланса. Южнокорейские эксперты, чьи оценки перепечатывают в китайских и англоязычных азиатских СМИ, предупреждают: если Трамп, стремясь к торговым и инвестиционным уступкам со стороны Китая, смягчит позицию по Тайваню или сократит военное присутствие в регионе, это станет сигналом всем средним державам Азии — от Вьетнама до Австралии — что американские гарантии безопасности зависят от сиюминутных сделок. Один из таких обзоров отмечает: публично эти страны «подчеркивают важность американского лидерства», но в частном порядке «все больше опасаются, что их безопасность может оказаться предметом торга». (chineseradioseattle.com)

В Германии, напротив, визит в Пекин прежде всего рассматривают через призму трансатлантических отношений. Для Берлина это еще одно подтверждение: Вашингтон в лице Трампа предпочитает двустороннюю дипломатию и сделочный подход, а не координацию позиций с союзниками. На это намекают и европейские наблюдатели: в комментариях аналитиков, чьи тексты цитируют немецкие издания, подчеркивается, что Трамп готов обсуждать вопросы торговли, безопасности и санкций напрямую с Си, не считаясь с интересами ЕС, который затем вынужден подстраиваться под уже сложившиеся договоренности.

Все эти сюжеты — война с Ираном, массовый выход США из международных организаций, давление на союзников по вопросу военных расходов, торговый национализм в отношении Китая и «большая сделка» с Пекином — складываются в единый образ Америки в глазах Германии, Южной Кореи и Китая: это уже не гарант стабильности, а переменная величина, к которой нужно относиться одновременно как к угрозе и к необходимому партнеру.

Но в каждой из стран есть и своя уникальная перспектива, которая редко попадает в англоязычные заголовки. В Германии обсуждение США тесно переплетено с внутренней политикой: рост популярности партии «Альтернатива для Германии», сочувствующей Москве и критикующей НАТО, заставляет традиционные партии доказывать, что они способны обеспечить безопасность страны и без безусловного следования за Вашингтоном. Как отмечалось в одной из европейских редакционных статей, германская и японская переориентация в обороне на фоне «крушения американских альянсов» фактически знаменует конец послевоенного порядка: страны, долго находившиеся под американским протекторатом, теперь вынуждены думать как самостоятельные игроки. (theguardian.com)

В Южной Корее разговор об Америке неизбежно связан с Северной Кореей. Здесь США — не абстрактная сверхдержава, а конкретный военный гарант жизни и смерти. Поэтому корейский дискурс куда более эмоционален, чем европейский, но при этом менее идеологизирован: американский «изоляционизм» воспринимается не как философская проблема мирового порядка, а как угроза тому, что в момент следующего кризиса на полуострове американские корабли и самолеты могут просто не успеть.

В Китае же разговор о США встроен в долгосрочную национальную стратегию. Авторитетные журналы внешнеполитического анализа подчеркивают: американская Национальная оборонная стратегия 2026 года и торговая повестка, нацеленная на «управляемую торговлю» и ревизию всех инструментов давления на Китай, требуют от Пекина одновременно «поддерживать экономический рост, продвигать технологическую самодостаточность и избегать прямой конфронтации». Как замечает один из китайских авторов, США остаются «самым важным внешним фактором китайской модернизации» — и в этом их двойственность: это и главный конкурент, и незаменимый элемент глобальной экосистемы, к которой Китай привязан. (fddi.fudan.edu.cn)

Если суммировать, международное восприятие Америки весной 2026‑го можно описать так: Германия видит в США опасно непредсказуемого, но пока еще ключевого союзника, которого нужно одновременно сдерживать и дополнять собственными силами; Южная Корея — жизненно необходимого, но все менее надежного защитника, каждый шаг которого оценивается через призму выживания на фоне северокорейской угрозы; Китай — стратегического соперника и партнера, чьи внутренние противоречия и внешнеполитические ошибки (от Ирана до массового «выхода из клубов») можно использовать, но разрыв с которым был бы для Пекина столь же разрушителен, как и для Вашингтона.

Во всех трех случаях одно очевидно: мир больше не готов воспринимать Соединенные Штаты как неизменный центр тяжести. Немецкие, корейские и китайские дебаты, насколько бы они ни различались по лексике и идеологии, сходятся в одном: эпоха автоматического доверия к американскому лидерству закончилась, и теперь каждая страна вынуждена выстраивать стратегию, исходя из того, что Вашингтон может в любой момент изменить правила игры.

❮ ❯

Торговые войны, геополитика и «выбор без выбора»: как Бразилия, ЮАР и Австралия спорят о роли...

В течение последних недель Соединённые Штаты вновь стали центральной темой для трёх очень разных регионов мира — Южной Африки, Бразилии и Австралии. Поводом стали сразу несколько шагов Вашингтона: тарифные решения администрации Дональда Трампа, новая конфигурация отношений с Бразилией после визита Лулы в Белый дом, давление на ЮАР через торговлю и G20, а также наращивание военного присутствия в Индо‑Тихоокеанском регионе и союзах вроде AUKUS. В каждой стране обсуждение США идёт через свои боли: для Бразилии это баланс между Вашингтоном и Пекином, для ЮАР — болезненное столкновение с американской «наказательной дипломатией», для Австралии — дилемма безопасности и риска быть втянутой в войну, которую она не контролирует. Но во всех трёх случаях Соединённые Штаты одновременно выступают и как незаменимый партнёр, и как источник серьёзной уязвимости.

В Бразилии визит Лулы в Белый дом 7 мая стал триггером для потока противоречивых комментариев. Деловая пресса и промышленное лобби увидели в нём шанс смягчить тарифное давление и перезапустить экономическое партнёрство. Так, в материале делового журнала Veja подчёркивается, что, несмотря на «напряжённость, вызванную тарифными угрозами Трампа», бразильская промышленность делает ставку на сохранение США как «стратегического партнёра», напоминая, что в прошлом году дефицит Бразилии в торговле с американцами достиг 14 млрд долларов и страна вынуждена искать для себя более выгодные условия доступа на этот рынок. В той же статье говорится о крупном деловом форуме CNI в Нью‑Йорке, где бизнес напрямую лоббирует более предсказуемые правила игры в торговле с США. (veja.abril.com.br)

Сходный тон слышен и в комментариях финансовых аналитиков: в майском письме стратегов бразильской компании Genial Investimentos подчеркивается, что жёсткая позиция ФРС по ставкам и высокая доходность американских активов ограничивают пространство для манёвра Бразилии по собственной денежной политике; любой серьёзный конфликт с Вашингтоном по тарифам и инвестициям, предупреждают авторы, будет автоматически транслироваться в более слабый реал и рост премий за риск. (analisa.genialinvestimentos.com.br) На этом фоне заявления Лулы в Вашингтоне о том, что США «всегда были главным торговым партнёром Бразилии» и что страна хочет вновь позиционировать себя как стратегический союзник для американцев в бизнесе и инвестициях, воспринимаются значительной частью экономического истеблишмента как прагматизм, а не идеологический разворот. Об этом, в частности, пишет обозреватель Mariana Felicio в своей колонке для Forbes Brasil, где цитирует и министра Márcio Elias, заявившего, что «сверхтарифам США на Бразилию нет места» и что Бразилия не может быть наказана за то, что диверсифицирует свои связи с Китаем. (forbes.com.br)

Но этот «прагматический» взгляд далеко не доминирующий. Слева и справа Лула подвергается резкой критике за то, как именно он строит диалог с Вашингтоном. Лево‑радикальный World Socialist Web Site в своей бразильской версии обрушился на президента за «омерзительное политическое представление» в Белом доме, обвиняя его в том, что он «вновь играет роль давнего помощника американского империализма в Латинской Америке». В той же публикации приводятся слова самого Лулы, сказавшего, что «США начали терять свою гегемонию с 2008 года» и что Бразилия сделала КНР своим главным торговым партнёром, а затем подчеркнувшего, что он призвал Трампа «снова заинтересоваться делами Бразилии». Авторы интерпретируют это как попытку втянуть Бразилию глубже в орбиту Вашингтона на фоне конфронтации США с Китаем. (wsws.org)

Зеркально противоположный по тону, но схожий по акцентам текст появился на левопопулистском портале Brasil 247, который, напротив, изображает Лулу как «глобального державного деятеля и защитника бразильского суверенитета» в Вашингтоне. В этой версии событий Лула «выиграл время» для страны, смягчив угрозу тарифов и продемонстрировав, что может говорить с Трампом «на равных», не отказываясь от сближения с Китаем. (brasil247.com) Показательно, что и хвалебные, и обличительные версии читаются вокруг одного и того же контекста: США рассматриваются как сила, которая всё ещё способна сильно поддержать или сильно наказать Бразилию, а задача Лулы — минимизировать стоимость зависимости, не потеряв при этом доступ к американскому рынку и капиталу.

Критический, но более «технократический» тон задают колумнисты крупной консервативной прессы. В колонке José Casado в Veja обсуждается развилка, перед которой стоят Лула и Трамп: либо эскалация торгового конфликта, либо «широкое соглашение, которое могло бы многократно увеличить потоки торговли и инвестиций между двумя странами». Автор напоминает, что под совместные расследования о незаконной вырубке и экспорте древесины попали как бразильские, так и американские акторы, и предупреждает, что любое политическое обострение с Вашингтоном немедленно станет фактором риска для промышленности и агробизнеса. (veja.abril.com.br)

В Южной Африке главный нерв в обсуждении США — это уже не только тарифы, но и демонстративное политическое давление. За последние месяцы в ЮАР наложились сразу несколько сюжетов: временное облегчение тарифного режима после решения Верховного суда США, который объявил незаконной прежнюю тарифную политику Трампа, новая «глобальная» пошлина в 10% на импорт большинства товаров и, наконец, исключение ЮАР из формата встреч G20 в год американского председательства.

Коммерческая и деловая пресса фокусируется на практических последствиях. Business Report в материале о реакции ЮАР на решение Верховного суда США цитирует экономиста Университета Северо‑Запада Рэймонда Парсонса, который назвал вердикт суда о незаконности «взаимных» тарифов Трампа «желанным развитием для многих стран, включая Южную Африку, которые вынуждены были разбираться с агрессивной тарифной политикой США в последние годы». Он обращает внимание на то, что теперь большая часть уже уплаченных тарифов может быть возвращена, что станет значительным облегчением для экспортёров. (iol.co.za) Однако тут же отмечается, что радость временная: почти сразу после решения суда Трамп подписал новую прокламацию по разделу 122 Закона о торговле 1974 года, вводящую 10‑процентную адвалорную пошлину на большинство импортируемых в США товаров на 150 дней с 24 февраля, что создаёт для экспортеров ЮАР «смесь облегчения и новой неопределённости». Об этом подробно пишет и Business Report в другом материале, подчёркивая молчание Претории на фоне надвигающегося нового импорта. (businessreport.co.za)

Либеральная оппозиционная партия Democratic Alliance в своём официальном заявлении, опубликованном на сайте партии, называет отмену прежних тарифов «временным облегчением», но предупреждает, что правительство ЮАР обязано срочно закрепить договорённости с Вашингтоном до того, как тарифы вновь вырастут. В их интерпретации вердикт суда — окно возможностей, чтобы использовать уникальное географическое положение и доступ к рынкам Южного полушария, превратив ЮАР в ещё более значимого партнёра для США, но для этого, настаивают они, нужно «перестать относиться к торговой политике как к продолжению внутренней идеологии» и вести тонкий переговорный процесс. (da.org.za)

Если экономический дискурс остаётся взвешенным, то политический — куда более жёсткий. Африканское агентство «Африканская инициатива» в материале о реакции Афросоюза на исключение ЮАР из встреч G20, проводимых под председательством США, приводит слова одного из лидеров организации Юсуфа, заявившего, что новый саммит в Майами «без ЮАР не имеет никакого смысла» и что решение Трампа «унижает не только Южную Африку, но и весь континент». В том же материале напоминается, что сам Трамп открыто заявил, что ЮАР не получит приглашение на саммит G20 2026 года в США. (afrinz.ru)

Леворадикальные и интеллектуальные издания интерпретируют это уже не как частный эпизод, а как проявление общего курса Вашингтона. В анализе на сайте CounterPunch, посвящённом «обесцениванию труда» и южноафриканскому опыту, автор обращает внимание на последовательность шагов администрации Трампа: новые тарифы в августе 2025 года «с политической, а не экономической логикой», исключение Претории из G20‑процесса, и, наконец, резкое заявление Трампа в соцсетях о том, что Южная Африка «не достойна членства нигде» и что все выплаты и субсидии будут прекращены. Организация крупнейшего в стране профсоюза металлистов NUMSA в этой логике рассматривает США как один из центров глобального давления на рабочий класс глобального Юга. (counterpunch.org)

К этому добавляется ещё один болезненный сюжет — американская внутренняя политическая повестка вокруг «белых южноафриканских беженцев». Программы приёма белых южноафриканцев, запущенные в США под лозунгами защиты «жертв геноцида» и земельной реформы, в южноафриканской прессе интерпретируются как идеологическое вмешательство, питающее мифологию о «белом геноциде». В аналитических материалах, посвящённых фигуре Илона Маска и политизации темы ЮАР в США, историки вроде Сауля Дубоу прямо называют это «фантазиями Трампа о белом геноциде», подрывающими реальную борьбу с неравенством в постапартеидной стране и маскирующими раздражение Вашингтона иском ЮАР против Израиля в Международном суде. (en.wikipedia.org) В этом зеркале Соединённые Штаты предстали не столько торговым партнёром, сколько державой, которая использует права человека и беженцев как инструмент давления.

На этом фоне отношение к США в Южной Африке приобретает двойственный характер. С одной стороны, деловые круги и часть оппозиции всё ещё видят в Америке важного экономического партнёра, с которым нужно договариваться, используя слабости тарифной политики Трампа и решения американских судов. С другой — существенная часть политического и общественного спектра воспринимает США прежде всего как источник унижения и вмешательства, где торговые решения связаны с попыткой наказать Преторию за её внешнеполитический курс — от «несогласия» по Украине до иска против Израиля.

В Австралии фокус обсуждения США заметно смещён с экономики на безопасность. Здесь тарифы — важный, но не главный сюжет, а ключевой вопрос — как далеко страна готова зайти в роли «младшего союзника» Вашингтона в нарастающем противостоянии с Китаем и Ираном.

Экономический пласт всё же присутствует: введённая США после февральского решения Верховного суда новая 10‑процентная глобальная пошлина на импорт, как отмечает аналитическое издание Capital Brief, стала для Австралии «облегчением вперемежку с разочарованием»: страна избежала более высоких ранее грозивших тарифов, но остаётся под угрозой дальнейшего повышения в условиях, когда Белый дом открыто использует тарифы как инструмент политического давления. (capitalbrief.com) В материале ABC News, посвящённом тому же сюжету, приводятся слова министра торговли Дона Фаррелла, который подтверждает, что США остановились на 10‑процентной ставке для Австралии, но признаёт, что это «временное состояние», и цитирует Трампа, допускающего рост тарифов до 15% и выше. (abc.net.au) Для австралийского бизнеса это сигнал: даже «особый статус» союзника не гарантирует стабильности, а Вашингтон готов в любой момент пересмотреть условия доступа на свой рынок.

Однако намного более остро обсуждаются военные и стратегические аспекты. Отчёт Австралийского центра изучения США (US Studies Centre) об отношениях Австралии и Тайваня, широко цитируемый ABC и другими медиа, прямо увязывает австралийский стратегический выбор с курсом Вашингтона на сдерживание Китая. В репортаже ABC профессор Бриджит Дин отмечает, что австралийский дискурс «слишком сильно заворожён образом Тайваня как проблемы безопасности, которая может втянуть нас в войну с Китаем» и призывает к более широкому общественному обсуждению роли Тайваня в глобальных цепочках поставок и катастрофических последствий возможной блокады или вторжения. (abc.net.au) Эта постановка вопроса фактически проблематизирует традиционную «автоматическую» привязку Канберры к американской политике: не все в экспертном сообществе согласны, что участие Австралии в потенциальном конфликте вокруг Тайваня — неизбежное следствие союзнических обязательств перед США.

С другой стороны, представители военного истеблишмента, как показывает репортаж ABC о выступлении командующего силами США в Индо‑Тихоокеанском регионе в Конгрессе, настаивают, что Австралия уже сегодня «готова к приёму подлодок AUKUS» и что на фоне «всё более агрессивного» Китая Вашингтон нуждается в «большей огневой мощи флота» в регионе. (abc.net.au) Для австралийской аудитории это одновременно сигнал о значимости страны для США и тревожное напоминание: американские планы во многом задают вектор и темпы изменений в собственной оборонной политике, включая рост расходов до 3% ВВП и переоснащение флота, зафиксированные в Национальной оборонной стратегии 2026 года. (en.wikipedia.org)

Наконец, на горизонте австралийской дискуссии маячит и ещё одна потенциальная линия вовлечения в американские войны — конфликт с Ираном. Статья о «Австралии и войне 2026 года с Ираном» напоминает, как легко после американских и израильских ударов по целям в Иране вопрос для Канберры перестаёт быть абстрактным: речь идёт о реальных операциях, в которых Австралия должна решать, насколько глубоко она готова участвовать. (en.wikipedia.org) В этом контексте США в австралийской оптике — и гарант безопасности, и «стратегический риск», требующий постоянного внутреннего обсуждения красных линий участия.

Если сопоставить эти три национальные оптики, вырисовывается несколько общих тем. Первая — США как источник экономической волатильности. В Бразилии и ЮАР тарифная политика Трампа воспринимается как непредсказуемый инструмент политического давления, зависящий не столько от объективных экономических расчётов, сколько от внутриполитических импульсов в Вашингтоне. Решение Верховного суда США, ограничивающее использование чрезвычайных полномочий для введения глобальных тарифов, в ЮАР интерпретируют как напоминание: даже внутри американской системы есть силы, способные сдерживать Белый дом и создавать окна возможностей для внешних партнёров. (iol.co.za) Но никто не делает из этого вывод о надёжности США; скорее, наоборот, укрепляется представление, что единственный способ снизить уязвимость — диверсифицировать связи (в первую очередь с Китаем), одновременно максимально используя каждую юридическую и политическую брешь в американской системе для улучшения условий торговли.

Вторая — США как политический арбитр, который использует доступ к своим институтам и площадкам как рычаг. Исключение ЮАР из встреч G20, проходящих под председательством США, воспринимается в Африке не просто как санкция против конкретной страны, а как демонстрация того, кто по‑прежнему задаёт правила членства в «клубах великих держав». (afrinz.ru) В Бразилии встреча Лулы и Трампа, напротив, подаётся частью прессы как «пересмотр» почти двухвекового союза, который недавно пережил одну из самых серьёзных кризисов в своей истории, что подчёркивает, насколько политическая конфигурация в Вашингтоне способна менять статус даже крупных региональных держав. (elpais.com)

Третья — США как военный центр тяжести, определяющий стратегические дилеммы союзников. В Австралии дискуссия о подлодках AUKUS, Тайване и войне с Ираном сводится к одному ключевому вопросу: насколько глубоко страна готова переписать свою экономику и внешнюю политику под требования американской стратегии сдерживания Китая и Ирана. Здесь тон гораздо менее антагонистический, чем в ЮАР, но гораздо более тревожный: критики опасаются, что Канберра может оказаться в ситуации «выбора без выбора», когда цена разрыва с США окажется слишком высокой, а цена автоматического следования за Вашингтоном — ещё выше в виде риска затяжной войны. (abc.net.au)

Наконец, везде, где обсуждают США, параллельно обсуждают Китай. В Бразилии Лула сам артикулирует идею «перехода гегемонии» после 2008 года и того, что Китай стал главным торговым партнёром. В ЮАР КНР фигурирует как один из альтернативных полюсов, к которому страна тяготеет, когда США сокращают помощь и ужесточают торговлю. В Австралии Китай — одновременно крупнейший экономический партнёр и главный гипотетический противник в возможной войне, в которой США ожидают от Канберры твёрдой позиции. В результате образ США за рубежом сегодня редко существует сам по себе: он почти всегда контурируется на фоне «китайского другого».

На уровне риторики и эмоций три страны различаются: бразильская дискуссия колеблется между прагматизмом и обвинениями в «подыгрывании империализму», южноафриканская часто переходит в язык унижения и сопротивления, австралийская выдержана в более технократическом стиле «стратегического планирования». Но во всех случаях американская политика воспринимается как нечто, что нужно не просто «учитывать», а активно «обхитрять» — через диверсификацию партнёров, использование юридических механизмов или переопределение собственной роли в союзах. Это важный сдвиг по сравнению с эпохой, когда США рассматривались либо как безальтернативный лидер, либо как внешний враг: сегодня в Бразилии, ЮАР и Австралии говорят о Соединённых Штатах как о мощном, но всё менее предсказуемом игроке, вокруг которого приходится выстраивать сложные многоходовые стратегии выживания и развития.

❮ ❯

Америка под прицелом: как Южная Корея, Саудовская Аравия и Бразилия спорят о роли США в мире

В последние недели Америка вновь оказалась в центре оживлённых дискуссий в Сеуле, Эр‑Рияде и Бразилиа. Но это уже не старый разговор о «лидере свободного мира»: тон заметно более прагматичный, местами раздражённый, а где‑то — откровенно инструментальный. Южнокорейские газеты обсуждают, как воспользоваться обострением противостояния США с Китаем ради усиления собственного ядерного и военно‑морского потенциала. Саудийские колонки спорят, как выжать максимум из американской потребности в региональном партнёре и при этом отдалиться от израильского досье. В Бразилии обозреватели рассматривают Вашингтон одновременно как пример демократии в кризисе и как всё ещё незаменимый финансовый и технологический центр, от которого нельзя полностью отгородиться.

На поверхности эти сюжеты выглядят разрозненно: где‑то обсуждают судьбу сделки по гражданской ядерной программе Саудовской Аравии с участием США, где‑то — перспективы южнокорейских атомных подлодок под американским «зонтиком», где‑то — бразильские страхи перед повторением «капитолийского штурма» в собственном исполнении. Но если смотреть сквозь призму местных колонок и комментариев, вырисовывается несколько общих тем: недоверие к американскому идеализму, готовность торговаться с Вашингтоном жёстко и точечная — почти циничная — эксплуатация американской мощи для национальных целей.

Один из ключевых нервов — трансформация системы безопасности, в которой США были безусловным центром.

В Южной Корее эта тема становится почти технической: медиасфера воспринимает американскую мощь как ресурс, который надо максимально рационально конвертировать в собственную безопасность. Показателен тон публикаций вокруг контактов нового южнокорейского руководства с администрацией Трампа–Vance: сообщения о встрече премьер‑министра Ким Минсона с вице‑президентом JD Vance подаются прежде всего через призму «ускорения исполнения договорённостей» по ядерным подлодкам и расширенному атомному сотрудничеству. Ким прямо говорит о необходимости «ещё более высокоуровневых» отношений, в которых США и Корея становятся «взаимно незаменимыми» — и эта формула в корейских изданиях звучит не как комплимент Вашингтону, а как напоминание: союз — двусторонний, и Сеул хочет реальных технологических и военных дивидендов, а не только деклараций. (mk.co.kr)

Колумнисты южнокорейских политических изданий при этом довольно трезво оценивают внутреннюю нестабильность США — рост изоляционизма, борьбу между конгрессом и Белым домом, «усталость» от зарубежных обязательств. Отсюда — идея «упреждающего закрепления» выгод: раз нельзя быть уверенным, что через пять–десять лет Вашингтон сохранит нынешний уровень вовлечённости в оборону полуострова, нужно сейчас максимизировать доступ к технологиям, инфраструктуре совместных баз и формальным гарантиям. В корейском дискурсе это почти не подаётся как идеологический спор с Америкой — скорее как холодный расчёт среднего размера державы, оказавшейся между Китаем и США.

В Саудовской Аравии разговор идёт об американской безопасности, но уже не как о чем‑то, что автоматически проецируется на регион, а как о ресурсе, который Эр‑Рияд может включать и выключать. Один из заметных мотивов в арабской прессе — обсуждение перспектив гражданского ядерного сотрудничества с США без увязки с быстрым нормализованием отношений с Израилем. Согласно утечкам, которые анализируют местные комментаторы, Вашингтон больше не настаивает на нормализации с Тель‑Авивом как жёстком предварительном условии ядерной сделки, что связывают с арабским гневом по поводу войны в Газе и с тем, насколько токсичной стала тема Израиля для общественного мнения. (al-ain.com)

Это смещение вызывает в саудийских колонках двойственную реакцию. С одной стороны, авторы, близкие к прагматическому крылу элиты, подчёркивают, что США «учатся слушать регион», отказываясь от попыток продавить одновременно и нормализацию, и нефтяные уступки, и ядерный пакет. С другой — консервативные голоса видят в этом подтверждение: для Вашингтона ценность Саудовской Аравии прежде всего функциональна — как поставщика нефти, покупателя оружия и потенциального «ядерного витрины» против Ирана. Поэтому, утверждают они, королевство должно выстраивать собственную стратегическую автономию, балансируя не только с Китаем и Россией, но и внутри самой американской политической сцены, где отношение к Эр‑Рияду колеблется от «необходимого зла» до прямых обвинений в нарушениях прав человека.

Любопытно, что именно саудийские и более широкие арабские комментарии о союзе США–Израиль чаще всего говорят о «трещинах» в этом альянсе. Согласно ряду арабских обзоров, в том числе ссылающихся на западные расследования, между Белым домом и израильским военным и политическим руководством нарастает конфликт интересов: Вашингтон раздражён расширением фронта Израиля до Ливана и Сирии, поскольку это угрожает втянуть США в полномасштабную войну с Ираном и осложняет их глобальные расчёты. Для части арабских аналитиков это — признак того, что «органический» союз США и Израиля постепенно превращается в связь, где каждая сторона манипулирует другой ради собственного внутриполитического выживания. (albawabhnews.com)

В Бразилии же обсуждение американской роли в безопасности идёт через призму совсем другого сюжета — американской демократии как источника и примера политического радикализма. После штурма Капитолия и последующих событий в Вашингтоне бразильские либеральные обозреватели много писали о «экспорте» американского стиля крайних правых — от стилистики лидеров до использования социальных сетей, фейковых новостей и давления на избирательную систему. Недавние бразильские тексты о внутренних кризисах в США нередко проводят прямые параллели с попытками делегитимизации выборов в самой Бразилии, говоря, что страна «зеркалит худшие американские практики», даже когда официальная дипломатия старается дистанцироваться от Вашингтона в вопросах климата или Украины. В этом смысле Америка одновременно выступает и моделью, и анти‑моделью: коллапс партийного центра, поляризация и «культ личности» рассматриваются как то, чего Бразилия должна избегать, несмотря на тесные экономические и культурные связи.

Вторая крупная тема, объединяющая три страны, — то, как они торгуются с Вашингтоном, используя его стратегические страхи и амбиции.

Саудийская Аравия, по сути, строит вокруг США сложный аукцион. В арабских комментариях подчёркивается, что отказ связывать гражданский ядерный пакет напрямую с немедленной нормализацией с Израилем показывает: королевство осознанно повышает свою «цена предложения». Если раньше Вашингтон считал, что может «купить» саудовскую подпись под соглашением с Израилем с помощью одновременного предоставления гарантий безопасности и доступа к ядерным технологиям, то теперь — после ужасающих кадров из Газы и беспрецедентного общественного возмущения — политическая цена такого шага для дома Саудов выросла настолько, что США вынуждены рассматривать отдельные треки сотрудничества. (al-ain.com)

Местные аналитики трактуют это как индикатор того, что российско‑китайский фактор стал для Вашингтона достаточно значимым: Белый дом опасается, что слишком жёсткая линия по условиям сотрудничества подтолкнёт Эр‑Рияд к альтернативным поставщикам ядерных технологий и вооружений. При этом в саудийских текстах почти не фигурирует доверие к американским «ценностям» — наоборот, речь идёт о холодной геополитике, где все стороны циничны и где задача королевства — не стать «ещё одной Украиной или Ираком», а превратить себя в «незаменимый узел» энергетики, финансов и безопасности для любых будущих архитектур.

В Южной Корее подобная торговля выглядит менее драматично, но по сути столь же прагматично. Обсуждение соглашений по атомным подлодкам и расширенному сотрудничеству в сфере мирного атома с США вплетается в более широкий дискурс о том, что Сеул должен добиваться статуса не только «клиента» американской безопасности, но и полноценного партнёра с технологическим голосом. Встреча премьер‑министра с JD Vance, описываемая корейской прессой, подаётся как проверка того, готова ли новая администрация в Вашингтоне пойти дальше привычных формул и передать Сеулу инструменты, которые на десятилетия вперёд закрепят зависимость американских стратегий от корейской инфраструктуры и мощностей. (mk.co.kr)

Бразилия, лишённая подобного военного измерения, торгуется с Вашингтоном на других полях — климат, зелёные технологии, доступ к рынкам. В бразильских центристских и левоцентристских медиа широко обсуждается, как использовать американскую потребность в «зелёном лидерстве» и сдерживании Китая, чтобы добиться более выгодных условий по инвестициям в Амазонию, инфраструктуру и промышленную политику. При этом немало колонок напоминают, что США исторически использовали дискурс демократии и прав человека для давления на Латинскую Америку, и призывают не повторять зависимость времён «Вашингтонского консенсуса». Так формируется особый тон: с США надо разговаривать «на языке интересов», используя их собственные внутренние конфликты — между климатической повесткой и лобби углеводородов, между индустриальной политикой и свободной торговлей.

Третья общая линия — глубокий скепсис по поводу способности США навязывать свои ценности и интерпретации конфликтов, особенно на Ближнем Востоке.

В арабском информационном пространстве война в Газе и более широкий американо‑израильский курс стали лакмусовой бумажкой. Один показательный материал, широко обсуждавшийся в регионе, анализирует, как продолжающийся конфликт подрывает влияние Израиля в среде молодого американского правого электората и создаёт расхождения внутри Республиканской партии по поводу объёмов военной помощи Тель‑Авиву. Авторы подчёркивают: если даже в США, где израильское лобби традиционно имело колоссальное влияние, появляются зоны усталости и сомнения, то за пределами Запада риторика о «демократическом оплоте» воспринимается уже откровенно цинично. (cairo24.com)

Из этого делается два вывода. Во‑первых, что «моральный капитал» США после Ирака, Афганистана и Газы настолько истощён, что любые новые инициативы под брендом «либерального интервенционизма» обречены на подозрение. Во‑вторых, что арабские режимы, идущие в фарватере американской политики против Ирана, рискуют столкнуться с социальной и политической встряской: эксперты левого толка уже пишут о «неизбежной будущей конфронтации между массами и режимами», которую спровоцирует ощущение предательства палестинского вопроса ради сделок с Вашингтоном. (thenation.com)

В Южной Корее антиамериканская риторика не доминирует, но и там в комментариях всё чаще звучат сомнения в универсальности американского нарратива о «борьбе демократии с авторитаризмом». Опыт Украины, войны на Ближнем Востоке и непредсказуемости американских выборов подталкивает часть экспертов к мысли, что Сеулу нельзя завязывать свою идентичность исключительно на роль «форпоста демократии» против Китая и Северной Кореи. Для прагматичного крыла корейской элиты Америка — прежде всего инструмент баланса сил, а не моральный ориентир, и это просачивается в популярные издания скорее в виде нюансированных критических ремарок, чем в виде открытого разворота от Вашингтона.

Бразильские аналитики ещё более прямолинейны: в их текстах немало ссылок на разрушительное воздействие американской «войны с террором», финансовые кризисы, экспортированные из Уолл‑стрит, и двойные стандарты по правам человека. На этом фоне внутренние американские споры о расизме, полицейском насилии и неравенстве используются как аргумент: Соединённые Штаты сами ещё далеки от разрешения собственных «структурных грехов» и потому не могут претендовать на роль верховного судьи для других демократии. Впрочем, для тех же публицистов американские университеты, научные центры и технологические компании остаются эталоном, с которым Бразилия хочет и должна взаимодействовать. Это создаёт двойственное отношение: критика как к империи — и признание как к источнику знаний и инноваций.

Внутри всех трёх обществ звучат и уникальные, порой неожиданные местные ноты, которые почти не видны из Вашингтона.

В саудийских обсуждениях американско‑саудовского ядерного сотрудничества появляется мотив «ядерного достоинства»: речь идёт не только или не столько о кВт⋅ч и реакторах, сколько о символе того, что королевство вошло в клуб государств, владеющих самыми передовыми мирными технологиями, и тем самым требует, чтобы с ним обращались не как с «клиентским режимом», а как с полноценным стратегическим актором. В этом контексте США рассматриваются как «необходимый, но не единственный» партнёр — и это, пожалуй, одно из самых сильных отличий от эпохи, когда американское одобрение воспринималось почти как условие выживания режима. (al-ain.com)

В Южной Корее интересен тон, с которым описывается администрация Трампа–Vance: корейские медиа гораздо меньше фокусируются на культурных и этических спорах вокруг Трампа, чем американские, и гораздо больше — на том, насколько новая команда готова быть последовательной в вопросах противостояния с Китаем и расширения технологий двойного назначения. Для части корейских аналитиков хаотичность американской политики — не только риск, но и возможность: в периоды, когда Вашингтон разрывается между идеологическим и транзакционным подходами, у Сеула появляется шанс «выбить» преференции, которые были немыслимы при более структурированном и идеологически настороженном истеблишменте.

В бразильском поле один из любопытных сюжетов — отношение к американским медиа и их работе по освещению глобального Юга. В колонках для таких изданий, как Folha de S. Paulo или O Globo, регулярно звучит недовольство тем, как США и Европа рассказывают своим обществам о Бразилии: через призму экзотики, преступности или Амазонии как «общечеловеческого достояния». Бразильские авторы указывают на асимметрию: когда американская демократия даёт сбои, это подаётся как «трудности великой нации», тогда как любые политические кризисы в Латинской Америке тут же маркируются как признак её «вечной незрелости». Эта разница в оптике, подчёркивают они, влияет и на то, как в самих США воспринимаются бразильские партнёрские инициативы — от климатических до промышленных.

Если попытаться собрать все эти фрагменты в единую картину, получится многополярный, но совсем не «постамериканский» мир. И Южная Корея, и Саудовская Аравия, и Бразилия по‑разному зависят от США — экономически, технологически, военно. Никто из них не строит всерьёз стратегию полного разрыва. Но они всё меньше готовы воспринимать Вашингтон как источник норм и ценностей и всё больше — как одну из великих держав, с которой можно и нужно вести торг, выстраивать баланс и время от времени говорить «нет».

В этом смысле, возможно, самое важное, что слышно из Сеула, Эр‑Рияда и Сан‑Паулу, — это не антиамериканизм, а взросление: готовность смотреть на США без иллюзий, видеть в них не учителя, а сильного, но уязвимого партнёра, и выстраивать с ним отношения, исходя не из исторической благодарности или страха, а из хладнокровного расчёта собственных интересов. Для Вашингтона, привыкшего к более иерархической картине, это может оказаться самым болезненным уроком ближайших лет.

❮ ❯

Реакции мира на мирные предложения США и Иран: дипломатия на грани

Ситуация вокруг американских предложений по Ирану превратилась в тест на силу и доверие: в Саудовской Аравии и Германии медийная повестка подчеркивает, что каждая сторона видит свою правду — для одних это попытка сохранить стабильность и рынки нефти, для других — риск затяжного конфликта и политических игр. Саудовские материалы связывают провал переговорной динамики с ростом цен на нефть, угрозами для судоходства и сомнениями, является ли ответ Тегерана искренней дипломатией или тактикой выигрыша времени; они также обращают внимание на заявления Ирана по отношению к судам, соблюдающим американские санкции. Немецкие репортажи фокусируются на резкой критике американского ответа, политическом противостоянии и предостережениях европейских экспертов о возможной войне, что делает текущее «перетягивание каната» между Вашингтоном и Тегераном важнейшим международным событием с экономическими и безопасностными последствиями для других государств. Материал основан на материалах www.aljazeera.net (Саудовская Аравия) и www.tagesschau.de (Германия).

Германский взгляд на тупик США и Ирана и его цену для Европы

Новый конфликтный Schub zwischen США и Иран в немецкой публицистике всё реже описывается как удалённая Krisenregion и всё чаще – как развитие с unmittelbaren Folgen für Europa. Показательно, что материал Tagesschau «Nach US-Vorschlag: Trump findet Irans Antwort 'völlig inakzeptabel'» изначально заявлен как взгляд из Германии: речь идёт не только о том, что сказал Дональд Трамп и как ответил Тегеран, а о том, что этот обмен означает для европейской безопасности, экономики и дипломатии.

Отправная точка – резкая реакция Трампа на иранский ответ на американский 14‑пунктный план. Вашингтон, по описанию Tagesschau, предлагает ограниченное «окно» для прекращения огня и последующих переговоров. Тегеран же, ссылаясь на близкое к Корпусу стражей Исламской революции агентство Tasnim, выдвигает максимально широкий пакет требований: завершение войны «на всех фронтах», особенно в Ливане, полную отмену санкций, включая нефтяное эмбарго, гарантии против дальнейших атак и даже выплату военных репараций. В иранских госмедиа американский план представлен как «требование капитуляции» – формулировка, которая в немецком политическом сознании невольно вызывает ассоциации с опытом «Диктатфрида» и Версаля и тем, как радикальные условия могут надолго блокировать готовность к компромиссам.

Такое размежевание позиций объясняет, почему из Берлина ситуация воспринимается как тупик с высокой ценой для Европы. Tagesschau подчёркивает прямую связь кризиса с одним из жизненно важных для немецкой экономики маршрутов – проливом Хормуз. Эта артерия мирового морского товарооборота прямо упомянута в материале: любая эскалация в зоне Хормуза грозит не только локальными боями, но и нарушением нефте- и товаропотоков, скачком цен на энергоносители и сбоем цепочек поставок. Для экспортно- и импорториентированной экономики Германии это означает удар по промышленности, логистике и энергетике.

Не менее чувствителен и санкционный трек. В статье говорится, что потенциальное смягчение американских санкций – один из элементов обсуждений. В Берлине это считывается через призму прошлых лет: участие Германии в ядерной сделке (JCPOA), последующее введение жёстких вторичных санкций США и болезненный опыт немецких компаний из ключевых отраслей – химии, машиностроения, автомобилестроения. Тогда стало очевидно, насколько сильно Вашингтон может ограничить немецкий бизнес в Иране, даже когда ЕС официально придерживается другого курса. Поэтому вопрос санкций в нынешнем конфликте воспринимается не как абстрактная дипломатия, а как фактор, прямо влияющий на деловую активность и инвестиционные решения в Европе.

Особое место в материале занимает иранский ядерный досье. Со ссылкой на Wall Street Journal Tagesschau напоминает о высокообогащённом уране в Иране, а также приводит позицию Беньямина Нетаньяху, по словам которого война не закончится, пока в Иране есть обогащённый уран. Это жёстко контрастирует с тем, что иранская сторона, судя по её ответу, не считает атомную тему центральной в текущем пакете требований. Для немецкой аудитории это принципиальный момент: Берлин годами рассматривал JCPOA как приоритетный элемент глобальной политики нераспространения, а не только как региональную сделку. Если перемирие будет заключено без надёжной ядерной рамки, велик риск, что оно станет лишь паузой перед новой эскалацией – логика, которая в Германии подчеркивается особенно настойчиво.

Немецкий взгляд, который сквозит в тексте Tagesschau, традиционно ориентирован на региональную деэскалацию в целом, а не на узкий двусторонний конфликт. Не случайно подчёркивается, что Тегеран требует окончания боёв «на всех фронтах, особенно в Ливане». Таким образом, Иран явно связывает текущий кризис с более широкой дугой нестабильности – от Израиля и Ливана до вопроса о роли движения «Хезболла». В Берлине этот комплексный подход привычен: безопасность Ближнего и Среднего Востока рассматривается как комплексная задача, где нельзя «выдернуть» один конфликт, не затронув остальные.

Санкции, нефтяное эмбарго, замороженные активы и репарации в тексте описаны как главные узлы противоречий. Для немецкой внешней и экономической политики это подтверждение давней критики «максимального давления»: в Берлине не раз предупреждали, что жёсткая санкционная линия по Ирану усиливает жёсткость внутриполитического курса в Тегеране. Теперь, когда Иран выдвигает столь максималистские встречные условия, это в немецком чтении выглядит почти как предсказуемое следствие этой политики.

Важно и то, кто сегодня выступает медиатором. Tagesschau подчёркивает заметную роль Пакистана в посредничестве между Вашингтоном и Тегераном. Для немецкого зрителя это выглядит непривычно: традиционные европейские посредники – Германия, Франция, Великобритания, выступавшие в формате Е3 и как подписанты JCPOA, остаются на заднем плане. Такой сдвиг к роли региональных и «третьих» держав косвенно указывает на ослабление видимости европейской дипломатии в нынешнем кризисе. В стране, которая привыкла воспринимать себя как важного участника многосторонних переговоров по Ирану, подобная картина вызывает вопросы о потере влияния ЕС и, в частности, Германии.

Опасения по поводу возможного «пожара по региону» усиливает и цитата, приводимая Tagesschau: новый Верховный лидер Ирана Моджтаба Хаменеи, как утверждается, дал «новые и решающие указания по продолжению операций». С немецкой точки зрения это сигнал к затяжному конфликту с риском распространения: от атак на судоходство через Хормуз до прямых столкновений с Израилем. Для Берлина это не только вопрос международного права или гуманитарной безопасности, но и вполне конкретной военной и морской политики: Германия участвует в структурах НАТО, поддерживает и европейские военно-морские миссии в регионе, а защита морских путей регулярно называется общеевропейским интересом.

Внутриполитические и исторические ассоциации, которые вызывает конфликт, также важны для восприятия немецкой публикой. Когда иранские государственные СМИ называют американское предложение «требованием капитуляции», это резонирует с немецкой памятью о том, как унизительные или чрезмерно жёсткие условия после войн могут на десятилетия отравить политический климат. Идея военных репараций, которую Тегеран адресует Вашингтону, в Германии также не абстракция: от споров о репарациях после Первой мировой до долгих дискуссий о компенсациях жертвам нацизма – тема выплат за войну всегда была политически и эмоционально заряженной. Поэтому иранское требование, хотя и кажется в Берлине политически понятным, воспринимается как крайне трудно реализуемый элемент возможной сделки.

Экономический блок последствий для Германии и ЕС в тексте Tagesschau обозначен чётко. Если конфликт затянется, а американская санкционная линия останется жёсткой, пространство для немецкого бизнеса на Ближнем и Среднем Востоке сузится ещё больше, а инвестиции станут менее привлекательными. В то же время сценарий частичной сделки, которая привела бы к ослаблению санкций и возвращению иранской нефти на мировой рынок, напрямую затронул бы европейские цены на энергоносители и стратегию диверсификации поставок. На фоне сознательного сокращения зависимости от российского газа и нефти в Берлине особенно внимательно следят за любыми сигналами, способными изменить конфигурацию мирового энергорынка.

От стандартного агентского сообщения материал Tagesschau отличается тем, что не ограничивается перечнем фактов. В нём сопоставляются требования Вашингтона и Тегерана, тем самым наглядно демонстрируется ширина переговорного разрыва – важная предпосылка для любого обсуждения шансов дипломатии в немецкой внешнеполитической дискуссии. Американский 14‑пунктный план связывается с будущим пролива Хормуз и иранской ядерной программы, а значит – с ключевыми стратегическими интересами Европы. Цитаты из иранских госмедиа и заявления Нетаньяху вплетены в повествование так, чтобы показать, как внутренние политические нарративы – образ «капитуляции» с одной стороны и требование абсолютной безопасности от иранского урана с другой – сужают пространство для компромисса.

В итоге рассматриваемый текст Tagesschau предстает не просто новостным отчётом, а аналитической попыткой объяснить, почему тупик между США и Ираном представляет для Германии и Европы не менее серьёзный риск, чем для стран региона. В центре этого взгляда – надежда на дипломатическое решение, защита международных торговых путей и стремление не допустить перерастания локального конфликта в крупную региональную войну, которая неизбежно затронет и европейскую безопасность.

Пекинская встреча США и Китая под тенью войны с Ираном: взгляд из залива

Публикация на сайте «Аль-Джазира», формально катарском, но по содержанию очень близком к сегодняшней саудовско‑заливной оптике, использует войну против Ирана и американо‑китайскую встречу в Пекине как линзу для прочтения всей текущей геополитической сцены. Через эту линзу видно главное: мировой энергетический рынок трясёт, в центре внимания оказываются пролив Хормуз и безопасность экспорта нефти, а в Пекине и Вашингтоне решаются вопросы, от которых в Персидском заливе зависят бюджет, безопасность и политические горизонты на годы вперёд. С полным текстом анализа можно ознакомиться на сайте «Аль-Джазира».

Принципиальная особенность этого текста в том, что он почти не цитирует саудовских или заливных чиновников напрямую, но выстроен вокруг набора установок, которые очень похожи на сегодняшнюю стратегическую логику Эр‑Рияда: приоритет стабильности нефтяного рынка, болезненная чувствительность к любым рискам вокруг Хормузского пролива, тревога по поводу «больших сделок» между Вашингтоном и Пекином за спиной региональных игроков и одновременное осознание того, что Китай превратился в партнёра, которого невозможно игнорировать.

Исходной точкой анализа становится война против Ирана. По оценке автора, она уже привела к расстройству мировых энергетических рынков, спровоцировала фактическое или частичное закрытие Хормузского пролива и ударила по привычной архитектуре американских союзов. Для Саудовской Аравии и соседей это не абстракции, а прямые уязвимости. Хормуз – артерия, через которую идут значительные объёмы нефти и газа из залива на мировые рынки. Любые разговоры об «закрытии» пролива означают для Эр‑Рияда не только краткосрочный всплеск цен, от которого можно теоретически выиграть, но и разрушительную неопределённость: сбои отталкивают долгосрочные инвестиции, бьют по образу королевства как «надёжного поставщика» и создают риски для реализации «Видения‑2030».

На этом фоне в статье подчёркивается, что в американском дискурсе Китай описывают как «основного финансиста и промышленную базу» режимов вроде Ирана, России и Северной Кореи. Для заливного читателя это двойственный сигнал. С одной стороны, Пекин – главный потребитель нефти и ключевой экономический партнёр. С другой – его тесные связи с Тегераном воспринимаются как источник усиления прямого противника. В логике саудовской безопасности это создаёт амбивалентное ощущение: экономическая зависимость от Китая сочетается с растущим страхом перед тем, что та же китайская поддержка укрепляет иранский ракетный и дроновый потенциал, угрожающий инфраструктуре вроде объектов Aramco, уже однажды атакованных в 2019 году.

Пекинская встреча США и Китая в тексте предстает не столько как протокольный саммит, сколько как площадка для торга вокруг Ирана и энергетики. Вашингтон, по этому прочтению, возлагает надежды на то, что Пекин сможет надавить на Тегеран, чтобы остановить войну, стабилизировать потоки нефти и снизить цены. Но Китай видит в кризисе шанс: укрепить образ Си Цзиньпина как «глобального государственного деятеля», использовать уязвимость американской администрации на фоне внутренних проблем, а одновременно выторговать уступки по своим ключевым досье – от Тайваня до технологий и искусственного интеллекта. В статье прямо говорится о логике «большой сделки», где война в Персидском заливе и судьба хормузской навигации становятся фишками в игре, основной ставкой которой могут быть вопросы, казалось бы, далёкие от региона.

На языке саудовской политической мысли это означает, что безопасность залива и судьба нефтяного рынка легко превращаются в «переговорную карту» между сверхдержавами. Цена страховки для танкеров в Хормузе и нервозность инвесторов в Эр‑Рияде или Дубае начинают зависеть от того, как в Пекине и Вашингтоне торгуются по поводу статуса Тайваня или контроля над цепочками поставок полупроводников. Автор подчёркивает, что Китай не проявляет стремления к «окончательному решению» напряжённости в регионе, а предпочитает управляемый уровень кризиса, при котором гарантируются поставки нефти, но сохраняются рычаги давления на США и их союзников.

Это, в свою очередь, рифмуется с опытом Эр‑Рияда в отношениях с Вашингтоном. Десятилетиями королевство опиралось на американский военный зонтик в обмен на роль «ответственного» нефтяного игрока. Но последние годы показали пределы этой модели: односторонние решения США по иранской ядерной сделке, затем выход из неё, частичный отход от ближневосточного театра ради фокуса на Азиатско‑Тихоокеанском регионе, общая усталость американского общества от войн. В статье напоминается логика, которую в западных комментариях формулируют как «пределы американской мощи» – и это созвучно заливным дискуссиям о том, насколько надёжной остаётся американская гарантия безопасности.

В материале отдельно акцентируются экономические последствия войны: рост цен на нефть, сбои страхования и логистики, давящие на мировую инфляцию. Для Саудовской Аравии это выражается не только в волатильности нефтяных доходов, но и в нарастающих рисках для флагманских проектов «Видения‑2030» – от мегаполиса NEOM до глобальных инфраструктурных и туристических инициатив. Чрезмерный геополитический риск вокруг пролива Хормуз усложняет привлечение долгосрочного капитала и подрывает образ региона как «нового глобального хаба» для капитала, технологий и туризма.

Параллельно автор подчёркивает важный для заливной аудитории нюанс: Китай заинтересован в стабильности залива, но не готов играть роль нового «полицейского Персидского залива». Пекин предпочитает экономическое присутствие и дипломатическое посредничество, а не развертывание постоянных военных сил по американскому образцу. Это прямо отвечает на часто задаваемый в саудовской и эмирской экспертной среде вопрос: может ли Китай стать военной альтернативой США? Подтекст, который считывается из статьи: «нет, по крайней мере в обозримом будущем». Китайский интерес – защитить свои энергетические артерии и расширить влияние, но без втягивания в прямые конфликты или дорогостоящие миссии по обеспечению безопасности судоходства.

Отсюда следует вывод, важный для саудовского стратегического планирования: ни одна из сверхдержав не готова или не способна в одиночку гарантировать безопасность залива на прежнем уровне. США демонстрируют признаки стратегической усталости, а Китай не стремится подставлять плечо в военном смысле. В этой обстановке, как подчёркивает статья, страны залива вынуждены сами искать баланс: снижать эскалацию с Ираном (пример – саудо‑иранское примирение 2023 года, достигнутое при посредничестве Пекина), одновременно удерживая союз с Вашингтоном и выстраивая всё более плотные экономические связи с Китаем.

Анализ вкладывается и в более широкий исторический контекст, который в регионе всплывает почти автоматически при каждом новом кризисе с Ираном. В памяти элит и общества живут «танкерная война» 1980‑х годов между Ираном и Ираком, когда были атакованы суда под заливными флагами, а США ввели свой флот в регион для конвоирования, а также войны вокруг Ирака 1991 и 2003 годов, ключевые решения по которым принимались в Вашингтоне, тогда как страны залива оказывались ареной и донором последствий – от размещения войск до долговременных экономических последствий. Сегодняшняя война против Ирана, как показывает статья «Аль-Джазира», воспринимается в Эр‑Рияде именно в этой перспективе: большие решения принимаются между Вашингтоном, Пекином, Москвой и Тегераном, а эффекты в виде ударов по танкерам, по нефтяной инфраструктуре и по бюджету ощущаются на берегах залива.

Отдельное измерение текста – культурно‑политическое. Автор использует терминологию «баланса сил», «долгой игры», «дипломатического влияния» – это уже привычный язык саудовской внешнеполитической риторики последнего десятилетия. Королевство перестаёт описывать себя только через призму нефти и религиозного статуса и всё активнее позиционирует себя как регионально‑глобального игрока: через суверенные инвестиционные фонды, посреднические инициативы, проведение крупных саммитов и спортивно‑культурных событий. На этом фоне анализ американо‑китайской встречи в Пекине как части «перекройки миропорядка» ложится на внутренний дискурс о многополярности: США уже не единственный центр притяжения, Китай и Россия набирают вес, Турция и Иран играют свои партии, и заливным монархиям приходится выстраивать всё более сложную конфигурацию «диверсификации партнёров».

Знаково и то, чего в статье нет впрямую, но что в ней постоянно подразумевается. Саудовская Аравия не названа по имени как источник комментариев, но структура аргументации явно адресована заливной аудитории. Фокус на нефти и Хормузе как ключах к пониманию значения пекинской встречи для мира заметно отличается от типичного западного сюжета, где на первом плане оказались бы Тайвань, санкции, искусственный интеллект и конкуренция за технологическое лидерство, а ближневосточная энергетика фигурировала бы лишь как эпизод. Упор на «парадокс Вашингтона», который одновременно нуждается в Пекине как рычаге влияния на Иран и боится его как стратегического соперника, перекликается с саудовским опытом сложных и иногда конфликтных взаимодействий с США на почве цен на нефть, войны в Йемене и правозащитной повестки.

Через призму этого анализа проясняется и ответ на вопрос, формулируемый в заливной среде всё чаще: можно ли заменить американский зонтик китайским? Подробное описание китайской стратегии – стремления к стабильности поставок и расширению экономического присутствия без готовности к прямому военному вмешательству – даёт отрицательный ответ. Китай может быть ключевым покупателем нефти и важным медиатором, но не новым гарантом свободы навигации в Хормузе в случае полномасштабной конфронтации.

Наконец, статья подчёркивает, что для саудовской и шире заливной элиты сегодня главное – не столько детали переговоров о Тайване или алгоритмах искусственного интеллекта, сколько фундаментальный вопрос: кто и как будет гарантировать, что Персидский залив не превратится снова в арену разборок между великими державами и Ираном, где судьба Хормузского пролива и стоимость барреля нефти определяется в кабинетах Пекина и Вашингтона, а последствиями живут Эр‑Рияд, Доха, Абу‑Даби и Манама.

В этом смысле материал «Аль-Джазира» – это не просто пересказ повестки американо‑китайского саммита в Пекине, а попытка вписать его в большую историю о смене мировых силовых центров, о пределе американской мощи и о том, как Китай превращает ближневосточные кризисы в ресурс для собственной «долгой игры». Для Саудовской Аравии этот текст звучит как приглашение к трезвому расчёту: в мире, где Дональд Трамп и Си Цзиньпин могут торговаться одновременно и по Тайваню, и по иранской нефти, заливным государствам придётся активнее брать свою судьбу в собственные руки, выстраивая новые формулы баланса и безопасности вокруг Хормузского пролива и всей энергетической архитектуры региона.

❮ ❯

Европа без американского якоря: как Франция, Украина и Германия спорят о новой роли США

За последние месяцы образ США в Европе словно размылся: страна, которая десятилетиями была «якорем» трансатлантической системы безопасности, теперь одновременно ведёт войну с Ираном, вмешивается в Венесуэле, спорит с союзниками по НАТО, торгуется из‑за Гренландии и предлагает Украине мир на условиях, которые в Европе называют «болезненным компромиссом». На этом фоне во Франции, Украине и Германии обсуждают уже не просто очередной виток американской политики, а возможность мира без гарантированного американского зонтика. И в каждой столице это вызывает свой набор страхов, надежд и расчётов.

Центральная тема, вокруг которой закручиваются почти все европейские дискуссии, — угроза ослабления или даже демонтажа американского лидерства в НАТО. После того как Дональд Трамп несколько раз публично заявил, что «абсолютно» рассматривает возможность выхода США из альянса, если союзники не поддержат его войну с Ираном, в Киеве и европейских столицах это перестали воспринимать как просто шантаж в духе его первого президентского срока. Украинская «Украинская правда», пересказывая его апрельское обращение к нации, подчёркивает, что впервые со времён создания НАТО речь идёт не о споре вокруг «2% ВВП на оборону», а о принципиальном вопросе: останутся ли Соединённые Штаты частью архитектуры европейской безопасности вообще. В том же материале приводится и позиция госсекретаря Марко Рубио, который открыто обещает «пересмотреть необходимость» членства в НАТО после окончания конфликта с Ираном — для Киева это звучит как предупреждение на будущее, а не как тактический манёвр внутри альянса. (pravda.com.ua)

Во Франции эта тема оформлена в публицистику мягче, но тревога, по сути, та же. В аналитическом докладе французского портала по экономической разведке Portail-IE, посвящённом первым ста дням второго мандата Трампа, авторы аккуратно пишут о «усилении линии изоляционизма» Вашингтона и прямо увязывают январское решение США выйти сразу из десятков международных организаций и договоров с их отношением к НАТО и Украине. Доклад отмечает, что администрация Трампа официально дала понять: Украина «реалистично не может вернуться к границам 2014 года и вступить в НАТО», а сам президент оправдывает сближение с Москвой стремлением «прекратить кровавую баню» в Украине. Для французских экспертов это означает не только редизайн американской стратегии, но и «геополитическое взросление» Европы — континенту предстоит думать о собственной обороне без уверенности, что Вашингтон встанет между ним и Москвой. (ru.wikipedia.org)

Немецкая дискуссия строится вокруг того же вопроса, но под другим углом: что будет не просто с НАТО, а с самой идеей «Запада», если США уйдут в изоляционизм. Исследование, на которое ссылаются немецкие СМИ и которое анализирует настроения в Германии, Франции, Италии и других странах, показывает, что большинство населения по‑прежнему поддерживает военную помощь Украине, несмотря на страх перед ядерной эскалацией. При этом в Германии и Франции относительное большинство опрошенных готово допустить размещение западных миротворцев в Украине после возможной сделки с Россией — но уже не как чисто американскую миссию, а как европейскую инициативу с «поддержкой США». (phys.org) В этой формулировке — «с поддержкой США» — и зафиксирована меняющаяся картинка: Америка из безусловного лидера превращается в важного, но не единственного игрока.

На этом фоне украинская перспектива наиболее жёсткая и конкретная. Киев следит за каждой репликой Трампа о НАТО и за каждым его решением по международным организациям, потому что именно от этого зависит, останется ли Запад единым фронтом против России. В интервью «Украинской правде» бывший посол США в НАТО Джордж Кент прямо говорит, что главный риск для Украины сейчас — не столько российское давление, сколько «эрозия трансатлантической солидарности», если Вашингтон действительно начнёт отказываться от институциональных обязательств. Он подчёркивает, что военные и финансовые гарантии всё чаще обеспечиваются Европой, а не США, и что влияние Украины в мире выросло именно благодаря европейской мобилизации, тогда как американский вектор становится менее предсказуемым. (pravda.com.ua)

Второй крупный сюжет, вокруг которого строятся французские и немецкие комментарии, — это американская война с Ираном и шире: готовность Вашингтона начинать новые конфликты вне Европы, не считаясь с союзниками. Французские комментаторы на левом фланге — прежде всего представители движения La France Insoumise — рассматривают американское вмешательство в Венесуэле и удары по Ирану как симптом «имперского рефлекса», который противоречит европейскому пониманию международного права. Жан‑Люк Меланшон, чьи заявления активно цитируют и во Франции, и за пределами страны, в связи с Венесуэлой сформулировал позицию, которая затем была перенесена на иранский кейс: «не существует хороших вторжений, бывают только плохие». Для него и его сторонников это не риторика, а попытка отстроить европейскую левую повестку от американской: быть против России в Украине, но одновременно критиковать США, когда те действуют односторонне в других регионах. (en.wikipedia.org)

В Германии ситуация сложнее: здесь общественное мнение в целом склонно поддерживать Украину и боится войны с Ираном. Поэтому американская линия «жёсткого сдерживания» Тегерана вызывает одновременно тревогу из‑за риска большой войны и скрытое облегчение — часть немецких аналитиков отмечает, что, пока США заняты Ближним Востоком, Европа вынуждена всерьёз заниматься собственной обороной на восточном фланге. В обзорах о трансформации НАТО, публикуемых в немецкой и англоязычной прессе, всё чаще звучит мысль, процитированная, например, в материале американского общественного радио OPB: альянс сталкивается с «двухфронтовым вызовом — на востоке и на западе», когда у его границ идёт российская война против Украины, а из Вашингтона приходят сигналы внутренней разобщённости и усталости от роли «мирового полицейского». (opb.org)

Третье измерение дискуссии — украинский вопрос как лакмусовая бумажка для новых отношений Европы и США. Во Франции разговор об Украине давно вышел за рамки «просто солидарности». В материале Euronews к четвёртой годовщине полномасштабного вторжения Россия–Украина французским и европейским читателям объясняют, что именно США до сих пор возглавляли трёхсторонние усилия по завершению войны, но сегодня на первый план всё больше выходят европейские столицы — от Парижа до Вильнюса. Автор отмечает, что в случае гипотетического мирного соглашения президент Украины Владимир Зеленский публично просит разместить западных миротворцев в стране, а опросы показывают: относительное большинство во Франции и Германии эту идею поддерживает. Ключевой нюанс в том, что такая миссия мыслится именно как многонациональная европейская, а не как американская операция под брендом НАТО образца 2000‑х годов. (fr.euronews.com)

Украина же смотрит на Соединённые Штаты одновременно как на незаменимого поставщика вооружений и как на потенциального автора «плохого мира». В Киеве внимательно перечитывают американские планы урегулирования, о которых пишет, в частности, деловая пресса в США: Трамп продвигает модель «мира через сделку», которая предусматривает фактическое признание российской оккупации части украинских территорий в обмен на прекращение огня и некие долгосрочные гарантии безопасности. Украинские и европейские обозреватели видят в этом параллели с его подходом к Венесуэле и Гренландии: везде фигурирует логика сделки, где территориальные вопросы, суверенитет и международные институты становятся разменной монетой. Обозреватель Fortune, анализируя украинский «мирный план» Трампа на фоне его конфликта в западном полушарии и споров вокруг Гренландии, прямо пишет, что такая «дедоларизация» международного права — когда политические торги подменяют принципы суверенитета — подрывает веру союзников в предсказуемость США. (fortune.com)

На этом фоне европейские голоса — от аналитиков до политиков — уже не просто комментируют американскую политику, а примеряют к себе сценарий «Запад без Америки». Британский обозреватель Пол Тейлор в своей колонке для The Guardian, широко цитируемой в континентальной прессе, описывает, как выходки Трампа в адрес НАТО подталкивают европейских лидеров — от Эмманюэля Макрона до Фридриха Мерца — «думать немыслимое» о системе безопасности, в которой США больше не будут естественным лидером. Он напоминает, что европейцы уже де‑факто взяли на себя основную финансовую и политическую ответственность за поддержку Украины, тогда как Вашингтон всё чаще подталкивает Киев к территориальным уступкам России. (theguardian.com) Эта мысль особенно резонирует в Украине: страна, которая ещё недавно воспринимала НАТО как почти синоним США, теперь всё чаще говорит о «коалиции добровольцев» и «европейской рамке безопасности», где Вашингтон — лишь один из элементов.

Любопытно, что при всём этом в общественном мнении Франции и Германии нет однозначного «антиамериканского» разворота. Исследование, на которое ссылается Phys.org и европейские СМИ, фиксирует устойчивую поддержку военной помощи Украине и даже готовность мириться с риском ядерной эскалации ради предотвращения победы России. (phys.org) Европейцы боятся американской непредсказуемости, но не готовы отказаться от США как от партнёра — скорее, они хотят подстраховаться, если Вашингтон в какой‑то момент решит «заняться своими делами» и уйти в изоляционизм.

Именно поэтому местные аналитики всё чаще говорят не о «разводе» с Америкой, а о «переосмыслении брака». Французские авторы вспоминают прежние кризисы — от Ирака до Ливии, — но подчёркивают важное отличие сегодняшнего момента: тогда сомнения носили в основном моральный характер (прав ли Вашингтон, начав ту или иную войну), сейчас же речь идёт о базовых гарантиях безопасности. Немецкие комментаторы проводят параллели с послевоенным периодом, когда ФРГ фактически делегировала США право быть последним гарантом её выживания, и задаются вопросом, сколько суверенитета Европа готова вернуть себе, если американский зонтик станет ненадёжным.

Украинская перспектива в этой дискуссии — самая прагматичная и, возможно, самая трезвая. Украинские комментаторы одновременно критикуют американские «сделки» за спиной Киева и подчёркивают, что именно США дали Украине то оружие и ту дипломатическую опору, без которых страна не выдержала бы первые годы полномасштабной войны. В одном из киевских аналитических материалов звучит мысль, которая сегодня разделяется и во многих европейских столицах: задача Украины — не выбирать между «Америкой» и «Европой», а сделать так, чтобы ни одна из этих опор не могла в одиночку решить её судьбу. Америка остаётся необходимой, но недостаточной; Европа становится более самостоятельной, но ей всё ещё не хватает мощи и политической воли, чтобы полностью заменить США.

Из всего этого складывается картина заметно более сложная, чем привычный европейский анти‑ или проамериканизм. Во Франции, Германии и Украине Соединённые Штаты по‑прежнему воспринимаются как ключевой фактор безопасности и мировой политики, но уже не как неизменный «старший брат». Вашингтон одновременно критикуют за импульсивные войны, за вмешательства в Латинской Америке и на Ближнем Востоке, за готовность торговаться чужими территориями и за угрозы в адрес НАТО — и в то же время надеются, что именно США в критический момент не позволят России или Ирану перешагнуть красные линии.

И, пожалуй, самый неожиданный вывод местных аналитиков в том, что ослабление американского лидерства не обязательно означает крах Запада. Европейские и украинские комментаторы всё чаще говорят о том, что нынешний кризис — шанс выстроить действительно многополярный, а не монопольный Запад, в котором Париж, Берлин, Варшава и Киев будут не просто «младшими партнёрами» Вашингтона, а полноправными субъектами. Но реализовать этот шанс можно только в том случае, если Соединённые Штаты сами перестанут видеть в союзниках либо статистов, либо товар на геополитическом рынке сделок. Пока же в европейских и украинских текстах о США соседствуют две эмоции — усталость от американской непредсказуемости и тихая надежда, что, когда дело дойдёт до настоящей проверки, Америка всё же останется на своей стороне истории.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку Трампа‑2: Иран, «исход из организаций» и новая волна недоверия

Когда в начале 2026 года Вашингтон почти одновременно начал войну с Ираном и объявил о массовом выходе США из десятков международных организаций, для многих стран это стало подтверждением давно обсуждаемого, но не проговариваемого вслух вывода: Америка больше не готова быть гарантом привычного мирового порядка, она хочет ходить по миру сама по себе и по собственным правилам. В Южной Африке, Китае и Японии это считывается по‑разному, но общий нерв один: Вашингтон превращается из системообразующего центра в источник турбулентности, а любая его декларация – от «маленькой войны» до «реформы» ООН – воспринимается как риск, требующий немедленного пересчёта национальных интересов.

Самыми сильными триггерами для зарубежных дискуссий стали три связующих сюжета: война США и союзного Израиля против Ирана и блокада Хормузского пролива; «беспрецедентная» кампания массового выхода США из 66 международных организаций в январе 2026 года; внутренняя политика Трампа – от ужесточения визового режима до новой контртеррористической стратегии – как сигнал будущей траектории американской мощи. Эти темы перекликаются в редакционных колонках южноафриканских, китайских и японских авторов, хотя акценты у каждого свои.

Первый и, пожалуй, главный нерв 2026 года – иранская война и блокада Хормузского пролива. Китайские материалы в партийной и околоофициальной прессе, анализирующие «伊朗战争» 2026 года, почти все строятся вокруг тезиса о структурном упадке американской гегемонии: Пекинские авторы видят в действиях Трампа – от массированных авиаударов по Харк‑острову до угроз «огромной флотилии» у побережья Ирана – не столько демонстрацию силы, сколько отчаянную попытку удержать контроль над энергетическими артериями и навязать миру цену этого контроля. В китайской Википедии и исследовательских обзорах война прямо описывается как эпизод «структурного кризиса гегемона», усугублённого внутренней поляризацией США и падением управляемости.(zh.wikipedia.org)

В то же время китайские деловые медиа пишут предельно прагматично: в материалах портала 每日经济新闻, анализирующих заявления Трампа в апреле и мае, конфликт подаётся прежде всего как фактор колоссального риска для Китая как крупнейшего покупателя иранской нефти и для мировой инфляции. Авторы подчёркивают, что президент США называет войну «небольшим конфликтом» и уверяет, что «всё идёт очень гладко», но рядом приводят оценки аналитиков, предупреждающих о долговременной перегрузке мировой экономики, если Хормуз останется в «полузакрытом» состоянии.(nbd.com.cn) Китайские рынки читают Трампа сквозь курс нефти и юаня: то, что в Вашингтоне описывают как «точечные удары» и «экономическое принуждение», в Пекине воспринимают прежде всего как удар по собственным цепочкам поставок и стратегическому энергобалансу.

Японский дискурс вокруг той же войны ещё более нервный, но и более противоречивый. В аналитических текстах, публикуемых на японских ресурсах, Иранский конфликт рассматривается как очередная демонстрация того, что США готовы в любой момент переиграть исходный сценарий, не считаясь с союзниками. Комментаторы вспоминали февральскую встречу Трампа с премьер‑министром Такаити, когда американский президент, оправдывая неожиданный удар по Ирану без предварительного уведомления Токио и европейцев, сравнил свои действия с японским ударом по Пёрл‑Харбору – «искусством неожиданности», как это пересказывает китайский обзор международной реакции.(zh.wikipedia.org) В японской публицистике это сравнение вызвало почти шок: один из бывших вашингтонских корреспондентов агентства Kyodo в своей колонке о «ветрах Америки» называет подобные шутки «симптомом опасной непредсказуемости», подчёркивая, что для Японии, полностью зависящей от импорта нефти с Ближнего Востока, вопрос Хормуза – не абстракция, а вопрос физической выживаемости экономики.(joi.or.jp)

В то же время японские рыночные аналитики, пишущие обзоры для корпоративной аудитории, пытаются рассуждать холодно: они указывают, что под шумные заявления о скором мире и желании «выйти из иранской войны» администрация Трампа продолжает поставлять в регион войска и усиливать военное присутствие, а это значит, что «военный риск» закладывается в долгосрочные ожидания по инфляции, ставкам Банка Японии и курсу иены. В одном из таких обзоров иранская война описана как фактор, делающий более вероятным дальнейшее ужесточение денежно‑кредитной политики в Токио именно из‑за американских действий.(rbcbluebay.jp) Для японской элиты США по‑прежнему незаменимы как гарант безопасности, но всё чаще звучит мысль: чем более хаотично Вашингтон действует на Ближнем Востоке, тем дороже Японии обходится собственный союз с Америкой в виде рисков для бюджета, долговой нагрузки и энергетики.

Южная Африка на том же фоне смотрит на войну в Иране заметно спокойнее, хотя и не без тревоги. Африканский контекст в анализах, которые цитируются китайскими изданиями при разборе глобальной реакции на войну, строится вокруг двух осей. Первая – опасения роста цен на топливо и продовольствие, которые больнее всего ударят по глобальному Югу. В китайской региональной прессе, описывающей критику Трампа со стороны латиноамериканских и африканских лидеров, в одном ряду с испанским премьером и кубинским МИДом фигурируют высказывания представителей «глобального Юга», обвиняющих США в «одностороннем буллинге», толкающем развивающиеся страны к поиску альтернативных центров силы.(shm.com.cn) Вторая – опасение, что прецедент атаки на Иран подрывает остатки доверия к международному праву и Совбезу ООН, которому Африка исторически апеллирует как к арбитру по вопросам санкций и интервенций.

Если иранская война высветила образ США как безответственного военного гегемона, то «массовый исход» из международных организаций закрепил образ Америки как государства, сознательно разрушающего тот самый многосторонний порядок, который оно само когда‑то создавал. В китайском пространстве это описывают предельно жёстко и без дипломатических обиняков. В разборе, опубликованном в китайской Википедии и перепечатанном рядом аналитических площадок, январское решение Трампа выйти сразу из 66 международных организаций и структур, включая 31 институт системы ООН, называется «самой систематической и радикальной акцией отчуждения от многосторонней системы со времён Второй мировой войны». Администрации приписывают желание «сбросить с себя бремя глобальной ответственности, чтобы строить альтернативный порядок под американским контролем».(zh.wikipedia.org)

На том же сюжете китайские комментаторы выстраивают и более широкую конструкцию: если США больше не готовы работать через регулярные международные институты, значит, мира 1990‑х, где Вашингтон был и мировым полицейским, и главным архитектором правил, больше нет. Эту мысль, например, подчёркивает один из китайских аналитических отчётов о «структурном упадке американской гегемонии», где «退群行动» 2026 года – второй ключевой маркер после иранской войны и внутреннего политического кризиса в США.(blog.leowang.net)

В японской дискуссии «исход из организаций» рассматривается более прагматично и приземлённо. Для Токио, тесно встроенного в систему ООН и привыкшего действовать в связке с США в рамках многосторонних форумов, уход Вашингтона из части институтов – это не столько философский, сколько технический вызов. Японские эксперты в обзорах для бизнеса и политического класса задаются вопросом: если Соединённые Штаты перестают финансировать или игнорируют те или иные структуры, нужно ли Японии пытаться «подставить плечо» и восполнить вакуум, или наоборот – вместе с Америкой выстраивать альтернативные клубы по интересам? В подпорках к этим дебатам всё чаще упоминается и мигрантский, и климатический контекст, где без американских денег и подписи механизмы вроде Глобального пакта о миграции или климатического финансирования оказываются под вопросом.(joi.or.jp)

Южноафриканский взгляд, судя по редким попадающим в поле зрения комментариям, куда более политизирован. На юге Африки сложился давний скепсис в отношении односторонних санкций и «интервенционизма под прикрытием прав человека»; выход США из правозащитных и многосторонних площадок в Претории и других столицах региона видят не как трагедию, а как шанс. В китайской и российской аналитике о глобальном Юге приводят слова кубинского министра иностранных дел Бруно Родригеса, который в январе заявил, что США, выходя из международных механизмов, «выбирают изоляционизм, чтобы продолжать варварские действия в международном порядке».(zh.wikipedia.org) В южноафриканском дискурсе это рифмуется с накопленным недоверием к западным институтам: если Вашингтон сам подрывает универсальные правила, тем проще обосновать переход к региональным форматам – БРИКС, Афросоюз, «южные» финансовые и платёжные системы – где влияние США минимально.

Отдельной линией через все три страны проходит обсуждение внутренней трансформации Америки – от визовой политики до реформы избирательных правил – как части того же «трампистского проекта». Российская и европейская пресса уже писали о временной приостановке выдачи всех типов виз гражданам десятков стран, в том числе Ирана и ряда африканских государств, в январе 2026 года; в русскоязычных онлайн‑сообществах это решение объясняли ссылками на «public charge» и желание администраций ещё жёстче фильтровать нежелательных мигрантов.(reddit.com) Для Южной Африки и шире – для Африки – это вписывается в уже привычный нарратив: США закрываются, ужесточают барьеры, но при этом сохраняют ожидание, что остальные страны будут поддерживать их санкции, войны и институциональные игры.

В Китае тем временем активно обсуждается новый контртеррористический курс Вашингтона. Украинская «Европейская правда» и другие источники отмечали, что в обновлённой стратегии США на 2026 год Иран, наркокартели и радикальные группировки выведены в категорию ключевых угроз, при этом Государственный департамент уже внёс ряд преступных сетей, вроде «Синалоа» и MS‑13, в глобальный террористический список.(pravda.com.ua) Для китайских аналитиков это очередной пример того, как Вашингтон расширяет понятие «терроризма» под нужды собственной внешней политики: от Ирана и Газы до внутренних леворадикалов и латинских банд, что позволяет обосновывать и превентивные удары, и жёсткий пограничный контроль.

Не менее живой темой в зарубежной прессе остаётся trump‑версия американской демократии – в особенности инициатива SAVE America, меняющая правила голосования и акцентирующая проверку гражданства и личности избирателя. В русскоязычном материале Euronews подробно разбирается, как законопроект может стать инструментом предвыборной борьбы 2026 года, перенеся конфликт из избирательных участков в суды и офисы регистрации. Авторы указывают, что, хотя требование предъявлять удостоверение личности широко поддерживается обществом, вопрос о проверке гражданства раскалывает мнение почти пополам.(ru.euronews.com) Для внешних наблюдателей – от европейцев до азиатских союзников – это выглядело как сигнал: США всё глубже погружаются в институциональную войну с самими собой, и любая внешняя политика Трампа будет постоянно пересекаться с потребностью мобилизовать электорат через жёсткие, резонансные шаги.

Именно этим объясняют многие иностранные аналитики тот факт, что иранская война и выход из международных организаций стартовали почти одновременно. В китайском отчёте о «структурном упадке» подчеркивается, что 2025–2026 годы стали пиком политической поляризации в США, резко снизившей способность федеральной власти к связной долгосрочной политике.(blog.leowang.net) Отсюда – и резкие зигзаги: в один день Белый дом обещает завершить войну и вывести войска, в другой – расширяет блокаду и говорит о готовности «взорвать остальную часть» Ирана, если Тегеран не пойдёт на условия Вашингтона.(cnn.co.jp) Для Токио, Пекина и Претории это означает одно: опираться на долгосрочные американские обещания становится опасно, и к каждому новому заявлению администрации нужно относиться как к тактическому маневру во внутренней политике, а не к стратегическому курсу.

На этом фоне особенно показательны голоса, которые редко слышны в самих США, но звучат в зарубежных обзорах. В китайской прессе широко цитировали заявление кубинского министра иностранных дел Родригеса, назвавшего массовый выход США из международных организаций «воплощением изоляционизма», призванного «облегчить продолжение варварских действий» Вашингтона на мировой арене.(zh.wikipedia.org) В японских деловых обзорах к иранской войне подводят и совершенно бытовые выводы: авторы предупреждают, что японским компаниям пора учиться жить в мире, где «американский зонтик» не гарантирует ни дешёвого топлива, ни стабильного курса валют, и где твой главный союзник может в любой момент разрушить международный режим, на котором держатся твои бизнес‑модели.(rbcbluebay.jp)

А в южноафриканских и шире африканских комментариях, которые просачиваются в глобальные медиа через цитаты и репосты, сквозит менее драматичная, но, возможно, более дальновидная оценка: США остаются по‑прежнему могущественны и опасны, но они больше не одиноки. Война в Иране, рост цен, «усталость» американского общества от бесконечных внешних кампаний, внутренние суды и споры вокруг голосования – всё это, по мнению африканских авторов, ускоряет процесс, в котором глобальный Юг перестаёт воспринимать Вашингтон как естественный центр притяжения и всё активнее выстраивает параллельные маршруты – от энергетики до финансов и безопасности.

Именно этот, едва уловимый в официальной риторике, но хорошо различимый в колонках и аналитических записках сдвиг и есть, пожалуй, главное, что сейчас происходит с образом Америки в Южной Африке, Китае и Японии. США Трампа‑2 по‑прежнему обладают военной машиной и долларом, способными за неделю перекроить карту Ближнего Востока или обрушить цену нефти. Но доверие к тому, что эта мощь используется в интересах не только самих Соединённых Штатов, но и международной системы, стремительно тает. Для одних – как для китайских и южноафриканских комментаторов – это повод говорить о «закате гегемона» и строить альтернативные институты. Для других – как для японских аналитиков и чиновников – это, скорее, тяжёлая необходимость учиться жить рядом с непредсказуемым, но по‑прежнему незаменимым союзником. В обоих случаях Америка перестаёт быть самоочевидным «центром мира» и становится одним из крупных, но спорных игроков в куда более фрагментированной и нервной глобальной игре.

❮ ❯

Мир сквозь призму Вашингтона: как Саудовская Аравия, Китай и Франция сегодня спорят об Америке

В начале мая 2026 года Соединённые Штаты вновь оказываются в центре глобальной дискуссии — но не как уверенный «мировой шериф», а как источник тревоги, раздражения и одновременно незаменимый узел мировой системы. Если смотреть из Эр‑Рияда, Пекина или Парижа, Америка теперь не просто «великая держава», а нервный, внутренне расколотый гигант, чьи решения мгновенно отзываются в ценах на нефть, в устойчивости международных организаций и даже в легитимности собственных союзов.

Наиболее острые темы в этих трёх странах сейчас во многом сходятся. Во‑первых, это новая волна американского одностороннего силового вмешательства — прежде всего война США против Ирана 2026 года и удар по Венесуэле, которые во многих столицах воспринимаются как возвращение к логике начала 2000‑х, только в ещё менее предсказуемой форме.(zh.wikipedia.org) Во‑вторых, беспрецедентный по масштабам выход Вашингтона из десятков международных организаций — так называемая «массовая акция по выходу из международных институтов 2026 года» — воспринимается как системный удар по многостороннему порядку после Второй мировой.(zh.wikipedia.org) В‑третьих, многие зарубежные наблюдатели видят в нынешней внутренней политике США, в том числе в состоянии Верховного суда и в поляризации общества, признаки структурного кризиса американской гегемонии, а не просто очередной политический цикл.(blog.leowang.net)

При этом каждый из трёх рассматриваемых нами центров — Саудовская Аравия, Китай и Франция — выстраивает свою оптику: энергетическую и регионально‑безопасностную в саудовском случае, системно‑геополитическую и идеологическую в китайском, ценностно‑дипломатическую и «европейско‑стратегическую» во французском.

Самым болезненным сюжетом становится война США против Ирана в 2026 году. В арабской прессе Персидского залива, включая крупные саудовские издания, удар по Ирану рассматривается одновременно как стратегический риск и как шанс на перераскрой регионального баланса. Анонимный саудовский чиновник в беседе с местным изданием сравнивает американскую операцию с «игрой с огнём в пороховом погребе, которым стала вся акватория от Ормузского пролива до Красного моря», отмечая, что любое длительное столкновение США и Ирана немедленно отразится на безопасности транспортировки нефти и на доходах королевства. Саудовские аналитики напоминают, что Эр‑Рияд последние годы строил хрупкую развязку с Тегераном при посредничестве Китая, и новый американский удар воспринимается как попытка вернуть регион к биполярной конфронтации «про‑ и анти‑иранских» осей.

В то же время официальная саудовская позиция избегает прямого осуждения Вашингтона. В комментариях близких к правительству экспертов подчёркивается право США «защищать свои силы и интересы», но практически всегда присутствует оговорка о «недопустимости эскалации, угрожающей стабильности энергетических рынков». Такие формулировки одновременно сигнализируют Белому дому пределы терпения ключевого нефтяного партнёра и пытаются не разрушить военно‑политическое сотрудничество с США, которое для Эр‑Рияда по‑прежнему критично.

В Китае та же война против Ирана рассматривается через совсем иную призму. В китайской аналитике это «ещё один пример империалистического вмешательства США на Ближнем Востоке» и доказательство того, что «Вашингтон продолжает использовать силу для поддержания гегемонии, игнорируя международное право и интересы региональных народов», как сформулировал один из комментаторов в партийном издании. Китайские авторы подчёркивают, что Иран и Венесуэла — важные партнёры в энергетике и в инициативе «Пояса и пути», а значит, американские удары по ним трактуются как звенья одной цепи: попытка ослабить окружение Китая и затормозить альтернативные экономические маршруты.(zh.wikipedia.org)

Характерен тон крупных китайских порталов, которые анализируют общественное мнение в США по поводу удара по Ирану: подчёркивается, что сами американцы сильно разделены, причём значительная часть общественности выступает против новой войны, а скепсис звучит даже среди правых комментаторов. В одном из разборов на китайском сайте ссылаются на американского ведущего, критикующего вмешательство как не имеющее отношения к интересам простых американцев. Эта линия используется для тезиса: даже внутри США рушится консенсус вокруг внешнеполитической авантюрности, а значит, гегемония теряет не только внешнюю, но и внутреннюю легитимность.(zh.wikipedia.org)

Французский дискурс по Ирану и Венесуэле снова отличается. В Париже, где память о расколе вокруг иракской войны до сих пор жива, новые американские операции сравнивают именно с 2003 годом — но теперь добавляя, что Европа куда слабее и раздробленнее, чтобы сыграть роль самостоятельного противовеса. Во французской прессе, в том числе в крупных ежедневных изданиях, колумнисты пишут о «возвращении США к логике превентивных войн» и об очередном унижении европейских союзников, которых Вашингтон ставит перед фактом уже совершившихся действий. Упоминание того, что Трамп, обсуждая атаку на Иран, позволил себе сравнить «внезапность удара» с японским нападением на Пёрл‑Харбор, воспринимается во французских кругах как симптом той самой «десакрализации союзничества» — Европе открыто говорят, что с ней даже не собираются советоваться.(zh.wikipedia.org)

Второй крупный узел споров об Америке — колоссальная «кампания выходов» США из международных организаций. Китайские аналитические площадки аккуратно, но с удовлетворением называют это «самоизоляцией гегемона» и крупнейшим демонтажем американской опоры на многосторонние институты за всё послевоенное время. В китайской Википедии и ряде экспертных обзоров «массовый выход США из 66 международных структур, включая 31 институт системы ООН» в начале 2026 года трактуется как исторический рубеж, после которого «мир переходит к пост‑американской модели глобального управления».(zh.wikipedia.org) Китайские комментаторы подчёркивают, что подобный шаг подрывает не только западный порядок, но и доверие к США в глазах собственных союзников. При этом в официальных заявлениях Пекина тон сдержаннее: там подчёркивают «готовность Китая взять на себя большую ответственность в рамках ООН и других многосторонних механизмов» — то есть аккуратно используют американский демарш для продвижения идеи «ответственной великой державы» в китайском лице.

Во Франции, напротив, массовый выход США из международных организаций воспринимается как удар лично по европейскому проекту. Французские комментаторы отмечают, что именно Париж и Брюссель десятилетиями строили внешнюю политику через институты — от ВТО до ВОЗ, — а теперь главный «архитектор» этих конструкций сам вышибает опоры. В одной из французских колонок подчёркивается реакция губернатора Калифорнии, который осудил выход США из Всемирной организации здравоохранения как «безрассудное решение» — для французской аудитории это важный штрих: даже внутри Америки звучат европейски‑по духу аргументы о ценности глобального здравоохранения и коллективных систем.(zh.wikipedia.org)

Саудовская Аравия в этом сюжетe более прагматична. Саудовские комментаторы, особенно близкие к бизнес‑сообществу, рассматривают массовое «отсоединение» США от международных структур через призму рисков для глобальной экономики и для режима санкций. С одной стороны, в Эр‑Рияде понимают: чем меньше Вашингтон привязан к многосторонним рамкам, тем свободнее он в использовании вторичных санкций и односторонних мер давления, от которых страдают и саудовские партнёры. С другой — ослабление американского влияния в институтах создаёт пространство для манёвра Саудовской Аравии, которая может лавировать между США, Китаем и другими центрами силы, не попадая автоматически под зонтик американской нормативной повестки.

Третий важнейший слой обсуждений Америки в этих трёх странах связан с внутренним кризисом Соединённых Штатов. В китайском дискурсе особенно популярен нарратив о «структурном упадке американской гегемонии». В одном из китайских аналитических докладов 2026 года говорится о том, что Верховный суд США переживает «беспрецедентный кризис легитимности» и что внутренние политические конфликты всё чаще парализуют внешнеполитическое планирование.(blog.leowang.net) На китайских платформах распространяется и мем «美国懦夫» — «американские трусы», появившийся как ироничная реакция на контраст между массовым владением оружием и относительной пассивностью общества в ответ на системные несправедливости, от полицейского насилия до расовой дискриминации.(zh.wikipedia.org) Для китайской публики этот образ удобен: он одновременно высмеивает американский культ оружия и подрывает миф о гражданской доблести и демократической смелости США.

Во французском пространстве акценты иные. Там больше пишут о «нравственном и институциональном истощении» американской демократии, о постоянных конституционных спорах вокруг выборов, о радикализации риторики Трампа и его окружения. Французских авторов особенно тревожит сочетание внешнеполитического авантюризма с внутренним кризисом институтов: если государство, испытывающее сомнения в собственной демократии, продолжает претендовать на роль «судьи» чужих режимов, то, как пишет один из французских редакторов, «мировой порядок превращается в театр, где главный режиссёр уже не контролирует собственных актёров». Здесь сквозит и страх перед американским хаосом, и скрытое злорадство: Франция, долго критикуемая Соединёнными Штатами за «полумеру» и «антиамериканизм», теперь может говорить об ответственности и предсказуемости уже от своего имени.

В саудовском контексте внутренний кризис США рассматривается в первую очередь сквозь призму долговременной надёжности американских гарантий безопасности. Саудовские аналитики задаются вопросом, может ли страна, где элиты настолько сконцентрированы на битве за Верховный суд, аборты и культурные войны, сохранять прежнюю глубину вовлечённости в Ближний Восток. С одной стороны, в Эр‑Рияде растёт осознание, что США в долгосрочной перспективе могут быть менее предсказуемым и менее стабильным партнёром. С другой — именно этот кризис заставляет саудовцев дороже ценить то, что остаётся от американского «ядерного зонтика» и военной кооперации, особенно на фоне иранского фактора и относительной неопределённости стратегии Китая в регионе.

Интересно и то, как все три страны реагируют на растущее соперничество США и Китая. В китайском дискурсе 2026 год подаётся как момент, когда «торговая война» и технологическая конкуренция вступают в фазу затянувшейся, но уже привычной конфронтации. Китайские эксперты в опросах и аналитике отмечают, что большинство ожидает «ухудшения или, в лучшем случае, сохранения напряжённости» в отношениях с Вашингтоном.(chinapower.csis.org) Они подчеркивают, что США всё больше опираются на тарифы и экспортные ограничения в области высоких технологий, тогда как Китай делает ставку на автономизацию цепочек поставок и развитие собственных стандартов, в том числе цифровых.

Французские комментаторы, напротив, смотрят на американо‑китайское соперничество как на ловушку для Европы. Для них ключевой вопрос — не кто победит в дуэли США–Китай, а удастся ли Евросоюзу сохранить стратегическую автономию, не будучи втянутым в логическую «холодной войны 2.0». Во французских текстах регулярно звучит критика Вашингтона за то, что он требует от европейцев полной лояльности в технологическом и оборонном измерениях, не предлагая взамен ни достаточных экономических компенсаций, ни реального соучастия в принятии решений.

Саудовская Аравия в этой игре воспринимает США и Китай как два столпа, между которыми можно лавировать. Для саудовских стратегов, судя по местным аналитическим колонкам, важно не столько выбрать сторону, сколько максимизировать выгоды от конкуренции за влияние в Персидском заливе. Отсюда и смысл их комментариев о «плюрализации мирового порядка»: США по‑прежнему значимы, но больше не единственный центр силы, а значит, Эр‑Рияд может одновременно покупать американское оружие, продавать нефть в юанях и координировать цены в диалоге и с Вашингтоном, и с Пекином.

И, наконец, особое место в обсуждениях Америки занимают её отношения с глобальными ценностями и религиозными институтами. Китайские и французские авторы обратили внимание на резкий дипломатический конфликт между Вашингтоном и Святым престолом, который вспыхнул на фоне критики Ватиканом военных действий США, в том числе в Венесуэле и Иране. В китайских пересказах истории подчёркивается даже эпизод «враждебной встречи» американских представителей с ватиканскими кругами, где якобы вспоминался прецедент Авиньонского пленения пап, когда французская монархия фактически подмяла под себя папский престол.(zh.wikipedia.org) Для китайского читателя это иллюстрация того, как Америка, претендующая на моральное лидерство, оказывается в конфликте с главой крупнейшей христианской церкви. Во Франции та же история вызывает совсем другие ассоциации: французские католические и светские авторы опасаются, что разрыв между Вашингтоном и Ватиканом усилит внутренний раскол в США — особенно среди консервативных католиков, чьи голоса были важны для республиканской партии.

В совокупности все эти сюжеты рисуют удивительно схожую картину. И в Эр‑Рияде, и в Пекине, и в Париже Америка 2026 года — это уже не монолитная супердержава, а нервный центр турбулентной системы: она способна наносить точечные удары по Ирану и Венесуэле, демонтировать международные институты, задавать тон в тарифных войнах и в регулировании технологий, но её собственная политическая и институциональная база кажется наблюдателям всё более хрупкой.

Однако сходство диагнозов не означает сходства рецептов. Китай делает ставку на ускорение перехода к «пост‑американскому» миру и использует каждый шаг Вашингтона — от выходов из ООН‑структур до военных авантюр — как доказательство необходимости альтернативных центров силы. Франция мечется между критикой США и страхом перед миром без американского зонтика, пытаясь выстроить европейскую автономию в условиях, когда Европа в экономическом и оборонном плане всё ещё сильно зависит от Вашингтона. Саудовская Аравия, наконец, видит в кризисе американской гегемонии не только риск, но и окно возможностей: чем более раздираема противоречиями Америка, тем дороже становятся её оставшиеся альянсы и тем свободнее Вашингтон относится к партнёрам, готовым взять на себя часть региональной ответственности.

Именно в этом многообразии реакций проявляется главное: мир уже не просто «следит за Америкой», он учится жить с Америкой как с одним из ключевых, но далеко не единственным центром силы. И дискуссии в саудовских, китайских и французских медиа — от энергичных колонок о «самоизоляции гегемона» до язвительных мемов об «американских трусах» — показывают, что внешнее восприятие Соединённых Штатов вступило в новую фазу: уважение к их мощи сочетается с сомнением в их мудрости, а страх перед их силой — с готовностью планировать будущее на случай, если Вашингтон окончательно утратит способность быть тем самым «незаменимым» государством.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Австралия, Южная Африка и Саудовская Аравия переосмысливают США

В начале мая 2026 года образ Соединённых Штатов за рубежом выглядит гораздо менее монолитным, чем привыкли думать в Вашингтоне. Возвращение Дональда Трампа в Белый дом, затянувшаяся война с Ираном, торговые и тарифные решения, а также конкуренция с Китаем — всё это порождает в других странах не только тревогу, но и стремление к большей дистанции и самостоятельности. В англоязычной Австралии, в многоуровневой южноафриканской политике и в осторожной, прагматичной Саудовской Аравии Соединённые Штаты по‑разному присутствуют в новостях и колонках. Но если провести линию через эти три точки, она выведет к общей теме: мир всё меньше готов мириться с американской непредсказуемостью и всё чаще рассматривает США как один, пусть и мощный, фактор в гораздо более многополярной игре.

Наиболее громкий фон — это война США и Израиля с Ираном и более широкий кризис в американо-иранских отношениях. В экспертных обзорах подчёркивается, что двухмесячная кампания не принесла Вашингтону ни военных, ни политических дивидендов: в российских и ближневосточных аналитических текстах итоги описываются как «плачевные» для Трампа — без очевидной стратегии выхода и с хаосом на Ближнем Востоке, за который главе Пентагона приходится оправдываться в Конгрессе. Такой тон демонстрирует, как в зарубежной прессе складывается образ США, «которые воюют, не побеждая», а стратегический выигрыш приписывается Китаю, «побеждающему, не вступая в бой», как образно описал ситуацию один из европейских консультантов в интервью CNN, процитированный в анализе для Al Jazeera Arabic. В статье на арабском языке, опубликованной Al Jazeera, эксперт Юрг Вуттке описывает баланс так: Америка увязла в конфликтах, Китай же наращивает экономическое влияние и выглядит «взрослым в комнате» на фоне эмоциональной и отрывочной американской политики. Эта мысль особенно резонирует в азиатском и ближневосточном контексте, где надёжность партнёров оценивают прежде всего по способности обеспечивать долгосрочную стабильность, а не по громким заявлениям.

Через призму иранского кризиса Саудовская Аравия демонстративно выстраивает дистанцию с Вашингтоном. По сообщениям арабских СМИ, Эр-Рияд дал понять, что не позволит использовать свои базы и воздушное пространство для возможной операции США по «насильственному открытию» Ормузского пролива. Египетский комментатор Мустафа Бакри в эфире телеканала Sada Elbalad, ссылаясь на саудовские источники, говорил, что королевство, оставаясь историческим союзником США, теперь «не хочет быть втянутым ни в какую войну против государства региона», предпочитая линию деэскалации и посредничества. В другом материале Al Jazeera подчёркивается, что саудовская дипломатия публично предостерегает от дальнейшей военной эскалации, настаивая на поддержке посреднических усилий, в том числе со стороны Пакистана, и фактически сигнализируя, что США больше не могут автоматически рассчитывать на арабских союзников в силовых сценариях. Для стран Залива, зависящих от стабильного нефтяного экспорта, американская ставка на давление и угрозы в адрес Ирана выглядит не столько гарантией безопасности, сколько фактором непредсказуемости рынков и внутреннего риска.

В Австралии та же война с Ираном и более широкий вопрос о Трампе вызывают иную, но не менее показательно осторожную реакцию. В аналитическом материале ABC News, посвящённом ответу Канберры на эскалацию риторики Трампа по Ирану, автор описывает характерный «австралийский стиль дипломатического недосказанного»: правительство избегает прямых оценок законности действий США, отсылая вопросы международного права «к американской стороне», и одновременно подчёркивает важность сдерживания и соблюдения союзнических обязательств. Министр иностранных дел Пенни Вонг в этом контексте ограничивается оценкой, что «США стали гораздо более непредсказуемыми» при Трампе, — фраза, которая в австралийском политическом языке звучит как довольно жёсткое предупреждение. При этом Австралия формально входит в число стран, поддержавших США и Израиль на начальном этапе кампании, что делает двойственность её позиции особенно заметной: на уровне альянса — солидарность, в экспертном дискурсе — растущая тревога.

Эта тревога ярче всего проявилась в свежих опросах и комментариях вокруг американо-австралийского альянса. Как пишет The New Daily, ссылаясь на недавнее исследование, 59 % австралийцев теперь считают, что интересы страны лучше защищены более независимой внешней политикой, чем тесным союзом с Соединёнными Штатами. В статье с показательно эмоциональным заголовком «Не я, а ты: австралийцы готовы „расстаться“ с Америкой Трампа» подчёркивается, что возвращение Трампа, серия военных кризисов и отказ США от международных обязательств — от выхода из ряда организаций до жёсткого, часто одностороннего подхода в торговле — подрывают доверие к США как к «якорю либерального порядка». Там же цитируется британский политический аналитик Рори Стюарт, который, сравнивая хаос в американской и британской политике с относительной устойчивостью Австралии, делает парадоксальный вывод: «Если у либеральной демократии есть будущее, оно удивительным образом выглядит австралийским», — иными словами, пример Канберры как более ответственного, сдержанного игрока используется для контрастного сопоставления с Трампом и Вашингтоном. Эта оптика не столько антиамериканская, сколько пост-американская: США перестают быть безальтернативным образцом.

Однако критика в Австралии касается не только безопасности, но и экономики. На сайте Министерства иностранных дел и торговли публикуются обновления о последних шагах США в тарифной политике: после февральского решения Верховного суда 2026 года Вашингтон отменил целый блок взаимных тарифов, введённых в 2025‑м в рамках чрезвычайных полномочий, но сохранил и перераспределил повышенные пошлины для ряда стран. Австралийским экспортёрам прямо указывают, что изменение американских тарифов на третьи страны может косвенно ударить по компаниям, когда их продукция производится или комплектуется за пределами Австралии. Официальный язык предельно сухой, но за ним просматривается типичная для многих партнёров линия: Вашингтон проводит односторонние торговые манёвры, а союзники вынуждены подстраиваться в режиме реального времени. На фоне уже существующего дефицита доверия к Трампу в сфере безопасности такая экономическая «нервность» усиливает желание диверсифицировать связи, в первую очередь в сторону Азии.

Южная Африка, с её сложной историей отношений с Западом и одновременной тягой к глобальному Югу и к Западу, смотрит на Соединённые Штаты ещё более прагматично и скептически. В студенческой газете Wits Vuvuzela, освещавшей визит посла США Лео Брента Бозелла III в Университет Витватерсранда в Йоханнесбурге, журналистка подводит прямую черту между риторикой и реальностью. Посол в своей речи говорит о «титаническом потенциале Южной Африки» и о важности «укрепления партнёрства США и ЮАР», но автор текста резюмирует: «обещание партнёрства — далеко от реальности», указывая на диссонанс между красивыми формулировками и тем, как Вашингтон на деле ведёт себя в международных институтах, в том числе в вопросах санкций, торговли и визовой политики. Для южноафриканской аудитории Соединённые Штаты давно перестали быть моральным арбитром; они — важный инвестор и политический игрок, но один из многих, и всё чаще под подозрением в двойных стандартах, особенно на фоне политики США в отношении Газы, Ирана и отношений с Россией.

На уровне широкой африканской дискуссии эта критика иногда принимает форму упрёка в том, что Вашингтон по‑прежнему мыслит категориями «сферы влияния», тогда как африканские элиты и общества хотят «рационального многовекторного выбора». На панельных дискуссиях, которые цитирует, например, Council on Foreign Relations, африканские участники одновременно признают ценность американского внимания и инвестиций и выражают неприязнь к тому, что США по привычке привязывают сотрудничество к поддержке их политических позиций — от голосований в ООН до линии по Китаю. Для Южной Африки, находящейся в БРИКС и балансирующей между Западом и Востоком, этот американский подход кажется анахронизмом, особенно на фоне того, что Китай и региональные игроки всё больше предлагают «безусловное» экономическое взаимодействие.

В Саудовской Аравии восприятие США тоже активно переосмысливается через призму многополярности. Саудовские и региональные комментаторы, которых цитируют Al Jazeera и другие арабские издания, отмечают, что война США и Израиля с Ираном, а также односторонние действия Вашингтона в Венесуэле и в международных организациях усилили ощущение, что Америка действует в логике краткосрочного давления, не выстраивая устойчивых коалиций. В аналитике о предстоящем саммите Трампа и Си Цзиньпина в Пекине, публицисты обращают внимание на любопытный «переворот ролей»: США, ещё недавно диктовавшие правила игры, теперь вынуждены искать у Китая формулу выхода из иранского конфликта и энергетического шока, тогда как Пекин, опираясь на рост экспорта зелёных технологий и растущее влияние в Евразии, выступает своего рода координатором «антикризисной повестки». Для саудовской аудитории, привыкшей к роли США как гаранта безопасности в заливском регионе, это смещение центра тяжести выглядит тревожным, но и открывает пространство для собственного маневра — укрепления связей с Китаем и одновременно сохранения, но уже не безусловного, союза с Вашингтоном.

Сквозной мотив во всех трёх странах — усталость от непоследовательности США во внешней политике и от рассогласования между ценностной риторикой и практикой. Решение администрации выйти из десятков международных организаций и договорённостей в январе 2026 года, о чём пишут и западные, и российские источники, зафиксировано как поворот к изоляционизму и инструментализации международного права. К этому добавляется силовая линия в Венесуэле, где США контролируют побережье и нефтяные терминалы, но не страну в целом, и где военная операция зашла в тупик, оставив после себя разрушения и партизанскую войну. Для Австралии, Южной Африки и Саудовской Аравии всё это — урок о том, что американские силовые решения всё реже приносят устойчивые результаты, но почти всегда создают долгосрочные риски.

Интересно, что в тени военных и дипломатических сюжетов формируется ещё одна, более «тихая», линия обсуждений: технологическое соперничество США и Китая, прежде всего в области искусственного интеллекта. В русскоязычных обсуждениях на научно-популярных ресурсах и форумах, где анализируются отчёты о том, что «разрыв между США и Китаем в ИИ фактически ликвидирован», звучит мысль о том, что прежняя «технологическая гегемония» Америки больше не очевидна. Комментаторы указывают на снижение притока талантов в США, на то, что американская регуляторная позиция колеблется между дерегулированием и страхом перед Китаем, а также на сопротивление Вашингтона идее международных механизмов контроля за ИИ. В одном из популярных обсуждений приводятся слова советника Белого дома по технологиям Майкла Крациоса, который настаивает, что подчинение ИИ международной бюрократии не приведёт к прогрессу, — и это воспринимается как проявление нежелания США делиться правилами с другими центрами силы. Для таких стран, как Австралия и Саудовская Аравия, которые активно инвестируют в цифровую экономику, это ещё один сигнал: опора только на американскую технологическую экосистему может оказаться рискованной в условиях скорой фрагментации глобального техпространства.

На этом фоне общий образ США в зарубежных дискуссиях становится намного более многогранным и противоречивым. В Австралии доминирует ощущение «любви, которая прошла»: исторический союз сохраняется, осознание общих ценностей никуда не делось, но вера в американское лидерство как в надёжную константу заметно подорвана, и всё больше голосов говорит о необходимости выстраивать стратегическую автономию. В Южной Африке США видят через призму глобальной и внутренней несправедливости: роль инвестора и партнёра важна, но не перевешивает воспоминаний о двойных стандартах и нежелании Вашингтона признавать Южный глобальный Юг субъектом, а не объектом. В Саудовской Аравии Соединённые Штаты всё ещё остаются главным внешним гарантом безопасности, но уже не единственным: королевство всё активнее зондирует альтернативные опоры — от Китая до региональных форматов — и демонстративно отказывается безоговорочно поддерживать американские военные авантюры.

В совокупности эти три перспективы показывают, что кризис доверия к США — не маргинальное явление и не «антиамериканская кампания», а результат накопленного опыта: от иракской войны до Венесуэлы и Ирана, от торговых войн до выхода из многосторонних соглашений. Трамповское «Америка прежде всего» в глазах многих партнёров превратилось в «Америка сама по себе». И ответом на это в Австралии, Южной Африке и Саудовской Аравии становится не резкий разрыв, а тихое, но настойчивое переориентирование на логику выбора: США больше не центр, вокруг которого выстраиваются орбиты, а одна из нескольких тяжёлых планет в системе, где каждая страна стремится сама вычислять свою траекторию. Именно это новое чувство свободы и осторожности одновременно сегодня и формирует, и ограничивает влияние Вашингтона в мире.

❮ ❯

Вашингтон под прицелом: как Индия, Япония и Саудовская Аравия сегодня перечитывают Америку

В начале мая 2026 года Соединённые Штаты вновь оказываются в центре чужих газетных полос – но далеко не только как «лидер свободного мира». Для Индии, Японии и Саудовской Аравии Америка сегодня – прежде всего фактор собственной безопасности, источника энергии и технологического будущего. На страницах крупнейших изданий и в выступлениях экспертов США предстают уже не как недосягаемый гегемон, а как партнёр, от решений которого зависят цены на нефть, риск большой войны с Ираном и баланс между Вашингтоном и Пекином в Азии. Сквозными сюжетами становятся кризис вокруг Ирана и пролива Ормуз, новый реализм в отношениях с Трампом, энергетика и атом, а также борьба за роль в мире, где США всё чаще делят влияние с другими центрами силы.

Первый крупный узел этих дискуссий – иранский кризис и фактическая блокада Ормузского пролива, вокруг которой строится восприятие нынешней американской внешней политики. В индийском и японском дискурсе этот эпизод рассматривается прежде всего через призму уязвимости собственных экономик и морских коммуникаций, тогда как в Саудовской Аравии акценты смещаются к вопросу: насколько надёжно Вашингтон ещё способен гарантирвать безопасность монархий залива и одновременно не втянуть регион в затяжную войну.

Индийские англоязычные и хинди‑медиа обсуждают курс США на эскалацию с Ираном почти исключительно в связке с энергетической безопасностью и ценой на импортируемую нефть. В редакционных комментариях подчёркивается, что кризис 2026 года стал кульминацией уже нескольких лет нестабильности на Ближнем Востоке, усугублённой санкциями и ударами США и Израиля по иранской инфраструктуре. Российская сводная хроника реакции на конфликт в Иране фиксирует, что Нью‑Дели официально призвал к «максимальной сдержанности» и «приоритизации защиты гражданских», подчёркивая опасность втягивания внешних держав в эту войну.(ru.wikipedia.org) На уровне индийских независимых экспертов это часто интерпретируется как попытка сохранить баланс: не порывать с Вашингтоном, но и не позволить кризису подорвать собственный курс на «стратегическую автономию». Один из индийских международников в колонке для делового издания в Дели писал, что «каждый новый виток американо‑иранской конфронтации напоминает Индии, что опора на один центр силы – риск, а не страховка».

Для Токио ситуация вокруг Ормуза стала лакмусовой бумажкой того, насколько вообще устойчиво американское лидерство в обеспечении свободы судоходства. В аналитическом эссе бывшего вашингтонского корреспондента агентства Kyodo, ныне профессора Мэйдзи Хироки Сугиты, опубликованном Японским институтом международных отношений, кризис в Иране рассматривается как часть «новой эпохи G2» – мира, где США и Китай вынуждены сосуществовать, а «самостоятельность» (自存自立) региональных игроков становится третьим, не менее важным потоком.(joi.or.jp) Автор прямо задаётся вопросом: если в Тайваньском проливе и Ормузе вспыхивают кризисы одновременно, хватит ли у США ресурсов и политической воли одинаково защищать оба направления. В японских газетных колонках на эту тему критика в адрес Вашингтона менее громкая, чем в индийских дебатах, но сильнее сквозит скепсис: Америку всё реже описывают как безусловного гаранта, всё чаще – как «необходимого, но ограниченного» союзника, с которым Японии придётся соизмерять свои риски.

В саудовском и в целом аравийском разговоре о США и Иране чувствуется совсем другой нерв – это разговор не столько о нефти, сколько о выживании режимов. Ряд аналитиков в саудовской и региональной прессе отмечают, что последние эпизоды американо‑израильских ударов по Ирану и их ответных действий подталкивают Эр‑Рияд к политике многовекторного «хеджирования» – одновременной игре на сближение с Вашингтоном, Пекином и Москвой. Обозреватель Asia Times, анализируя внешнюю политику наследного принца Мухаммеда бин Салмана, описывает это как «жёсткий реализм саудовского хеджирования»: Королевство, признавая военную мощь США, всё же стремится перестроить отношения с Вашингтоном на более прагматичные, где безопасность – это не автоматически американские авианосцы, а набор гибких сделок, от нормализации с Израилем до энергетического маневрирования.(asiatimes.com) На этом фоне Иран для саудийских комментаторов – не только враг, но и рычаг давления на США: любой американский шаг к войне повышает цену, которую Вашингтон должен платить Эр‑Рияду за сотрудничество.

Второй крупный сюжет – то, как эти три страны переосмысляют «трампистский» Вашингтон и концепцию «America First». В Индии это чаще всего обсуждается как возможность для собственного «Bharat First», в Японии – как опасное вмешательство во внутреннюю политику, а в Саудовской Аравии – как шанс выторговать у Белого дома беспрецедентные уступки.

В индийском дискурсе новые американские стратегии всё чаще описываются через язык «реализма». Характерный пример – высказывания бывшего высокопоставленного американского чиновника по политике безопасности Элбриджа Колби в Нью‑Дели, где он сопоставил «America First and Flexible Realism» с индийской доктриной «Bharat First» и концепцией «India Way», назвав обе линии «реалистическими подходами к внешней политике, ставящими национальные интересы во главу угла».(tribuneindia.com) Индийские комментаторы в англоязычных колонках интерпретировали это как редкое откровение: в Вашингтоне, по их мнению, наконец перестают говорить с Индией языком ценностей и возвращаются к геополитике, признавая, что Нью‑Дели – не младший партнёр, а «самостоятельный полюс». На этом фоне даже жесткие американские шаги в отношении Ирана или Китая в индийских рассуждениях выступают не как моральные жесты, а как элементы большой игры за «фavorable balance of power in Asia» – формулировка, которой охотно оперируют как американские, так и индийские стратеги.

Совсем иначе образ Трампа и «America First» упакован в японской публичной дискуссии. Важным эпизодом начала 2026 года стали комментарии по поводу вмешательства Дональда Трампа во внутреннюю политику Японии – его открытой поддержки определённых сил перед выборами в нижнюю палату парламента. Японская экономическая газета Nikkei в своей редакционной статье, широко обсуждаемой в соцсетях и даже пересказанной на Reddit, назвала подобное вмешательство «неуместным» и противоречащим принципу невмешательства во внутренние дела (内政不干渉原則).(reddit.com) В японском политическом контексте, где ещё свежа память о послевоенной зависимости от США, такие шаги Трампа воспринимаются болезненно: даже те, кто выступает за укрепление союза с Вашингтоном, видят угрозу в повторной «американизации» японского политического поля.

Для Саудовской Аравии же «Америка Трампа» – это, напротив, окно возможностей. В саудовских и эмиратских комментариях по поводу гипотетической американо‑саудовской «большой сделки» – включающей гарантии безопасности, нормализацию с Израилем и доступ Эр‑Рияда к некоторым видам ядерных технологий – фигурирует тезис о том, что именно жёсткий транзакционный подход Трампа даёт шанс выйти на беспрецедентные условия. Сообщения западной прессы о возможном предоставлении Саудовской Аравии права на ограниченное обогащение урана в рамках такой сделки, уже вызвавшие тревогу у экспертов по нераспространению, подхватываются саудийскими комментаторами как доказательство: Вашингтон, ведомый «America First», готов идти дальше, чем предыдущие администрации, если видит в этом прямую выгоду.(timesunion.com) В местной оптике это не столько риск, сколько подтверждение нового баланса: не США диктуют правила, а договариваются на равных.

Отсюда вытекает третий центральный пласт обсуждений – энергия, нефть и атом как поле, где США одновременно партнёр и конкурент. Для Индии эта тема сплетается с российской нефтью, санкциями и американскими «разрешениями», для Саудовской Аравии – с ролью в ОПЕК и поиском технологических гарантий будущего, для Японии – с необходимостью диверсифицировать источники энергии на фоне обостряющихся кризисов.

В индийской прессе весной 2026 года бурно обсуждалась полемика вокруг того, «разрешали» ли США Индии закупать российскую нефть или наоборот просили Нью‑Дели помочь стабилизировать рынок, продолжая такие закупки. Одно из крупнейших индийских изданий напоминало, как правящая партия BJP представила позицию Вашингтона как просьбу о помощи, тогда как оппозиционный Конгресс ссылался на слова американских чиновников, указывая, что изначально речь шла о фактическом «окне» для индийских покупок под санкционным зонтиком.(hindustantimes.com) Спор о нюансах американской формулировки стал в индийском дискурсе чем‑то большим, чем просто энергетический сюжет: он превратился в спор о том, кто кому нужен – Индия США или США Индии. В колонках националистического толка США описываются как страна, которой «пришлось признать незаменимость Индии» для сдерживания России и Китая, а сам конфликт вокруг нефти – как момент, когда Нью‑Дели научился жёстко монетизировать свою позицию.

Саудовская Аравия обсуждает США прежде всего в связке с ОПЕК+, ценами на нефть и «пост‑нефтяным» будущим. В региональных аналитических материалах подчёркивается, что американская политика санкций и одновременной вербальной критики ОПЕК поставила Саудовскую Аравию перед выбором: либо и дальше подстраиваться под колебания Вашингтона, либо выстраивать более агрессивную стратегию внутри и вне картеля, не стесняясь балансировать между США и Китаем как покупателями и партнёрами. Один из недавних обзоров по ОПЕК в англоязычной ближневосточной аналитике описывает ситуацию как «перекрёсток», откуда возможен и сценарий большей координации с Вашингтоном, и сценарий фактического энергетического блока с Пекином, если США продолжат использовать доллар и санкции как оружие.(citybaseblog.net) На этом фоне потенциальная американо‑саудовская ядерная сделка, включающая локальное обогащение урана, в местном дискурсе подаётся не просто как технологический вопрос, а как символ перехода к новому типу отношений с США – менее патерналистскому, более паритетному.

Японский разговор об энергии и США менее громкий, но от этого не менее важный. На фоне обсуждения кризиса в Ормузском проливе и растущего соперничества США и Китая японские аналитики пишут о необходимости строить энергобезопасность так, чтобы ни один из внешних игроков – ни Вашингтон, ни Пекин, ни нефтяные монархии – не имел критического рычага давления на Токио. В колонки всё чаще попадает идея, описанная тем же Хироки Сугитой: мир, где США и Китай стоят рядом как два главных центра силы, требует от Японии «самостоятельности» не только в обороне, но и в энергетике.(joi.or.jp) Это включает и осторожные дискуссии о роли американского СПГ, и поиски альтернативных маршрутов поставок, в том числе через Австралию и Юго‑Восточную Азию.

Наконец, сквозным мотивом во всех трёх странах становится более холодный, инструментальный взгляд на саму природу американской мощи – от доллара и долговой политики до технологического лидерства в сфере ИИ. В индийских и японских экономических колонках обсуждается давление на доллар как доминирующую резервную валюту, в том числе в контексте того, что аналитики называют «концом эпохи долговой игры Йеллен» – периода, когда США могли почти безнаказанно наращивать долг, оставаясь «безальтернативным» якорем мировой финансовой системы.(theglobaltreasurer.com) Для Индии это повод активнее продвигать расчёты в рупиях и экспериментировать с двусторонними валютными схемами; для Саудовской Аравии – ещё один аргумент в пользу осторожного «обезопасивания» от чрезмерной долларовой зависимости; для Японии – новая головная боль для и без того хрупкой монетарной политики.

Технологическое измерение, в частности искусственный интеллект, становится ещё одним полем сравнения. В большинстве национальных дискуссий США по‑прежнему описываются как «супердержава ИИ», но уже не в одиночестве; аналитический доклад в рамках европейской платформы AI Alliance прямо говорит о том, что Вашингтон создал мир, где сам же вынужден делить технологическое первенство с Китаем и другими центрами.(futurium.ec.europa.eu) Для Индии это выстраивается в дискурс «догоняющего, но суверенного» игрока, который может извлекать выгоду как из сотрудничества с США, так и из собственного цифрового рынка и программ вроде Digital India. В странах Персидского залива, включая Саудовскую Аравию, исследования о стратегиях ИИ в государствах ССАГПЗ показывают, что местные элиты видят в американских технологиях ключевой ресурс, но тщательно сопоставляют их с китайскими предложениями, строя собственные дорожные карты цифровой трансформации без однозначной ориентации на один центр.(arxiv.org)

На этом фоне, пожалуй, главное, что объединяет Индии, Японию и Саудовскую Аравию в их нынешнем взгляде на США, – отказ от иллюзий. Индийские колумнисты всё более открыто называют Вашингтон партнёром по расчёту, а не по ценностям; японские редакторы напоминают, что даже самый близкий союзник не имеет права вмешиваться в избирательный процесс; саудовские аналитики холодно взвешивают, сколько именно гарантий безопасности и доступа к технологиям можно вытянуть из Белого дома в обмен на нефть, сделки по Ирану и нормализацию с Израилем. Америка в их текстах остаётся мощной, но не всесильной; желанной, но не единственной опцией. И в этом новом, более трезвом взгляде отчётливо просматривается то, что Хироки Сугита называет «третьим потоком» мирового порядка: потоком государств, которые больше не хотят быть объектами американской политики, а стремятся быть её соавторами – на своих условиях.

❮ ❯

Как «Проект Свобода» превратил США в нервный центр планеты: взгляд из России, Южной Кореи и...

Столкновение США с Ираном вокруг Ормузского пролива и запуск Дональдом Трампом операции Project Freedom — главная новая призма, через которую в разных странах сегодня смотрят на Америку. Для Москвы это ещё одно доказательство «империализма» и неустойчивости Вашингтона, для Сеула — болезненная проверка преданности союзу и уязвимости собственной экономики, для Нью-Дели — повод ещё раз сыграть сложную партию между Вашингтоном, Тегераном и Москвой. На этом фоне к старым сюжетам — от войны на Украине до санкций и торговли нефтью — добавляется новое ощущение: даже когда США утверждают, что «останавливают» операцию, весь остальной мир живёт в режиме ожидания следующего твита из Вашингтона.

Главная отправная точка сегодняшних обсуждений — объявление Трампа о запуске операции Project Freedom по «освобождению» застрявших в Ормузском проливе судов, а затем столь же внезапное решение «приостановить» её на фоне разговоров о прогрессе в переговорах с Ираном. Западные медиа вроде The Guardian описывают это как очередной эпизод «шоу Трампа», где драматическое нагнетание войны сменяется миротворческой риторикой, но в России, Корее и Индии это воспринимают прежде всего через призму собственных рисков и интересов. (theguardian.com)

Первый крупный сюжет — Ормуз и «Проект Свобода» как тест на границы американской силы и союзнической дисциплины. В российском медийном поле решение США начать, а затем приостановить операцию, подаётся как иллюстрация непоследовательности и авантюрности Вашингтона. Деловое радио BFM, пересказывая заявление Трампа о паузе в Project Freedom, подчёркивает, что речь идёт о временной остановке транзитной операции «до прояснения перспектив переговоров», фактически намекая, что Вашингтон снова использует военное давление как разменную монету в торге с Тегераном. (bfm.ru) Российские комментаторы связывают это с более широкой линией американской внешней политики, о которой русская Википедия, в заметке, активно цитируемой в аналитике, пишет как об опоре «в основном на силовые решения» и пренебрежении интересами других стран — в духе критики Чеза Фримена, бывшего дипломата и сотрудника Пентагона. (ru.wikipedia.org)

Важная деталь российской оптики — увязка Ормуза с продолжающейся войной на Украине и общим конфликтом с Западом. В материалах о январских ударах по Киеву и Львову подчёркивалось, что атаки произошли «на фоне ухудшения отношений России и США после задержания российского танкера» в Атлантике, тем самым проводя линию: где бы ни всплывали американские военные и санкционные рычаги — от Чёрного моря до Персидского залива — Россия видит в этом единую стратегию давления. (ru.wikipedia.org) На различных российских площадках, включая популярные русскоязычные форумы, альянс США с Европой и НАТО на этом фоне описывается как что‑то хрупкое: широко обсуждалось интервью Трампа, где он называл НАТО «бумажным тигром» и рассуждал о возможном выходе США из альянса — для российской аудитории это удобно вписывается в нарратив «усталого Запада» и надлома трансатлантической системы безопасности. (reddit.com)

Южнокорейская дискуссия вокруг Project Freedom куда более нервная и прагматичная. Это не абстрактный спор о гегемонии, а вопрос, потянет ли Сеул ещё один американский запрос «пойти вместе на войну». На прошлой неделе южнокорейские СМИ подробно разбирали заявление Трампа о том, что Иран атаковал южнокорейское грузовое судно и что «настало время» для участия Сеула в операции по открытию пролива. Президент США, апеллируя к «раненому» корейскому судну, требовал, чтобы союзник присоединился к Project Freedom, а Центральное командование США параллельно отчитывалось о перехвате иранских ракет и дронов. (zdnet.co.kr)

Реакция корейских властей оказалась показательно осторожной. Советник по нацбезопасности Ви Сон‑лак на брифинге в Сеуле подчеркнул, что, по словам самого Трампа, проект «временно приостановлен» на фоне прогресса в переговорах с Ираном, и поэтому «не осталось необходимости» продолжать рассмотрение участия Кореи. В той же публикации он фактически дистанцируется от американской трактовки инцидента с судном, замечая, что Вашингтон, видимо, исходит из версии о «поражении» судна, тогда как Сеулу «ещё предстоит выяснить», был ли это действительно целенаправленный обстрел. (biz.chosun.com)

Южнокорейские экономические и отраслевые отчёты усиливают это сомнение. В докладах о рисках для страхового и логистического бизнеса подчёркивается, что длительная блокада Ормуза уже спровоцировала «беспрецедентный шок» в глобальных энергопоставках, и что для экспортозависимой корейской экономики участие в американской военной инициативе может означать новый виток уязвимости. (kiri.or.kr) В газетных колонках, анализирующих возможную «корейскую долю» в Project Freedom, эксперты открыто проводят параллели с войной в Ираке и тем, как Южная Корея тогда балансировала между союзническими обязательствами и общественным раздражением.

Здесь заметна важная и для России, и для Индии тема: страх быть втянутым в конфронтацию США–Иран, которая воспринимается как война с открытым финалом и непредсказуемыми экономическими последствиями. В корейской прессе к этому добавляется и более глубокий фон: остаётся нерешённым вопрос военных и торговых преференций в отношениях с США. Министр промышленности Кореи, находясь в Вашингтоне, недавно говорил о первых прямых корейских инвестициях в США «после вступления в силу специального закона о инвестициях в США» в июне, и на этом фоне любая эскалация в Ормузе рассматривается через призму возможного давления Вашингтона и по линии торговли. (yna.co.kr)

Индийский взгляд на нынешнее обострение куда менее эмоционален, но не менее сложен. Нью-Дели давно привык жить в режиме многоходовки, где с Вашингтоном нужно сближаться по Китаю и технологиям, но при этом не бросать Тегеран и Москву. Один из самых обсуждаемых аспектов — американские санкционные и тарифные рычаги, завязанные, с одной стороны, на войну в Иране, а с другой — на российскую нефть. Индийские деловые издания в последние месяцы подробно писали о временной 30‑дневной «отсрочке», выданной США на закупку российской нефти в условиях ближневосточного кризиса: именно она позволила индийский импорт российской нефти поднять до 1,37 млн баррелей в день, что на 30 % выше февральского уровня. (business-standard.com)

Для индийских аналитиков это стало очередным подтверждением того, что Вашингтон вынужден мириться с энергетической реальностью и не может одновременно вести войну с Ираном, давить на Москву и принуждать Индию к отказу от выгодной российской нефти. Вместе с тем в русскоязычных обзорах международной торговли обращали внимание и на другую сторону: США уже использовали дополнительные 25‑процентные тарифы в отношении индийского экспорта, увязывая их именно с индийским участием в реэкспорте российской нефти, и лишь недавно сняли эту надбавку. Для индийской аудитории всё это иллюстрирует «капризный» характер американской экономической мощи — сегодня Вашингтон вводит пошлину во имя давления на Москву, завтра снимает, когда ему нужно, чтобы индийские танкеры помогли стабилизировать рынок на фоне иранского кризиса. (cisg.info)

Любопытно, что на фоне Project Freedom индийская дискуссия почти не сводится к вопросу «на чьей мы стороне» в заливе. Гораздо чаще речь идёт о том, как использовать турбулентность для укрепления собственных позиций как «ответственного энергетического хаба» и как избежать попадания под вторичные санкции США. В комментариях к решениям Управления по контролю за иностранными активами (OFAC) аналитики подчёркивают, что Вашингтон всё ещё готов «делать исключения» для Индии, если это помогает удержать цены на нефть и не толкнуть Дели в объятия Москвы и Пекина.

Второй крупный сюжет, объединяющий три страны, — это более широкий скепсис по поводу устойчивости и профессионализма американской внешней политики при Трампе. В российской аналитике к уже привычной критике «силовых решений» и «низкого профессионализма» американской дипломатии добавился новый аргумент: массовый выход США из десятков международных организаций в начале 2026 года, который русскоязычные энциклопедические и экспертные материалы трактуют как усиление изоляционизма и отход от многосторонних правил игры. (ru.wikipedia.org)

Этот мотив активно подхватывают и неформальные российские площадки. В популярных дискуссиях о возможном выходе США из НАТО пользователи иронизируют над тем, что Вашингтон называет альянс «бумажным тигром» в тот момент, когда сам продолжает требовать от союзников участия в миссиях — от Украины до Ормузского пролива. (reddit.com) И здесь интонация уже не столько триумфальная, сколько саркастическая: да, ослабление НАТО выгодно Москве, но хаотичный характер американских решений вызывает у части российской аудитории и опасения — непрогнозируемый гегемон может быть опаснее предсказуемого противника.

В Южной Корее аналогичный скепсис приобрёл сугубо прагматическую форму. В комментариях к Project Freedom корейские эксперты в финансовой и отраслевой прессе подчёркивают, что Трамп действует не только из соображений стратегии, но и внутренней политики: пауза в операции пришлась ровно на срок, когда по американскому закону о военных полномочиях президенту требовалось бы получить одобрение Конгресса для продолжения войны в Иране. (asiae.co.kr) Для Сеула это сигнал: союз с США всё более зависит от электоральных циклов и внутрипартийных игр Вашингтона, а не от долгосрочной стратегии.

Индия, в свою очередь, видит в этой хаотичности и окно возможностей, и источник риска. В экспертных комментариях к американо‑индийскому военному и технологическому сотрудничеству, опубликованных на фоне слушаний в Конгрессе США по Южной Азии, подчёркивается, что Вашингтон одновременно стремится укреплять связи с Нью-Дели и продолжает держать в уме Пакистан как полезный инструмент регионального баланса. (uscc.gov) В индийских газетах это описывают как «стратегический плюрализм» США, но подспудное послание очевидно: нельзя полностью полагаться ни на американские санкционные обещания, ни на американские гарантии безопасности.

Третья общая линия — как США воспринимаются через призму собственных войн: Украины, Ирана и более широкого противостояния с Россией и Китаем. В России война в Украине всё ещё главный фокус, и здесь США выступают как ключевой «дирижёр» западного лагеря. Внутри страны это оформляется в риторику об «экзистенциальной борьбе» с НАТО, где Project Freedom и удары по Ирану лишь ещё один фронт «одной и той же войны». Репортажи о сокращённом параде Победы в Москве и его «военной» риторике подчёркивают, что Кремль видит противостояние с США как борьбу «как во времена Второй мировой», и этот образ намеренно переносится и на украинский, и на ближневосточный треки. (washingtonpost.com)

В Южной Корее американская вовлечённость в Украину и Иран воспринимается через совершенно другую призму: вопрос, не ослабит ли это внимание США к Восточной Азии и сдерживанию Северной Кореи и Китая. Не случайно в интервью и заявлениях корейских министров, сделанных в Вашингтоне в последние дни, неизменно звучит тезис: «альянс с США остаётся краеугольным камнем внешней и оборонной политики» Сеула, даже если существуют «разногласия по отдельным вопросам». (koreajoongangdaily.joins.com) На фоне иранской войны и Project Freedom это звучит как публичное заверение и одновременно завуалированное беспокойство: не станут ли корейские интересы разменной монетой в очередном американском кризисе на другом конце света.

Индия в этом наборе выглядит наименее драматично, но именно её позиция, возможно, самая стратегическая. В деловой прессе и аналитике вокруг российской нефти и санкций Иран фигурирует скорее как ещё один элемент сложной энергетической шахматной доски, где Вашингтон вынужден действовать гибко, а Нью-Дели — максимально оппортунистично. Жёсткий российско‑американский конфликт вокруг Украины и новый фронт в Ормузе в индийских материалах объединяются одной мыслью: мир вошёл в эпоху, когда ни одна из сверхдержав не может «односторонне» диктовать правила, и умение лавировать между ними становится главным ресурсом средней державы. (business-standard.com)

На этом фоне особенно показательно, какие голоса из этих стран оказываются наиболее цитируемыми, когда речь заходит о США. В России это, с одной стороны, официальные лица и дипломаты, говорящие языком «агрессии» и «эскалации», а с другой — популярные блогеры и форумные комментаторы, которые обсуждают американскую технику, космос и НАТО с иронией и смесью зависти и презрения. В Южной Корее — министры, страховщики, судовладельцы, для которых США — не идеологический враг и не объект поклонения, а ключевой, но капризный деловой и военный партнёр. В Индии — нефтяные трейдеры, экономисты и стратеги, постоянно считающие, где кончается «стратегическое партнёрство» с США и начинается слишком высокая цена за него.

Объединяет эти разнородные голоса одно: почти нигде США уже не воспринимаются как безусловный и предсказуемый «якорь мировой стабильности». Для России это повод говорить о закате американской гегемонии, для Кореи — источник хронической тревоги и необходимости постоянно уточнять границы союзничества, для Индии — шанс укрепить собственную автономию, но и напоминание, что любая ошибка Вашингтона в Ормузе или на Украине мгновенно отзовётся в Мумбаи ценой на бензин и инвестиционными рисками.

«Проект Свобода» в этом смысле оказался символическим названием: он не столько обещает свободу судам в Ормузском проливе, сколько демонстрирует, насколько свобода манёвра США ограничена — внутренней политикой, международными обязательствами, экономическими реалиями. И чем очевиднее это становится в Москве, Сеуле и Нью-Дели, тем активнее эти столицы ищут способы строить мир, в котором Америка по‑прежнему важна, но уже не единственный центр притяжения и не единственный источник страха.

❮ ❯

Как мир видит Америку сегодня: Украина, Франция и Израиль о новой непредсказуемости США

В начале мая 2026‑го образ Соединённых Штатов в международной прессе всё меньше напоминает прежний стереотип о «якоре стабильности» и всё больше – страну, которая одновременно остаётся незаменимой и вызывает растущее раздражение своей непоследовательностью. В украинских, французских и израильских дискуссиях о США одни и те же мотивы всплывают снова и снова: усталость от американской переменчивости, тревога перед сделками «через головы союзников» и попытка привыкнуть к миру, в котором Вашингтон по‑прежнему силён, но уже не предсказуем.

В украинском дискурсе Америка по‑прежнему – главный внешнеполитический фактор, определяющий исход войны и формат будущего мира. Но тон заметно стал нервнее. Киевские комментаторы пишут о «переоценке» американской ролью в НАТО и Украине после заявлений Дональда Трампа о том, что США «не следовало вмешиваться в войну» за тысячи миль от своих берегов; это цитирует «Европейская правда», подчёркивая, что те же сомнения распространяются и на само членство в Альянсе.(eurointegration.com.ua) Украинские аналитики отмечают, что новая американская команда одновременно ведёт переговоры о мире с Россией в Абу‑Даби и Женеве, увязывая даже будущие гарантии безопасности с готовностью Киева пойти на уступки по Донбассу. Украинский институт политики в своём обзоре переговоров начала февраля прямо пишет: США, по данным источников, готовы предоставить гарантии только после того, как Украина согласится на договор и отвод войск, что в Киеве читается как давление к «миру за счёт территорий».(uiamp.org)

Французская оптика устроена иначе. В Париже дискуссия о США давно превратилась в разговор о Европе самой с собой. Украинский сайт «Европейская правда», имеющий широкую аудиторию и на Западе, публикует колонку Антона Филиппова о том, как Трамп поменял внешнюю политику США и подтолкнул Европу к стратегической автономии: чем меньше уверенности в готовности Вашингтона «безоговорочно гарантировать безопасность континента», тем активнее Париж и Брюссель строят собственный оборонный контур.(eurointegration.com.ua) Во французском и околофранцузском экспертном поле эта мысль развивается ещё дальше. В «диспаче из Киева» для Atlantic Council подчёркивается, что новая американская линия – сокращение помощи Украине, смягчение санкций против российской нефти, более благожелательная позиция к Москве на переговорах – стала для Европы шоком, но и катализатором: Париж берёт на себя роль двигателя коалиции поддержки Киева, в том числе через обсуждавшееся во Франции размещение ограниченных контингентов союзников «вдалеке от линии фронта», что президент Эмманюэль Макрон ещё в 2025 году специально отделял от классического «миротворчества».(atlanticcouncil.org) В этой логике США уже не «старший партнёр», а крупная, но капризная держава, к которой нужно относиться прагматично.

Израильская перспектива предсказуемо строится вокруг треугольника «США – Израиль – Иран», но и здесь ключевое слово – неопределённость. На фоне перехода от интенсивных боевых действий к дипломатии сразу на нескольких фронтах – Иран, Ливан, сектор Газа – израильские аналитики подчёркивают, что именно США определяют рамки: в Вашингтоне институт ближневосточной политики так и формулирует, что две из трёх критических линий перехода «от войны к дипломатии» – по Ирану и Газе – фактически ведутся под эгидой Америки.(washingtoninstitute.org) При этом в правоконсервативной прессе, такой как Israel Hayom, поездка Биньямина Нетаньяху в Вашингтон в феврале описывалась не как рутинный визит союзника, а как оборонительная миссия: израильский премьер, по их формулировке, опасается «ограниченной ядерной сделки» США с Тегераном, которая не затронет сеть иранских прокси, ракетный арсенал и репрессивное поведение режима.(israelhayom.com) На другом фланге аналитики из правого исследовательского центра Misgav, разбирая недавнюю масштабную операцию Epic Fury против Ирана, пытаются напомнить аудитории, как выглядит «настоящий американо‑израильский союз»: скоординированные удары, обмен разведданными, участие арабских партнёров США. Но даже они признают, что 2026‑й – не 2003‑й и что американское общество и политика куда менее готовы к длительному конфликту.(misgavins.org)

Общая тема для всех трёх стран – ощущение, что внешняя политика США больше не является линейным продолжением прежних обязательств. В украинских публикациях подчёркивается: в 2025‑м американская поддержка резко сократилась, и в 2026‑м её отсутствие стало «ключевой причиной» усиления уязвимости Украины, как отмечают в шведском аналитическом докладе SCEEUS, который активно цитируют в Киеве.(ui.se) На этом фоне появляются идеи о более тесной военно‑технической кооперации как способе удержать Америку вовлечённой: Украина предлагает США и европейцам обмен «украинских дронов на американские системы» в рамках повоенных договорённостей – тему, которую поднимает «Европейская правда», подчёркивая, что к 2026 году готовность Украины к такой сделке только усилилась.(eurointegration.com.ua) С украинской точки зрения, это прагматичный ответ на новый Вашингтон: если идеологическая солидарность ослабла, надо предлагать взаимовыгодные формулы.

Во Франции, наоборот, разговор о США всё чаще используется как аргумент в пользу укрепления собственного суверенитета. Для французских и про‑французских аналитиков показательно, что тот же Вашингтон, который сегодня сдержанно относится к поддержке Украины, параллельно «переключает фокус» на войну с Ираном, как замечает Defense News в материале о том, как ближневосточный конфликт «высасывает» ресурсы, необходимые для мониторинга мирного соглашения по Украине. Там же цитируются эксперты CSIS, которые прямо говорят: без американской «зонтика ПВО», разведданных и сил быстрого реагирования даже усиленная европейская миссия по обеспечению мира будет хрупкой.(defensenews.com) Французские комментаторы это интерпретируют двояко: с одной стороны, подтверждение незаменимости США, с другой – сигнал, что Европа должна готовиться подменять часть американской роли, если Вашингтон окончательно выберет Ближний Восток вместо Восточной Европы.

Израильский разговор об Америке ещё более противоречив. С одной стороны, отчёты таких групп влияния, как AIPAC, с гордостью подчёркивают, что в бюджете США на 2026 финансовый год снова заложены миллиарды долларов на совместные программы безопасности и обороны, от противоракетной обороны до совместных научных проектов; это подаётся как доказательство, что «особые отношения» живы.(aipac.org) С другой стороны, свежий опрос еврейского народного института JPPI показывает: внутри израильского общества отношение к продолжению войны и переговорам о её прекращении сильно завязано на фактор США. Значительная часть населения допускает продолжение боевых действий, но при этом в опросе фиксируется заметное стремление к «остановке и переходу к соглашениям, если это делается в координации с США»; особенно это проявляется в центристских и левоцентристских сегментах.(jppi.org.il) Израильтяне, судя по этим данным, интуитивно понимают: без американского зонтика и дипломатической спины любой шаг – и продолжение войны, и мир – становится слишком рискованным.

Не менее важна ещё одна, менее заметная, но яркая тема: изменение образа Израиля в глазах американского общества и его обратное влияние. В аналитической записке израильского института национальной безопасности INSS говорится, что в недавнем международном сравнительном опросе Израиль оказался ближе по восприятию к странам, «рассматриваемым как враждебные США» – России, Ирану, Китаю – чем к традиционным союзникам, и даже менее благоприятно воспринимаемым, чем такие проблемные партнёры, как Саудовская Аравия и Турция.(inss.org.il) Для израильских элит это тревожный сигнал: если политическое «прикрытие» в Вашингтоне, на которое Израиль опирался десятилетиями, будет размываться под давлением общественного мнения, то и сами США станут менее надёжным партнёром. Поэтому в израильской прессе так остро обсуждается каждый визит премьер‑министра в Белый дом, каждый намёк на «ограниченную сделку» с Ираном, каждая задержка очередного пакета военной помощи.

Любопытно, что украинский и израильский дискурсы иногда зеркальны. В Киеве с раздражением цитируют сообщения, что Пентагон якобы рассматривает возможность перенаправления важного вооружения, предназначенного для Украины, на войну с Ираном; госсекретарь Марко Рубио вынужден публично отрицать такие планы, но одновременно «не исключать» подобного сценария в будущем, что в украинской прессе звучит двусмысленно.(eurointegration.com.ua) В израильских же аналитических кругах война с Ираном и усиление американского присутствия на Ближнем Востоке видятся необходимым условием сдерживания Тегерана – даже если это происходит ценой ослабления американского фокуса на Восточной Европе. Одна и та же корректировка американских приоритетов по‑разному воспринимается странами, стоящими по разные стороны условной линии фронта «Украина – Иран».

На этом фоне французская дискуссия о США выглядит почти философской. Для французских стратегов важна не только реакция Вашингтона на конкретные кризисы, но и общая эволюция американской роли в мире. В европейской аналитике всё чаще звучит термин «переоценка» американских гарантий, и не только в военной, но и в экономической сфере: французские экономические обзоры и израильские макроэкономические дайджесты внимательно отслеживают показатели роста экономики США, динамику фондовых индексов S&P 500, Nasdaq и Dow Jones, поскольку финансовая мощь Америки остаётся фундаментом её внешнеполитического влияния.(gov.il) Но теперь это влияние воспринимается как менее бескорыстное: США всё чаще действует как «портфельный инвестор», который перераспределяет ресурсы между «активами» – Украиной, Израилем, Ираном – в поисках лучшего стратегического «дохода».

Внутри каждой из стран появляются и свои, довольно неожиданные по сравнению с американской прессой акценты. В Украине, где война и так стала центральным нервом общества, внешнюю политику США обсуждают не только как абстрактную геополитику, но и как фактор выживания университетов, социальной системы, экономики. Исследование об эмиграции украинских учёных, опубликованное весной, напрямую связывает масштабы исхода исследователей с колебаниями западной, и прежде всего американской, помощи, которая определяет возможность продолжения научных проектов на родине.(arxiv.org) Это совсем другой угол зрения на ту же «американскую непоследовательность», чем в самих США.

Во Франции тема Америки тесно переплетена с внутренними культурными дебатами: США одновременно – объект критики за «грубый односторонний реализм» и источник вдохновения для дискуссий о демократии, верховенстве права, отношении к меньшинствам. Но здесь характерна усталость от роли «младшего партнёра»: многие обозреватели явно хотят говорить о США уже не как о главном герое европейской сцены, а как о важном, но не единственном игроке.

Израильские же тексты про США часто строятся как попытка определить, где сегодня проходит граница допустимых разногласий с Вашингтоном. Сколько самостоятельности в иранском, палестинском и ливанском направлениях может позволить себе Израиль, не рискуя подорвать союз? В аналитике Misgav, INSS и других центров эта тема почти навязчива: нужно одновременно убедить американскую элиту, что Израиль остаётся незаменимым военным партнёром в эпоху «Ирана‑2026, который совсем не похож на Ирак‑2003», и израильское общество – что без американского партнёра страна останется один на один с региональными угрозами.(inss.org.il)

Если собрать эти три разные оптики вместе, вырисовывается не чёрно‑белый образ Америки‑гегемона или «падающей империи», а куда более сложная картина: США остаются центром глобального распределения силы, но перестали быть моральным и политическим «константным светилом» даже в глазах ближайших партнёров. Для Украины это источник тревоги и стимул искать с Вашингтоном прагматичные, взаимовыгодные формулы – от сделок по вооружениям до жёстких переговоров о гарантиях безопасности. Для Франции – повод строить Европу, способную действовать и с США, и, при необходимости, без них. Для Израиля – болезненный пересмотр границ доверия к американскому общественному мнению и элитам, от которых зависит само существование привычной конструкции «особых отношений».

И в этом смысле сегодняшние зарубежные разговоры об Америке – это не столько обсуждение Вашингтона, сколько признание того, что эпоха безусловной опоры на США закончилась. Теперь каждая страна – от воюющей Украины до старого союзника Израиля и европейской державы Франции – вынуждена учиться жить в мире, где Америка остаётся необходимой, но уже не гарантированной.

❮ ❯

«Сквозь пролив и блокаду: как войны США с Ираном меняют взгляды Германии, Турции и ЮАР на...

Американская политика снова стала главным раздражителем и ориентиром одновременно: война США и Израиля против Ирана, морская блокада и кризис в Ормузском проливе, торгово‑тарифное давление на Европу, а также углубляющийся политический разрыв Вашингтона с рядом стран глобального Юга. Если смотреть не из Вашингтона, а из Берлина, Анкары или Претории, США сегодня — не просто «лидер Запада», а источник стратегической неопределённости, который одновременно гарантирует безопасность, дестабилизирует экономику и подталкивает мир к новому расколу.

В центре внимания повсюду — война США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля 2026 года серией внезапных ударов, убийством верховного лидера Али Хаменеи и последующей военно‑морской блокадой иранских портов и перекрытием Ормузского пролива.(en.wikipedia.org) Для европейцев, турок и южноафриканцев это не просто отдельный конфликт — это испытание для всей системы международного права, мировых энергетических рынков и вопрос: можно ли ещё доверять стратегическим расчётам США.

Главный фон, на котором эти страны обсуждают Америку, — чрезвычайно хрупкое перемирие и попытки Вашингтона открыть «гуманитарный коридор» через Ормуз, превращённый в геополитическую ловушку. В разных столицах это событие читается по‑разному: как спорная демонстрация силы, как шанс для регионального посредничества или как очередное проявление американского «двойного стандарта».

В немецкоязычном пространстве внимание приковано к тому, как война с Ираном бьёт по европейским интересам и как резко ухудшаются отношения между Берлином и Вашингтоном. Американо‑германский конфликт вокруг НАТО и вывода американских войск из Германии обсуждается не как технический вопрос дислокации, а как симптом более глубокого разрыва. В одном из аналитических трекеров американской внешней политики подчёркивается, что Вашингтон объявил о выводе порядка 5 тысяч военнослужащих с немецкой территории — причём именно Германия была критически важным узлом для операции против Ирана.(fdd.org) В Берлине это трактуют как политический жест давления и наказания, а бывший директор по политике НАТО Фабрис Потье в комментарии для Euronews призывает европейцев всерьёз задуматься о сценарии «Европа без США», то есть о необходимости автономной оборонной архитектуры, не зависящей от капризов нынешней администрации в Вашингтоне.(tr.euronews.com)

Немецкий дискурс о США сейчас сильно завязан на теме доверия: можно ли опираться на американские гарантии в момент, когда Белый дом, с одной стороны, требует от союзников большей лояльности в иранском конфликте, а с другой — угрожает тарифами на автомобили из ЕС и реальным ослаблением участия в НАТО. Сообщения о намерении президента Трампа увеличить пошлины на европейские автомобили до 25%, сопровождаемые заявлениями о якобы нарушенном торговом соглашении, подаются в германской и шире европейской прессе как свидетельство того, что трансатлантические связи превращаются в поле тактического шантажа.(apnews.com)

Для Турции война США с Ираном и кризис в Ормузском проливе — одновременно риск и возможность. Турецкая деловая пресса и политические комментаторы подчёркивают, что геополитические потрясения, вызванные американской блокадой и иранской ответной политикой в проливе, усиливают роль Анкары как транзитного узла и потенциального «страховочного маршрута» для энергопоставок и логистики между Востоком и Западом. Экономическое издание Dünya, например, отмечает, что «американо‑европейская дипломатическая напряжённость» вокруг войны с Ираном ускоряет поиск альтернативных партнёров по безопасности, и ссылается на публикацию в американском журнале The National Interest, где прогнозируется, что Европа будет вынуждена укреплять оборонное сотрудничество с Турцией на фоне непредсказуемости Вашингтона.(dunya.com)

Турецкие аналитики видят ещё один измеряемый эффект от действий США: нервозность мировых рынков и рост чувствительности к заявлениям ФРС. На фоне войны, санкций и блокады Ормуза доклады турецких инвестдомов подчёркивают, что изменения в руководстве Федеральной резервной системы и курс американской денежно‑кредитной политики воспринимаются уже не просто как вопрос финансовой техники, а как часть большого политико‑экономического пакета американского влияния, где военные решения (Иран, Ормуз) напрямую переплетаются с финансовой гегемонией доллара. Один из недавних аналитических отчётов подчёркивает, что «напряжённость США–Иран» и политическая неопределённость существенно повышают волатильность, а рынки становятся особенно чувствительны к сигналам из Вашингтона.(gcmyatirim.com.tr)

При этом в турецком общественно‑политическом поле заметен разрыв: часть медиа, особенно более прозападных и экономически ориентированных, рассматривают США как по‑прежнему незаменимый центр финансовой и технологической мощи, с которым надо уметь прагматично работать. Но националистически и левонастроенные круги акцентируют другую сторону: война против Ирана воспринимается через призму старого антиимпериалистического нарратива, где Вашингтон снова выступает как сила, ломая баланс на Ближнем Востоке, не считаясь с интересами региональных акторов, в том числе и Анкары. В аналитическом эфире Medyascope, где турецкий политолог Омер Ташпынар обсуждает войну в Иране, отношения США–Китай и кризис в НАТО, подчёркивается, что внутри Альянса идёт один из самых серьёзных кризисов в истории, а Турция вынуждена лавировать, сохраняя рабочие отношения с Трампом и одновременно выстраивая собственную игру в отношениях с Москвой и Пекином.(medyascope.tv)

Южноафриканская картина мира принципиально иная. В Претории и Кейптауне обсуждают не столько военную, сколько морально‑правовую сторону действий США. Здесь сильна традиция внешней политики, основанной на антиапартеидном наследии, симпатии к глобальному Югу и скепсисе в отношении западной военной интервенционистской практики. Министр международных отношений ЮАР Рональд Ламола на двусторонней встрече с немецким коллегой в Берлине сформулировал позицию крайне жёстко: он заявил, что и США, и Иран нарушают Устав ООН, а южноафриканская дипломатия занимает принципиально антивоенную позицию, настаивая на дипломатии и подотчётности за «незаконное вторжение».(ewn.co.za)

Южноафриканские аналитики подчёркивают, что блокада иранских портов, проводимая США, угрожает не только региональной стабильности, но и экономике стран глобального Юга, которые зависят от стабильных поставок энергии и предсказуемых морских маршрутов. В колонке для Eyewitness News отмечается, что хрупкое перемирие вызывает в ЮАР «волну облегчения», но при этом сохраняется «огромный скепсис по поводу того, как Трамп ведёт эту войну», а часть наблюдателей считает, что США были «переиграны Ираном на нескольких фронтах — военном и дипломатическом».(ewn.co.za)

В этот южноафриканский взгляд органично вписан и более долгосрочный тренд: ослабление доверия к американскому глобальному лидерству. В аналитической записке бюджетного офиса парламента ЮАР подчёркивается, что политика правительства США усугубляет падение доверия в международных институтах и усиливает неопределённость, особенно на фоне нарастающих геополитических напряжений и милитаризации доступа к природным ресурсам.(parliament.gov.za) На практике это выражается в том, что Претория отказывается разрывать связи с Тегераном, несмотря на давление, и всё активнее позиционирует себя как часть блока стран, готовых оспаривать американский нарратив в ООН и других форумах. Один из аналитиков Фонда защиты демократии, критикуя южноафриканский курс, прямо говорит о «антиамериканизме» правительства ЮАР, подчёркивая отказ разрывать связи с Ираном на фоне войны, тогда как отношения с Израилем были резко ухудшены вплоть до высылки посла.(fdd.org)

Особое раздражение в Германии, Турции и ЮАР вызывает именно морская составляющая американской стратегии. Широкий набор источников — от немецкоязычных аналитических отчётов до южноафриканской прессы и турецких деловых изданий — подчёркивает: блокада и контроль ключевых морских артерий стали основным инструментом давления США. В немецких аналитических материалах о войне с Ираном подчёркивается, что сочетание перекрытого Ормузского пролива и блокады портов одновременно «разрушает иранскую экономику» и серьёзно дестабилизирует глобальные цепочки поставок, что неминуемо бьёт по экспортно‑ориентированной промышленности Германии. Франко‑немецкие издания вроде Le Monde описывают ситуацию как «патовую»: иранцы, контролируя пролив, наносят удар по глобальной активности, тогда как американцы, блокируя порты, душат экономику Ирана, и обе стороны убеждены, что именно они контролируют время и могут выждать, пока противник первым пойдёт на уступки.(lemonde.fr)

Турецкая и немецкая пресса внимательно отслеживают американскую инициативу «Проект свободы» по проведению конвоев через Ормуз, которую президент Трамп представил как гуманитарный жест в ответ на просьбы стран, чьи суда застряли в проливе. Deutsche Welle в своём турецком выпуске подробно цитирует заявление Трампа о запуске «Проекта свободы» и почти сразу же — жёсткую реакцию председателя комиссии по нацбезопасности парламента Ирана Ибрахима Азизи, который предупредил, что любая американская интервенция в пролив будет расценена как нарушение перемирия.(amp.dw.com) Это подаётся немецкоязычными и турецкими аналитиками как пример того, насколько узко маневренное поле у Вашингтона: каждое действие, даже под гуманитарной риторикой, рискует сорвать шаткий режим прекращения огня.

Последующие колебания Вашингтона только усилили ощущение непоследовательности. Уже 6 мая турецкая деловая телекомпания CNBC‑e цитирует Трампа, объявляющего о «приостановке Проекта свободы» при сохранении блокады Ормуза, что объясняется стремлением «освободить пространство» для переговоров.(cnbce.com) Для Анкары и Берлина это выглядит как тактический зигзаг: США продолжают использовать жёсткие инструменты давления (блокаду), но вынуждены отступать от наиболее рискованных инициатив под давлением союзников и опасений эскалации. В южноафриканском дискурсе такой манёвр интерпретируется как подтверждение того, что силовой подход США не ведёт к устойчивому миру: министр Ламола прямо заявляет, что блокада и силовые меры не решат тупик, а только продлят страдания гражданского населения и глобальную экономическую нестабильность.(ewn.co.za)

Ещё одна линия, объединяющая германские, турецкие и южноафриканские дискуссии, — это сомнения в юридической и моральной легитимности войны. В Германии и шире в Европе аналитические центры — от партийных фондов до университетских структур — детально разбирают аргументацию Вашингтона. Юристы‑международники, опираясь на материалы вроде обзора «Rationale for the 2026 Iran war», обращают внимание, что США представляют удар как продолжение «самообороны» и коллективную защиту Израиля, а не как новую войну.(en.wikipedia.org) Но для многих европейских и особенно южноафриканских комментаторов это выглядит как попытка юридического обхода войны без мандата Совбеза ООН.

В Претории и Кейптауне память о борьбе против апартеида и о собственном опыте санкций делает южноафриканский дискурс особенно чувствительным к теме односторонних военных действий великих держав. Южноафриканские юристы и политики ссылаются на недавний опыт — от Ирака до Ливии — и предупреждают, что нынешний конфликт с Ираном повторяет ту же схему: Запад апеллирует к праву на самооборону, но на деле перестраивает политический ландшафт Ближнего Востока силой оружия. В одном из материалов Eyewitness News подчёркивается, что резолюции ООН, осуждающие только Иран за атаки на государства Залива, «освобождают США и Израиль от ответственности за их собственные преступления — включая агрессию и военные преступления».(ewn.co.za)

В Турции, где значительная часть общества традиционно сочувствует палестинцам и критически относится к израильской политике, американская версия легитимации войны через «защиту союзника» также воспринимается с недоверием. Националистические и левые публицисты проводят параллели между нынешним конфликтом и многолетним «двойным стандартом» США в отношении Израиля и арабских стран. При этом правящая элита, ориентированная на баланс между Западом, Россией и Китаем, стремится не ломать мосты с Вашингтоном, видя в этом и угрозу, и ресурс для торга — как в военной, так и в экономической плоскости.

Наконец, с немецкой точки зрения, война США с Ираном и тарифное давление Белого дома подталкивают Европу к болезненному, но необходимому разговору о стратегической автономии. Комментаторы в Берлине и Брюсселе указывают, что при нынешнем уровне зависимости от американской военной инфраструктуры Европа оказывается заложницей решений Белого дома, которые могут игнорировать европейские экономические интересы и политические предпочтения. В обсуждениях после американских угроз повысить пошлины на европейские автомобили и объявлений о выводе войск из Германии в аналитических публикациях типа трекера внешней политики FDD подчёркивается, что для Вашингтона трансатлантический альянс стал инструментом тактического давления, а не ценностного партнёрства.(apnews.com)

Интересно, что во всех трёх странах — Германии, Турции и ЮАР — усиливается спрос на многополярные объяснения мира. В Берлине это принимает форму дискуссии о «Европе без США», призывов к реформе НАТО или даже к формированию европейских сил сдерживания, независимых от Вашингтона. В Турции такие настроения выражаются через призмы «балансировки» между США, Россией и Китаем, попыток выжать максимум политических и экономических дивидендов из того, что Запад больше не монолитен. В ЮАР это проявляется в укреплении идентичности глобального Юга, в акценте на БРИКС и в готовности открыто оспаривать американскую повестку в ООН, даже если за это приходится платить ценой охлаждения двусторонних отношений с Вашингтоном.(parliament.gov.za)

То, что в американской прессе часто описывается кратко как «конфликт с Ираном» и «споры с европейцами о тарифах и обороне», в Берлине, Анкаре и Претории воспринимается как часть более масштабной трансформации: мир, где США всё ещё обладают непревзойдённой военной и финансовой мощью, но утрачивают монополию на интерпретацию международных норм и на роль «естественного лидера».

В немецком, турецком и южноафриканском дискурсах о США сегодня одновременно звучат страх, раздражение и прагматичный расчёт. Страх — перед тем, что конфликт с Ираном вырвется из‑под контроля и обрушит глобальную экономику, снова став заложником американской иранской дуэли. Раздражение — от того, что Вашингтон использует свою мощь столь односторонне, часто игнорируя интересы союзников и партнёров. И прагматичный расчёт — понимание, что отталкивать США опасно и дорого, но и принимать их политику как данность уже нельзя.

Именно в этих противоречивых чувствах сегодня рождается новый международный разговор об Америке — разговор, который всё реже ведётся на языке восхищения и всё чаще — на языке осторожного, а порой и жёсткого пересмотра роли США в мире.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку у горла нефти: Хормуз, блокада и новая граница влияния США

В начале мая 2026 года образ Америки за рубежом снова формируется не выборами и не культурой, а пушками и танкерами. В Саудовской Аравии, в Германии и в Южной Корее обсуждают не абстрактный «Вашингтон», а очень конкретные вертолёты и эсминцы США, которые сейчас пытаются провести застрявшие танкеры через Ормузский пролив в рамках «проекта свободы» — американской операции по выведению судов из района, заблокированного Ираном. Вокруг этого пролива, через который ходит до пятой части мировых морских поставок нефти, выстраивается новая оптика на Соединённые Штаты: как на гаранта безопасности, как на безответственного поджигателя войны или как на партнёра, чьи действия могут обрушить чужую экономику.

Главный сюжет, который в разных вариациях появляется и в арабской, и в немецкой, и в корейской дискуссии, — американская военно‑морская блокада и ответ Ирана в Ормузском проливе. Саудовские и шире ближневосточные комментаторы видят в США силу, балансирующую между сдерживанием Ирана и риском разрушить региональную архитектуру безопасности. Немецкие аналитики спорят о том, не использует ли Америка кризис для укрепления своей энергетической выгоды и глобального влияния, а также — не тянет ли она Европу в войну, к которой та не готова. Южнокорейские авторы смотрят на Ормуз через призму цен на энергоносители, уязвимости цепочек поставок и всё более нервных отношений Сеула с Вашингтоном на фоне конфликта с Ираном и напряжений вокруг Северной Кореи.

В арабских комментариях к нынешнему кризису США и Иран предстают как два игрока, которые «управляют сдерживанием на грани взрыва». Так, в анализе на арабском «Аль‑Джазиры» нынешняя операция США в Ормузском проливе — «проект свободы» по освобождению застрявших судов при одновременном сохранении морской блокады иранских портов — описана как часть двусторонней игры, где каждый пытается изменить правила сдерживания, не переходя формальный порог большой войны. Автор подчеркивает, что Вашингтон, с одной стороны, говорит о «свободе судоходства» и защите «невинных государств», с другой — фактически проводит экономическую осаду иранского побережья, что в регионе воспринимается как продолжение многолетней американской практики давления санкциями и силой оружия. По словам одного из комментаторов‑экспертов, генерал‑майора в отставке Мухаммада Абд аль‑Уаххида, Иран отвечает асимметрично: атаками по отдельным судам, подрыву ключевых узлов в корабельных системах — не для того, чтобы потопить, а чтобы парализовать движение и нанести политико‑психологический удар. В этой логике США выглядят не только как «полицейский моря», но и как сторона, чьи действия делают всю акваторию зоною управляемого хаоса, в котором любая ошибка грозит переходом к открытой войне. (aljazeera.net)

Саудийская перспектива, хотя редко артикулируется столь прямо в официальной прессе, проступает в экспертных и полуанонимных комментариях: королевство, с одной стороны, зависит от стабильности пролива и давно рассчитывало на американский щит против Ирана, с другой — опасается, что затяжное противостояние Ирана и США у её побережья превратит её саму в мишень. Напоминание об этом звучит и в англоязычной аналитике по заливу, где отмечается, что региональные игроки видят в любой американской «гарантии безопасности» двусторонний меч: она даёт защиту, но одновременно делает их потенциальной целью, как это было с Катаром годом ранее. (breakingdefense.com) Для саудийской элиты США остаются ключевым партнёром в сфере вооружений и разведки, но чем дольше продлится блокада Ормуза, тем громче звучит вопрос: не слишком ли дорого королевство платит за американскую стратегию «максимального давления» на Тегеран.

В немецкой дискуссии через Ормузский пролив прежде всего видна уязвимость европейской экономики и двойственная роль США как и гаранта транзита, и крупного выгодоприобретателя от нынешнего кризиса. Деловое издание Handelsblatt в материале об американской операции по проведению первых судов через Ормуз акцентирует внимание не только на военном аспекте, но и на том, как кризис перераспределяет потоки энергии и доходы от них. В аналитических заметках говорится: LNG‑индустрия в США выигрывает от ценового шока, вызванного боями вокруг пролива, и немецким политикам всё сложнее объяснять, почему Европа должна поддерживать жёсткую линию Вашингтона, если она становится заложницей энергетического рынка, тогда как сам Вашингтон превращается в альтернативного экспортёра. (zeit.de)

С другой стороны, часть немецкого экспертного и сетевого дискурса довольно резко ставит под сомнение легитимность американской морской блокады. В обсуждениях вокруг сообщений об ударах по иранским объектам и ответных атаках на суда можно увидеть формулу: «вместо того чтобы сам блокировать Ормуз, США могли бы просто перестать атаковать Иран в нарушение международного права». В ряде популярных немецких Reddit‑сообществ морская блокада США и обстрелы иранских портов называются прямо: «тотальная морская осада всей иранской береговой линии, а не только пролива», а некоторые комментаторы подчёркивают, что в медиа и у политиков фокус смещён к ценам на бензин, тогда как сама по себе эскалация рассматривается как шаг, который трудно согласовать с международным правом. (reddit.com) Здесь Америка выступает уже не гарантом стабильности, а источником правовой и политической турбулентности, заставляющей Берлин лавировать между союзнической солидарностью и растущим недовольством избирателей.

Особая тема для Германии — отказ участвовать в американской операции у Ормуза. Согласно англоязычному обзору кризиса, Германия, вместе с рядом других стран НАТО и азиатских союзников США, отвергла призыв Вашингтона направить военно‑морские силы в поддержку блокады и кампании по «пробиванию» пролива. (en.wikipedia.org) В немецком контексте это воспринимается как редкий случай, когда Берлин демонстрирует сдержанную независимость от США, особенно на фоне внутриполитических споров о военных расходах и участии в глобальных миссиях. Однако политическое охлаждение не означает информационного: дискуссия об Америке в немецких медиа сегодня — это разговор одновременно о военной зависимости, экономической асимметрии и о том, как далеко Германия готова идти за Вашингтоном в конфликтах, которые напрямую затрагивают не её безопасность, а её кошелёк.

Южная Корея смотрит на США через Ормуз иначе — как на партнёра по безопасности, от действий которого зависят и её танкеры, и её отношения с Ираном, и косвенно баланс на Корейском полуострове. Корейские экономические и общеполитические медиа подробно описывают 66‑й день иранской блокады и американскую «контр‑блокаду», подчёркивая, что нынешний кризис грозит перерасти в полномасштабный энергетический шок. В материале Global Economic говорится, что США и Иран обмениваются 14‑пунктовыми мирными предложениями, но тем временем судоходство через Ормуз остаётся парализованным, а глобальные рынки нефти нервничают. Цитируется американский чиновник — глава ФРС Миннеаполиса Нил Кашкари, который предупреждает, что неопределённость войны усиливает инфляционные риски и может заставить регулятора поднять ставки, а один из опрошенных им CEO говорит, что даже если пролив откроется сегодня, на полное восстановление цепочек поставок уйдёт до шести месяцев. (g-enews.com) В этом контексте США для корейских читателей одновременно и «спасатель судов», и источник глобальной макроэкономической волатильности, которая безжалостно ударяет по экспортно‑ориентированной экономике.

Корейские издания также отмечают, что Вашингтон наращивает блокаду и расширяет поставки вооружений союзникам в регионе — от высокоточных ракет для Израиля до систем ПВО для Катара, Кувейта и ОАЭ — на миллиарды долларов, причём пакет был одобрен в обход обычной процедуры конгрессовского контроля. Это воспринимается как пример того, как США, находясь в состоянии конфликта с Ираном, одновременно укрепляют свою оружейную экосистему в регионе. (g-enews.com) В сочетании с сообщениями о том, что ряд американских союзников, включая саму Южную Корею, отказались направлять корабли для поддержки операции Трампа у Ормуза, для сеульской аудитории вырисовывается парадоксальный образ: США остаются незаменимым гарантом безопасности, но уже не могут рассчитывать на автоматическую международную поддержку своих силовых авантюр.

Наряду с узко военной повесткой есть ещё один слой оценок США, который становится особенно заметен в Германии и, в меньшей степени, в Саудовской Аравии и Южной Корее: это разговор о структурной выгоде Америки от длительного кризиса. Немецкие аналитики в деловой прессе и онлайн‑дискуссиях акцентируют, что США, будучи теперь крупным экспортёром энергоносителей, меньше зависят от ближневосточной нефти и в состоянии одновременно использовать кризис для укрепления собственной LNG‑индустрии и политического влияния на европейские энергетические рынки. В немецкой Википедии, отражающей консенсус многих источников, прямо указывается: в контексте кризиса 2026 года вокруг Ормуза «LNG‑индустрия США выигрывает от ценового шока», тогда как Европа платит за конфликт разгонами цен и необходимостью искать альтернативы. (de.wikipedia.org)

В арабской, в том числе саудийской перспективе этот же мотив проявляется иначе: как подозрение, что Вашингтон использует лозунг «свободы судоходства» не только для того, чтобы сдерживать Иран, но и чтобы переписать правила игры на нефтяных рынках, усилить зависимость союзников от американских энергоносителей и оружия. Комментаторы напоминают, что США, проводя морскую блокаду и ударные операции в регионе, не несут прямого риска для собственных территорий — вся война разворачивается вдали от американского побережья, но в непосредственной близости от ключевых портов стран Залива. На этом фоне для части элит Королевства, ориентированных на диверсификацию партнёров, притягательно выглядит идея многовекторности — от диалога с Китаем и Россией до попыток выстроить, пусть осторожную, но более автономную региональную архитектуру безопасности, в которой США — не единственный столп.

В Южной Корее обсуждение структурных выгод США носит более технократический характер. Экономические издания подсчитывают, как рост ставок ФРС, вызванный инфляционными ожиданиями из‑за войны и блокады Ормуза, влияет на курс вон и стоимость заимствований корейских корпораций. Там же анализируют, как удорожание страхования судов и увеличение времени доставки нефти через обходные маршруты сокращают маржу корейских нефтехимических гигантов. В этой логике Соединённые Штаты воспринимаются как глобальный регулятор, чьи военные и финансовые решения задают параметры игры для периферийных экономик: Сеул может не соглашаться с конкретными шагами Вашингтона, но вынужден учитывать, что именно американская политика по отношению к Ирану и Ормузу в конечном счёте определяет, сколько корейский потребитель заплатит за бензин и электроэнергию.

При этом все три страны — Саудовская Аравия, Германия и Южная Корея — сходятся в одном: нынешний кризис вокруг Ормуза показал, что США остаются незаменимым актором в вопросах безопасности морских коммуникаций, но доверие к их стратегическим решениям сильно подточено. Для саудийцев это выражается в тихой, но заметной тяге к многовекторности и страхе перед тем, что очередной американский «проект свободы» может превратить их берега в линию фронта. Для немцев — в растущей критике морской блокады и в попытках минимизировать участие в американских силовых операциях, не рвя при этом союз с Вашингтоном. Для южнокорейцев — в беспокойстве по поводу экономических последствий любой новой американской кампании и в осторожном дистанцировании от наиболее рискованных шагов США на Ближнем Востоке, чтобы не ослабить собственные позиции на фоне напряжённости с Северной Кореей.

Если смотреть на всю эту мозаику целиком, становится заметно: глобальный образ Америки всё меньше определяется абстрактными разговорами о «лидерстве свободного мира» и всё больше — очень конкретным вопросом: насколько решения Вашингтона в конкретных проливах, морях и конфликтах улучшают или ухудшают жизнь партнёров и соседей. Ормузский пролив в мае 2026 года стал своеобразным зеркалом, в котором Саудовская Аравия, Германия и Южная Корея увидели одну и ту же Америку — мощную, необходимую, но всё менее предсказуемую силу, с которой уже нельзя просто соглашаться по инерции, а необходимо вести трудный и иногда публично конфликтный диалог.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку Трампа: война с Ираном, Украина и сжатое пространство манёвра

С начала войны США и Израиля с Ираном и на фоне продолжающейся войны в Украине Америка снова стала главной осью мировых дискуссий — но уже не в привычной роли «лидера либерального мира», а как центр цепочки кризисов, которые другие страны вынуждены как‑то переживать и подстраивать под них свою политику и экономику. В Индии спорят, не утратила ли страна собственную стратегическую автономию, следуя в фарватере Вашингтона. В России и Украине обсуждают, выдержит ли американская стратегия войну на два театра и как изменится её участие в украинском конфликте. В самой Украине внимательно считывают любые нюансы в заявлениях Трампа и его окружения, пытаясь понять, кому в Вашингтоне важнее победа над Россией, а кому – быстрая «сделка». На первый план вышли три взаимосвязанные темы: война США с Ираном и блокада Ормузского пролива, переоценка роли США в войне в Украине и более широкое ощущение «перегрева» американского лидерства, которое уже не гарантирует союзникам ни безопасности, ни предсказуемости.

Первая тема, доминирующая одновременно в индийской, российской и украинской дискуссии, – война США с Ираном и борьба за Ормузский пролив. Решение Тегерана перекрыть Ормуз, а Вашингтона — ответить крупномасштабными ударами и морской блокадой, превратило региональный конфликт в узел глобальной экономики: через пролив проходят миллионы баррелей нефти ежедневно, а теперь там стоят десятки застрявших судов и тысячи моряков. Французская колонка в Le Monde образно описывает эту ситуацию как «поединок терпения»: и Вашингтон, и Тегеран убеждены, что именно они «держат часы в своих руках» и могут выждать дольше оппонента, оставаясь при этом в выигрышной позиции, но переговоры так и не начинаются по‑настоящему, потому что обе стороны считают, что именно им принадлежит «верхняя рука» в торге о будущем Ирана и его ядерной программы, а любое смягчение воспримут как слабость (статья Le Monde).

В России этот же кризис рассматривают прежде всего как тест на пределы американской мощи. Российские аналитики и прорежимные эксперты в комментариях прямо говорят, что объявленный Дональдом Трампом «Проект Свобода» — операция по выводу судов «нейтральных стран» из Ормуза — вряд ли завершится реальным успехом. В одной из колонок на «Газета.Ru» эксперт, рассуждая о новых американских шагах в проливе, утверждает, что США «нет сил для реальной военной операции, но и соглашаться на условия Тегерана они не хотят», напоминая, что десятки иранских танкеров уже смогли проскочить пролив с выключенными транспондерами и американцам помешать им не удалось (Gazeta.ru). Логика проста: чем дольше тянется кризис, тем убедительнее выглядит тезис Москвы о «закате американской гегемонии» и необходимости пересмотра всего послевоенного порядка безопасности.

На этом фоне жёсткие высказывания Трампа, обещающего «стереть Иран с лица земли», если тот помешает операции в Ормузе, российские и украинские русскоязычные издания цитируют не только как угрозу Тегерану, но и как сигнал союзникам: если президент США делает ставку на военную эскалацию в Заливе, ресурсов и политического внимания на Европу и Украину у Вашингтона останется меньше. Российские СМИ активно пересказывают его слова о том, что в ходе войны уже «уничтожена вся иранская военная авиация и 44 корабля» — для внутренней аудитории это подаётся одновременно как демонстрация американской силы и как пример «безответственной авантюры», которая может обернуться для США стратегическим тупиком (Lenta.ru; Vzglyad). В российской картине мира Трамп действует грубой силой, но без чёткого понимания, что будет считаться «победой», а затянувшаяся война подрывает его позиции внутри страны и на мировых рынках нефти — и именно это, по мысли многих комментаторов, открывает окно возможностей для Москвы и Тегерана.

Для Индии та же война выглядит совсем иначе: как геополитические тиски, в которые страна попадает между давним партнёром Ираном, жизненно важным для энергетики и торговли, и всё более тесным, но асимметричным партнёрством с США. Индийские комментаторы в англоязычной и хинди‑язычной прессе активно обсуждают, не зашла ли политика «многовекторности» в тупик. В колонке в The Diplomat анализируется, как участие Индии в американо‑центричных инициативах безопасности в Западной Азии, а также роль наблюдателя в структурах под эгидой командования CENTCOM, фактически привязали Нью‑Дели к блоку, который сейчас ведёт войну с Ираном, исторически близким Индии государством. Автор подчёркивает, что негативное общественное мнение в Индии лишь частично вызвано самим нападением на Иран; не меньше людей возмущает то, что Индия была исключена из ключевых консультаций по Ормузу, что воспринимается как унижение и «напоминание о 1971 годе», когда США поддерживали Пакистан против Индии (The Diplomat).

Ещё дальше идёт дискуссия в экономических и деловых изданиях. В подборке мнений Business Standard бывший министр иностранных дел Шьям Саран пишет, что война вокруг Ирана «обнажила хрупкость стабильности в Западной Азии и одновременно сузила дипломатические опции Индии», поскольку углубляющаяся интеграция безопасности под эгидой США и включение в неё ведущих государств Залива фактически втягивают Дели в архитектуру, правила которой пишут в Вашингтоне (Business Standard). На этом фоне растёт тревога из‑за энергетической уязвимости: Ормуз не просто чужой пролив, а артерия индийской экономики.

Украинские голоса, в отличие от российских и индийских, смотрят на войну США с Ираном прежде всего через призму конкуренции за внимание и ресурсы Вашингтона. Президент Владимир Зеленский прямо говорит об этом, объясняя, что, несмотря на смещение американского фокуса на Ближний Восток, Киеву удалось «вернуть внимание США к войне против России» и вновь поставить Украину в центр разговоров с партнёрами (UNN). Украинские аналитические материалы и интервью подчёркивают: каждый новый виток эскалации в Ормузе автоматически ставит под вопрос приоритетность украинского направления в Вашингтоне и усиливает подозрение, что в Белом доме захотят «закрыть украинский вопрос» через компромисс с Москвой, чтобы сосредоточиться на Иране.

Отсюда вторая крупная тема, объединяющая Украину, Россию и в определённом смысле Индию, – переоценка роли США в украинской войне и судьбы американской военной помощи. Украинские СМИ и эксперты в последние дни активно обсуждают публикации о том, что администрация Трампа готовит новую волну давления на Киев, предлагая снять санкции с России в обмен на перемирие без твёрдых гарантий безопасности для Украины. В материале РБК‑Україна собеседники описывают это как «новый этап» американской тактики: Вашингтон, мол, может попытаться продать отказ от санкций в обмен на некие «эфемерные уступки» Кремля, перекладывая на Киев ответственность за отказ от такого предложения (РБК‑Україна). Это логика сделки Трампа: не бесконечная поддержка Украины, а возможность использовать украинский фронт как разменную монету в более широком торге с Москвой и Тегераном.

Параллельно украинская пресса и Telegram‑пространство нервно реагируют на сообщения о том, что США якобы предупреждали Киев: либо соглашение будет достигнуто до Пасхи, либо поставки оружия после этого могут прекратиться. В русскоязычных обсуждениях, в том числе на популярных форумах, это интерпретируется как свидетельство того, что Вашингтон «ищет повод не поставлять уже купленное оружие» и пытается «прикрыть фиговыми листочками» собственное стремление выйти из конфликта с минимальными политическими потерями. Сомнительность некоторых источников не меняет факта: в украинском обществе крепнет ощущение, что американский ресурс не бесконечен, а готовность Вашингтона держать линию против России зависит от логики внутренней политики США гораздо сильнее, чем от украинских аргументов.

Российские медиа, как системные, так и полуоппозиционные, используют те же сюжеты в противоположном ключе: как доказательство того, что американская поддержка Киева иссякает и что без внешних вливаний украинская армия «не продержится и двух дней», как сформулировал один из анонимных американских источников, на которых ссылаются российские сайты. Одна из публикаций прямо выносит эту фразу в заголовок, утверждая, что официальные лица США признают: Украина не способна долго вести боевые действия без международной помощи, и связывая это с программой НАТО PURL — приоритетного списка украинских потребностей, запущенной при Трампе и генсеке альянса Марке Рютте (SquareNews).

Одновременно российские комментаторы развивают линию о том, что Вашингтон сам вскоре захочет «снять с себя украинскую тему», если решится на наземную операцию против Ирана. В материале газеты «Газета.press» политолог Александр Зайцев прямо предполагает, что США могут «вообще дистанцироваться от темы Украины», если обострение на Ближнем Востоке затянется, а военные ресурсы окажутся стянуты в Залив (Gazeta.press). Для внутренней российской аудитории это подаётся как подтверждение правильности стратегии Кремля: нужно просто выдержать дольше, чем готов выдерживать американский избиратель и казначейство.

Украина, напротив, пытается повернуть эту зависимость в аргумент в свою пользу. На Sedona Forum Института Маккейна глава Офиса президента (в украинских публикациях его слова приписаны Кириллу Буданову) подчеркнул, что «сила США напрямую связана с союзом с Украиной и способностью отвечать на глобальные вызовы безопасности», напоминая о формирующейся «оси Россия–Иран–Северная Корея», которая бросает вызов американскому лидерству (Inshe.tv). Логика здесь обратная российской: США не могут позволить себе «устать» от Украины, потому что поражение Киева на фоне войны с Ираном разрушит образ Вашингтона как державы, способной одновременно сдерживать разные авторитарные режимы.

Третья сквозная тема, проходящая через индийские, российские и украинские дискуссии, – ощущение, что Америка Трампа всё меньше похожа на прежнего «архитектора правил» и всё больше – на крупного игрока‑тактика, который реагирует на кризисы, импровизирует и стремится к быстрой сделке. Это особенно видно в том, как в разных странах обсуждают перспективы «новой архитектуры безопасности» после войны. В Украине и Европе аналитики разбирают идею «НАТО 3.0», которую, по данным утечек из Пентагона, администрация Трампа хотела бы реализовать к 2027 году, переложив основную ответственность за сдерживание России на европейских союзников. Украинские авторы в издании «Европейская правда» прямо говорят, что для Киева это означает необходимость строить «брак по расчёту» и с ЕС, и с Америкой Трампа: США сохраняются как ключевой источник высокотехнологичного вооружения и политического зонтика, но рассчитывать на прежнюю автоматическую поддержку нельзя, и Украине придётся предлагать Вашингтону более взаимовыгодные форматы, вроде послевоенных соглашений по обмену украинских БПЛА на американские системы (Европейская правда).

В Индии схожие сомнения формулируются через традиционный для Дели термин «стратегическая автономия». В статье Asia Times автор задаётся вопросом, «есть ли у Индии воля возглавить инициативу по стабилизации Ормуза», учитывая, что её рассматривают как «единственного крупного игрока, который одновременно имеет доверие и в Вашингтоне, и в Тегеране» (Asia Times). Но дальше звучит ключевое сомнение: чем больше Индия входит в архитектуру безопасности, выстроенную США, тем труднее ей выступать в роли действительно независимого посредника. В индийской прессе вспоминают эпизоды, когда правительство блокировало документальный фильм о палестинской девочке, убитой израильскими военными, обосновывая это необходимостью не портить отношения с Израилем «на фоне войны с Ираном» — для многих это символ того, что внешняя политика всё сильнее подстраивается под чужую войну и чужую информационную рамку (Wikipedia‑обзор по роли Индии в войне с Ираном).

В России дебаты о «закате американской гегемонии» и «многополярном мире» давно стали частью официальной мантры, но война с Ираном дала им новый материал. Востоковед Никита Смагин в интервью Meduza напоминает, что в последние годы Москва резко увеличила поставки оружия Ирану — от самолётов и бронеавтомобилей до вертолётов и ПЗРК «Верба» — и что эта военная связка стала куда плотнее ещё до нынешней войны (Meduza). Его вывод: даже если США добьются «ограниченных военных успехов», разрушив часть иранской инфраструктуры, политически кампания лишь подтолкнёт Тегеран к ещё более тесному союзу с Москвой и Пекином, усилив те самые альтернативные центры силы, с которыми в Вашингтоне предлагают бороться.

Украинский и европейский взгляд на ту же динамику сложнее. С одной стороны, война США и Израиля с Ираном и эскалация вокруг Ормуза объективно усиливают позиции России как альтернативного поставщика нефти и оружия, что фиксируют и западные источники: Украина сама пыталась уменьшить рост нефтяных доходов России, атакуя дальнобойными ракетами российские НПЗ на фоне скачка мировых цен на нефть, вызванного ближневосточной войной и смягчением американских санкций (обзор по массированной атаке на Украину в апреле 2026 года). С другой стороны, в Киеве и Вильнюсе, Варшаве и Вильнюсе видят в этом не только угрозу, но и аргумент: если США допустят, чтобы война с Ираном отвлекла их от Восточной Европы, выигрывать будут как раз те игроки, которых Вашингтон объявил своими стратегическими противниками.

На этом фоне любопытно, как в Индии внутренние политические споры преломляют отношение к США. В статье Indian Express под говорящим заголовком «Кто “капитулировал” перед США? Это неправильный вопрос» автор, бывший чиновник и дипломат, признаёт, что сам раньше ошибался в оценке реального масштаба индийско‑российской нефтяной торговли: вопреки ожиданиям, Индия не прекращала закупки российской нефти, маневрируя между санкциями и собственными интересами (Indian Express). Его главный тезис в том, что вопрос сегодня не в том, «кто сдался Вашингтону», а в том, умеет ли Индия использовать близость к США для защиты собственных интересов, не превращаясь в младшего партнёра.

Такие же вопросы, по сути, задают себе и в Киеве, и в Варшаве, и в Тбилиси. Украинская экспертная колонка в «Европейской правде» прямо говорит о необходимости строить отношения с Америкой Трампа как «циничный, но взаимовыгодный контракт», в котором Украина предлагает не только символическую роль «форпоста демократии», но и конкретные технологические и военные преимущества, отработанные в войне с Россией (Европейская правда). В этом смысле местные элиты и в Индии, и в Украине оказываются необычно синхронны в своём прагматизме: идеалистическое представление о США как о «лидере свободного мира» вытесняется расчётом, насколько Вашингтон ещё полезен как партнёр в конкретных региональных сражениях.

В итоге сегодняшняя международная картина вокруг США выглядит куда менее вертикальной, чем десять–пятнадцать лет назад. Для России Америка — военный противник и одновременно косвенный фактор роста нефтяных доходов из‑за войн, в которые она ввязывается. Для Украины — жизненно важный, но всё менее предсказуемый покровитель, чья внутренняя политика и другая война на Ближнем Востоке могут перечеркнуть любые обещания. Для Индии — необходимый технологический и геополитический партнёр, который одновременно сужает пространство для самостоятельного манёвра в Западной Азии.

И именно в этом многообразии местных оптик заложено главное отличие сегодняшнего момента от постхолодной войны. Если раньше судьба конфликтов в Ираке, Афганистане или Косово воспринималась как почти исключительно американская история, теперь война США с Ираном и американская роль в Украине рассматриваются в каждой стране через собственную уязвимость и собственные амбиции. Местные аналитики, политики и журналисты больше не ждут от Вашингтона готовых ответов; они пытаются посчитать, что означает каждая новая американская авианосная группа в Ормузе или каждая задержка транша помощи Киеву для их собственного будущего.

Так складывается новая глобальная реальность, в которой США по‑прежнему остаются центральным игроком — но уже не единственным автором сценария. И индийский спор о «стратегической автономии», и российские разговоры о «многополярности», и украинские размышления о «браке по расчёту» с Америкой Трампа — всё это разные языки, которыми мир сегодня говорит об одном и том же: о поиске способов жить в тени огромной, но всё менее всесильной американской силы.

❮ ❯

«Америка под прицелом: как Корея, Южная Африка и Турция читают новую внешнюю политику США»

В начале мая 2026 года разговор об Америке в Сеуле, Претории и Анкаре почти всегда сводится к одному: к тому, что Вашингтон снова активно и жёстко перекраивает мир под себя. Но важна не только сама сила США — куда интереснее, как три очень разные страны воспринимают эту силу через собственный опыт и свои уязвимости. Южнокорейские колумнисты смотрят на Трампа через призму войны с Ираном, цен на нефть и курсов чипмейкеров; южноафриканские аналитики оценивают его через войну с наркокартелями и похищение Мадуро, накладывая всё это на историю империализма и собственный кризис доверия к власти; турецкие комментаторы видят в новом «Америка прежде всего» смесь Монро-доктрины, энергетической геополитики и всегда болезненного вопроса: где граница между «демократией» и неоколониальным вмешательством.

Первый крупный узел, вокруг которого сходятся все три страны, — американо-иранская война и её долгий хвост. Южнокорейская пресса описывает конфликт предельно прагматично: как риск и одновременно шанс для экономики. Газеты и телеканалы пишут о «60 днях войны без решения», о том, что Дональд Трамп распорядился готовиться к затяжной морской блокаде Ирана и что кризис может превратиться в новую форму «холодной войны» в Персидском заливе. В аналитике вроде материала «Ми‑Иран война 60 дней… Трамп даёт указание на долгосрочную блокаду, растут опасения “холодной” развязки» южнокорейские эксперты прямо говорят, что затяжное противостояние грозит мировой экономике «конфликтом без победителя» и ставит под удар страны-импортёры энергоресурсов, к которым относится и Корея. (hani.co.kr)

Но в тех же изданиях параллельным слоем идёт другая линия: финансовый мир уже «переварил» войну и начал играть на том, что она когда‑то закончится. Южнокорейские деловые медиа внимательно разбирают заявления американского министра финансов, который уверяет, что после окончания конфликта нефть «обрушится ниже уровней начала года» и что уже сейчас фьючерсные цены через три, шесть и девять месяцев закладывают удешевление. (asiae.co.kr) Для Сеула это означает не столько геополитическую драму, сколько вопрос: как война и американская «экономическая ярость» против Тегерана отразятся на инфляции, курсе вона и перспективах экспорта электроники. Колумнисты связывают рекордное ралли KOSPI с тем, что «самое худшее в войне уже пройдено», именно поэтому местные инвесторы возвращаются в американские акции, особенно в AI‑сектор, и одновременно усиливают ставки на рост корейских полупроводниковых гигантов, чья судьба тесно переплетена с Уолл‑стрит. (mt.co.kr)

Южноафриканский разговор о той же войне звучит совсем иначе. В недавнем аналитическом материале парламентской бюджетной службы США показаны не как опора международного порядка, а как фактор «углубления кризиса доверия» — в документе прямо говорится, что действия правительства США, включая массовый сбор данных и манипулирование общественным мнением, подтачивают легитимность демократических систем. (parliament.gov.za) На этом фоне любая новая военная кампания, будь то против Ирана или под флагом борьбы с наркотиками, воспринимается не как защита «международного права», а как продолжение логики исключительности. Южноафриканские аналитики напоминают, что Африканский союз в феврале открыто осудил похищение президента Венесуэлы Николаса Мадуро американскими силами, подчеркнув, что хартия ООН «не разрешает внешнюю военную интервенцию во внутренние дела суверенного государства». (en.wikipedia.org) Для общества, у которого ещё свежи воспоминания о борьбе с апартеидом и поддержке антиколониальных движений, язык «точечных ударов» и «режим-чейнджа» в латиноамериканской и ближневосточной политике США резонирует с гораздо более длинной историей.

Турецкая оптика на американо-иранскую войну одновременно эмоциональна и рациональна. В турецкой прессе и экспертной среде широко цитируются оценки американского института Quincy, который считает, что ограниченные наземные операции США на иранских островах «не изменят баланса войны» и что Иран уже продемонстрировал способность выдерживать массированные бомбардировки, не идя на ядерные уступки. (asiae.co.kr) Турецкие комментаторы используют этот аргумент, чтобы критиковать иллюзию «мгновенной победы» силой: они вспоминают Ирак и Афганистан, где смена режима не принесла стабильности, и предупреждают, что ещё один силовой эксперимент Америки в мусульманском регионе может лишь усилить антагонизм. В то же время в турецких политических ток‑шоу звучит и вовсе уличный язык: на популярных форумах и в соцсетях можно встретить фразы вроде «Америка в этом конфликте не соблюдает никаких гуманитарных рамок… они кого хотят, где хотят убивают, а потом говорят о правах человека» — гнев, который адресован одновременно Вашингтону и собственным элитам, обвиняемым в двойных стандартах. (reddit.com)

Второй крупный узел, который связывает три страны, — операция США против Венесуэлы и захват Николаса Мадуро. В Турции это, пожалуй, один из самых обсуждаемых внешнеполитических сюжетов последнего полугодия. Уже в январе известный аналитик Мурат Еткин в своей колонке «Maduro operasyonu: Trump’ın güç gösterisi ve küresel etkileri» писал, что публичная доставка Мадуро под камеры DEA — это не столько «борьба с наркотиками и восстановление демократии», сколько демонстративное возвращение к логике Монро-доктрины: Америка показывает, что Западное полушарие остаётся её «двором», где недопустимо усиление Китая или других внешних игроков. Он напоминает, что ранее похожие операции в Ираке и Афганистане доказали: захват лидера сам по себе не создаёт успешное послевоенное устройство, а максимум открывает длинный период нестабильности. (yetkinreport.com)

Другие турецкие издания ещё жёстче связывают «операцию Мадуро» с энергетикой и соперничеством с Китаем. В материале «ABD’nin Venezuela hamlesi: Petrol ve Çin rekabeti» прямо говорится, что за официальной риторикой о наркотиках и демократии скрывается куда более прагматичный расчёт: вернуть на западные рынки огромные запасы венесуэльской нефти, ослабить усиливающееся финансовое влияние Китая в Латинской Америке и таким образом укрепить устойчивость американской экономики, испытывающей давление из‑за внутренних социальных расходов и миграции. (gzt.com) Турецкие обозреватели проводят историческую линию от оригинальной формулы Монро до сегодняшнего дня и говорят о «неоимперской эпохе», в которой крупные державы снова «перерисовывают границы в соответствии со своими потребностями, а не международным правом».

Южная Африка, как уже говорилось, смотрит на ту же операцию через призму международного права и собственной памяти о вмешательствах великих держав. На уровне официальных документов позиция сформулирована предельно сухо: в резолюциях и заявлениях подчёркивается, что похищение действующего лидера и серия ударов в рамках операции Southern Spear противоречат Уставу ООН и лишь «усиливают нестабильность». (en.wikipedia.org) Но в южноафриканской экспертной среде эта позиция раскладывается гораздо шире. Аналитики парламентской бюджетной службы, рассказывая парламенту об общем состоянии мировой экономики, описывают венесуэльскую кампанию и связанную с ней войну с наркокартелями как пример «военного ответа на структурные социальные проблемы», который дорого стоит и мало что решает; при этом они увязывают возрастающие военные расходы США с ужесточением глобальных финансовых условий, что моментально отражается на долговом бремени стран глобального Юга, включая саму Южную Африку. (parliament.gov.za)

Есть и ещё одно чувствительное измерение: миграционное. В западных медиа широко обсуждалась политика администрации Трампа, которая с 2025 года начала принимать почти исключительно белых южноафриканцев по программе беженцев. Это вызвало в самой Южной Африке многослойную дискуссию: с одной стороны, белые фермеры и их сторонники в правом лагере видят в США убежище от преступности и якобы «обратного расизма»; с другой, многие в левом и центристском спектре считают, что Вашингтон использует драматизацию южноафриканской реальности для внутренней политической повестки и встраивает её в нарратив «западной цивилизации под осадой». (en.wikipedia.org) В южноафриканских комментариях к этой теме часто звучит мысль: Америка выбирает, чьи страдания считать заслуживающими убежища, а чьи нет, демонстрируя двойные стандарты в отношении мигрантов из Африки и Латинской Америки.

Для Южной Кореи вся венесуэльская история заметно более отдалённа, но и здесь она прочитывается через экономику. Финансовые колумнисты в Сеуле рассматривают захват Мадуро и рост напряжённости в Латинской Америке главным образом как фактор волатильности сырьевых рынков и глобальных потоков капитала. Турецкие материалы о том, что «победа над Мадуро» усилила бегство в «тихие гавани» — золото и доллар — активно цитируются и в корейской деловой прессе как часть общей картины: чем агрессивнее ведут себя США, тем выше премия за риск на emerging markets, в которые входит и Корея, а значит, тем осторожнее должна быть корейская монетарная политика. (paratic.com)

Третий крупный мотив, который объединяет три страны, — восприятие самого Дональда Трампа и «новой версии» доктрины America First. В Турции один из свежих авторских текстов прямо начинает с фразы о том, что после победы Трампа на выборах 2024 года мир наблюдает «куда более жёсткую и бескомпромиссную версию доктрины “Сначала Америка”». Автор описывает, как Трамп трактует союзников по НАТО скорее как «клиентов», пользующихся защитой США, но не желающих за неё платить, и как такая логика подталкивает Европу к поиску автономии в виде идей о собственной армии и стратегической самостоятельности. (haberanaliz.net) Турецкие эксперты подчёркивают, что эта же логика пронизывает и отношения Вашингтона с Анкарой: от споров о закупках вооружений до конкуренции на Южном Кавказе и в Восточном Средиземноморье.

Южная Корея смотрит на Трампа менее идеологически, но не менее внимательно. В корейских экономических и политических обзорах фигура президента США появляется в контексте сразу нескольких нервных точек: угроз союзникам увеличить оборонные расходы, давления на Китай из‑за «иранской нефти» и, конечно, назначения нового главы ФРС с нетрадиционными взглядами. В российских и турецких финансовых сообществах уже активно обсуждают кандидата Кевина Уорша как фигуру, которая может привести к новой волне денежного смягчения ради долгосрочных инвестиций в ИИ и космические технологии; подобные дискуссии внимательно отслеживают и в Сеуле, поскольку любая смена курса ФРС означает перераспределение глобальной ликвидности и новый раунд испытаний для валют и фондовых рынков Азии. (reddit.com) На этом фоне корейские обозреватели отмечают, что для Сеула Трамп — одновременно риск (торговые конфликты, давление по военным расходам) и драйвер (подъём американской технологической гонки, которая подхлёстывает спрос на корейские чипы).

Южноафриканский дискурс о Трампе по‑прежнему завязан на теме демократического упадка и неравномерной морали. В уже упомянутом аналитическом докладе для парламента подчёркивается, что действия администрации США, от массовой цифровой слежки до односторонних военных операций в Латинской Америке, усиливают ощущение, что международные нормы пишутся сильными под себя. (parliament.gov.za) Это особенно чувствительно для Южной Африки, которая ещё недавно сама была объектом международных санкций и сейчас претендует на роль голоса глобального Юга. Поэтому в южноафриканских комментариях к американской политике часто звучит: «мы видим в США не только демократию, но и империю», и это определяет их осторожность в отношениях с Вашингтоном — от голосований в ООН до участия в операциях по безопасности.

Наконец, есть тема, которая особенно ярко звучит в Турции, но косвенно затрагивает и две другие страны: это сочетание страха и восхищения перед американской мощью. В турецкой публичной сфере рядом существуют два почти противоположных нарратива. Один, чаще встречающийся в более прозападной и бизнес‑ориентированной среде, признаёт, что вмешательство США, каким бы жёстким оно ни было, иногда создаёт «окно возможностей» — будь то для смены дискредитированных режимов или для перезапуска энергетических проектов. Так, часть турецких экспертов вполне открыто говорит, что уход Мадуро, каким бы незаконным ни был способ, освобождает пространство для новых энергетических сделок, в которых могут участвовать и турецкие компании. (gzt.com)

Другой нарратив, свойственный более националистическим и левоориентированным кругам, видит в каждом таком шаге США лишь очередное звено длинной цепи унижений и угроз. Не случайно на турецких форумах так легко набирают популярность фантазии о войне Турции с Израилем и США, о «картах будущего», где якобы часть турецкой территории отдана соседям; участники обсуждений, даже признавая абсурдность конспирологий, воспринимают их как симптом эпохи «постправды», в которой страх перед американской силой живёт собственной жизнью, независимо от реальной военной обстановки. (reddit.com)

Общий вывод из всех этих разнородных голосов таков: Соединённые Штаты остаются главным источником внешнеполитической гравитации для Южной Кореи, Южной Африки и Турции, но каждая из этих стран «переводит» Америку на свой язык. Для Сеула Вашингтон — это одновременно военный зонтик и главный фактор цен на нефть, ставки ФРС и котировки полупроводников; корейская пресса смотрит на Трампа через призму циклов фондового рынка и энергобаланса. Для Претории США — это пример демократии, которая сама стала заложником собственной силы, и империи, чьи односторонние кампании от Венесуэлы до Ирана подрывают международное право и усложняют жизнь странам глобального Юга. Для Анкары Америка — это и неизбежный партнёр, и вечный конкурент, одновременно рынок, источник технологий и символ унизительных вмешательств.

То, что объединяет все эти оптики, — растущее недоверие к американским моральным аргументам и всё более холодный, инструментальный взгляд на США как на источник рисков и возможностей. Война с Ираном, операция против Венесуэлы, новая версия America First и спорные программы миграции: каждая из этих тем по‑своему вскрывает старые раны и новые страхи. И пока Вашингтон продолжает строить политику на силе и исключительности, именно такие локальные прочтения — корейские, южноафриканские, турецкие — будут определять, как мир отвечает на американские шаги: не лозунгами о «свободном мире», а скрупулёзным подсчётом издержек и выгод.

❮ ❯

Когда Вашингтон теряет «естественное лидерство»: как Германия, Бразилия и Южная Корея сейчас смотрят на...

Взгляд из-за пределов США сегодня почти везде начинает формулироваться одним и тем же тезисом: Америка стала ключевым источником нестабильности, но по‑прежнему остается незаменимой. Вокруг второй администрации Дональда Трампа за последние недели сложился плотный клубок тем — война с Ираном и удар по Венесуэле, угроза европейской экономике через тарифы на автомобили, частичный вывод войск из Германии и рост напряжения в НАТО. В Германии это переживают как вопрос безопасности и идентичности Европы, в Бразилии — как силовой перекрой правил игры в собственном регионе и угрозу экономическому суверенитету, в Южной Корее — как тревожный сигнал о том, насколько вообще можно полагаться на американские гарантии в условиях большой войны.

При этом в каждой из стран отчетливо видно внутренний раскол: элиты, тесно завязанные на США и НАТО, стараются «пересобрать» трансатлантическое или стратегическое партнерство, а значимая часть экспертов и политиков уже смотрит на Вашингтон как на фактор риска, который надо минимизировать, а не усиливать.

В европейской дискуссии сегодня доминирует связка из двух решений Вашингтона: эскалация войны с Ираном и одновременный удар по Европе через тарифы и войска. С конца февраля США и Израиль ведут военную кампанию против Ирана, сопровождаемую блокированием Ормузского пролива и угрозой странам, помогающим Тегерану. В Германии эта война с первых дней воспринимается как навязанная и плохо просчитанная: министр обороны Борис Писториус еще в начале конфликта подчеркивал, что это «не наша война», чем фактически обозначил дистанцию Берлина от Вашингтона.(de.wikipedia.org)

Канцлер Фридрих Мерц, с одной стороны, резко критикует Трампа за «масштабную эскалацию» и неспособность предъявить внятную стратегию в Иране, напоминая, что жесткая линия США разрушает саму идею американского мирового лидерства. Об этом он говорил, в частности, на отраслевых форумах и в интервью, где прямо обвинял Вашингтон в том, что он позволяет себе решения, игнорирующие европейские интересы и риски для глобальной экономики.(berliner-zeitung.de) С другой стороны, тот же Мерц на Мюнхенской конференции по безопасности призывал к «перезапуску трансатлантических отношений» и одновременно — к европейской «стратегической автономии», подчеркивая: Европа не разделяет ни «культурной войны» MAGA‑движения, ни политики тарифов и выхода из международных соглашений, но и не готова к глобальной безопасности без США.(germanpolicy.com)

На этом фоне решение Трампа вывести 5 000 американских военнослужащих из Германии стало в Берлине шоком, но не неожиданностью. В аналитике консервативных и либеральных изданий шаг описывается как «карточка наказания» за отказ Германии более решительно поддержать войну в Иране и за публичные уколы Мерца в адрес Белого дома. Немецкие СМИ подчеркивают, что, хотя речь всего о 12 % контингента, символически это «переломный момент» в отношениях, которые десятилетиями считались «привилегированными». В статье во французской Le Monde, активно цитируемой в Германии, выведение войск прямо увязывается с деградацией доверия, начавшейся еще с момента иранской кампании.(lemonde.fr)

Показательно, что критику в адрес Трампа здесь транслируют не только традиционно скептические по отношению к США силы. Представители ХДС/ХСС и СДПГ одновременно обвиняют Белый дом в том, что тот «переводит все внутренние провалы на внешних врагов» и разрушает архитектуру НАТО ради внутриполитического эффекта, тогда как правопопулистская AfD пытается занять промежуточную позицию: она признает «законность критики» иранской войны, подчеркивая при этом, что блокировка Ормуза бьет по Германии сильнее, чем по США, и потому ФРГ должна жестче защищать собственные экономические интересы.(berliner-sonntagsblatt.de)

Вторая линия европейской тревоги — экономика. Объявленные на днях 25‑процентные тарифы на импорт европейских автомобилей и грузовиков в США немецкая пресса описывает как «открытие второго фронта» против ЕС: ударная волна приходится именно по немецкому автопрому. Испанская El País говорит о «возобновлении глобальной тарифной бури», но в Германии читают эту новость иначе: как подтверждение, что американский рынок больше не может считаться предсказуемым, а стратегическое партнерство не защищает от торговых атак.(elpais.com) Аналитики промышленного лобби и банков указывают: накопленные внешние тарифы США уже приблизились к 10 %, и новый пакет по машинам рискует добить и без того замедлившийся немецкий экспорт.(bdi.eu)

Эта двойная связка — война плюс тарифы, войска плюс твиты Трампа — подталкивает германскую дискуссию к переоценке самой идеи «естественного» лидерства США. В одной из ключевых речей Мерц говорил, что Вашингтон «расточил» свой моральный капитал, и ставил вопрос: не настало ли время, когда Европа должна научиться действовать как полноценный полюс силы, а не как младший партнер. В либерально‑консервативных кругах это уже не маргинальная, а мейнстримная позиция.(welt.de)

В Бразилии повестка «Америка как источник нестабильности» разворачивается по‑другому: здесь в центре не НАТО, а Латинская Америка и экономический суверенитет. Военная интервенция США в Венесуэлу, в ходе которой был свергнут и вывезен Николас Мадуро, вызвала в бразильских политических и академических кругах бурную реакцию. Бразильские аналитические центры, включая Обсерваторию внешней политики США (OPEU), довольно откровенно называют операцию «четким посланием» не только Каракасу, но и Бразилии, Мексике, Колумбии: Вашингтон показывает, что готов односторонне менять режимы в регионе и контролировать ключевые ресурсы, прежде всего нефть. В одном из мартовских бюллетеней прямо говорится, что решение США управлять доходами от венесуэльской нефти «демонстрирует недоверие к способностям региональных держав, включая Бразилию, обеспечивать стабильность собственными силами».(e-ir.info)

Левые партии и близкие к ним СМИ строят эту критику в старой, но все еще живой рамке «империализма США». Портал Vermelho, близкий к бразильским коммунистам, называет кампанию Трампа в Иране «провалившейся военной авантюрой с миллиардными затратами», а интервенцию в Венесуэле — очередным примером, как Вашингтон пытается «задушить политически непокорные правительства под предлогом демократии и прав человека». В статье о войне с Ираном автор напоминает, что массовые протесты под лозунгом NO KINGS в самих США против участия в войне, роста цен на нефть и жесткой миграционной политики показывают: даже внутри Америки растет усталость от «войн выбора».(vermelho.org.br)

Интересно, что официальная Бразилия говорит иным языком, но с тем же подтекстом. В описании войны США и Израиля против Ирана МИД и экономические институты подчеркивают экономические риски: рост цен на нефть, удорожание фрахта, давление на инфляцию в стране, для которой топливо — чувствительная политическая тема. Аналитики государственного Banco do Nordeste и независимые экономисты в медиа вроде Times Brasil говорят о войне как о внешнем шоке, который Бразилия не контролирует, но должна как минимум использовать для диверсификации энергетики и торговли, чтобы меньше зависеть от геополитических волн в Персидском заливе.(timesbrasil.com.br)

Еще одна важная бразильская линия — защита внутреннего регулирования от давления США. Свежий пример — недавний доклад USTR, в котором Вашингтон критикует бразильскую платежную систему Pix, регулирование цифровых платформ и даже знаменитый «налог на блусиньяш» (дешевые импортные покупки в онлайне) как «барьеры для американского бизнеса». В ответ профсоюзные и прогрессивные издания пишут: на деле США атакуют не конкретные меры, а само право Бразилии регулировать иностранные корпорации на своей территории. В одной из статей прямо говорится, что документ USTR «больше рассказывает о противоречиях американской торговой политики, чем о проблемах бразильской экономики» и что Вашингтон не готов признать за Бразилией статус суверенного регулятора цифровой экономики.(contee.org.br)

В этой рамке даже дипломатический конфликт США с Ватиканом — вызванный жесткой критикой Папы Льва XIV в адрес войны в Венесуэле и Иране и миграционной политики Трампа — читается в Бразилии не как абстрактная борьба за принципы, а как противостояние двух «моральных центров» в католическом мире. Президент Луис Инасиу Лула да Силва публично выразил солидарность Папе в обращении к бразильским епископам, явно позиционируя себя и Бразилию в лагере тех, кто готов оспаривать моральное право США определять, что есть «справедливая война» и «демократия» для глобального Юга.(pt.wikipedia.org)

Южнокорейский разговор о США одновременно ближе к германскому и бразильскому: здесь, как и в Германии, на первом плане военная повестка и зависимость от американских войск, но, как и в Бразилии, доминирует холодный расчет: насколько Вашингтон вообще способен выполнять свои обязательства в Азии, если он увяз в Иране и Латинской Америке.

Решение Трампа начать частичное выведение войск из Германии в Сеуле восприняли прежде всего через призму возможного эффекта домино. Крупные корейские медиа — от JoongAng Ilbo до YTN — подробно разбирают мотивы Белого дома и приходят к выводу: это не лишь вопрос бюджета, а наказание «несотрудничающим союзникам», прежде всего Берлину, за отказ играть по американскому сценарию в Ормузском проливе. В одной из аналитических публикаций прямо говорится, что «карта сокращения контингента в Германии может стать прототипом давления и на азиатских союзников, если Вашингтон решит, что они недостаточно разделяют его бремя в Иране».(koreadaily.com)

Одновременно корейские комментаторы стараются успокоить собственную аудиторию. Отмечается, что, в отличие от Германии, присутствие США на Корейском полуострове юридически защищено нормами оборонного бюджета США: в принятом в конце прошлого года законе о нацобороне прямо прописан запрет финансировать сокращение численности контингента в РК ниже 28 500 человек. Министерство обороны в Сеуле подчеркивает, что «никаких переговоров о сокращении нет», а эксперты добавляют: «стратегическое значение» Корейского полуострова для сдерживания Китая и КНДР делает быстрый уход американцев маловероятным, даже при резких жестах в Европе.(v.daum.net)

Но за этой успокоительной риторикой звучит другая, более тревожная нота: насколько вообще устойчива американская стратегия, если одновременно вести крупную войну с Ираном, угрожать Китаю 50‑процентными тарифами за поставки оружия Тегерану, блокировать Ормуз и еще удерживать высокий уровень вовлеченности в Индо‑Тихоокеанском регионе. Один из корейских обзоров внешней политики прямо называет нынешнюю линию Вашингтона примером «силовой дипломатии без четкого плана Б», которая создает для союзников риск оказаться заложниками чужих просчетов.(etnews.com)

На корейскую экономику, как и на германскую и бразильскую, наслаивается проблема тарифов. Еще до нынешней эскалации корейские аналитики предупреждали: 25‑процентные пошлины США на импорт автомобилей и комплектующих бьют по Hyundai и Kia сильнее, чем по большинству европейских конкурентов. Оценки кредитных агентств говорят о потенциальном падении операционной прибыли на треть, если нынешний тарифный режим сохранится, а недавние решения Трампа о расширении 25‑процентных пошлин на сталь и металлоемкие изделия усилили тревогу: корейские производители электроники, бытовой техники и автомобилей оказываются под двойным давлением — военным и торговым.(hankyung.com)

Наконец, в корейской экспертизе заметно растет интерес к тому, как американская интервенция в Венесуэлу и затяжная война с Ираном меняют глобальный баланс сил. На парламентских и экспертных площадках обсуждается, не ослабит ли погружение США в «болото» стабилизации Венесуэлы и войны в Персидском заливе их способность сдерживать Китай и Северную Корею. Исследователи, выступавшие на недавнем форуме в Сеуле, предупреждают: если Белый дом вынужден будет перераспределять военные и политические ресурсы в пользу Латинской Америки, корейцам придется самим активнее инвестировать в оборону и региональные коалиции, чтобы не оказаться перед лицом КНДР и Китая с ослабленной поддержкой Вашингтона.(seoul.co.kr)

Если собрать эти три оптики — германскую, бразильскую и южнокорейскую, — получается удивительно цельная картина. Везде США по‑прежнему воспринимаются как необходимый элемент архитектуры — без американских войск в Германии и Корее, без американского рынка для Бразилии и без доллара как глобальной валюты система, как признают почти все, рассыплется. Но одновременно Вашингтон все чаще описывается как источник избыточного риска.

В Германии говорят о «подрыве порядка, который сами американцы строили после 1945 года», и всерьез обсуждают, может ли Европа стать более самостоятельным центром силы, пока США заняты войнами выбора и тарифными войнами. В Бразилии критикуют не только сами интервенции, но и моральный дискурс Вашингтона: от «свободы и демократии» к открытой защите корпоративных интересов и контроля над ресурсами. В Южной Корее, слова которой редко звучат в западных дебатах, США все чаще видятся партнером, который может в любой момент изменить правила игры и потребовать большей «оплаты» за безопасность — будь то более жесткая поддержка его войн или принятие экономических потерь от тарифов.

На этом фоне растет то, что еще десять лет назад воспринималось бы маргинальной мечтой: стремление к стратегической автономии — европейской, южноамериканской, азиатской. Но почти во всех этих дебатах звучит один и тот же реалистический рефрен: мир еще долго останется заложником решений, принимаемых в Вашингтоне, и поэтому главная задача партнеров США пока не столько в том, чтобы «отвязаться», сколько в том, чтобы научиться минимизировать ущерб от чужой силы без плана.

❮ ❯

Мир сквозь призму Вашингтона: как ЮАР, Индия и Россия читают новую американскую эпоху

В конце апреля и в начале мая 2026 года разговоры о Соединённых Штатах в Южной Африке, Индии и России концентрируются вокруг трёх крупных сюжетов. Во‑первых, это война США и Израиля против Ирана и её глобальные экономические и политические последствия. Во‑вторых, новый виток торгового и экономического нажима Вашингтона, включая тарифные войны и переразборку правил мировой торговли. В‑третьих, специфические региональные узлы: для Южной Африки — судьба торговых преференций и новая африканская стратегия США; для Индии — балансирование между стратегической автономией и притяжением американского лагеря; для России — противостояние с Вашингтоном, где США одновременно давят санкциями и вынужденно делают исключения из‑за нефти и энергетики.

Эти истории переплетаются. Из Претории, Нью-Дели и Москвы Вашингтон видится уже не «лидером либерального порядка», а нервным, внутренне расколотым центром силы, который всё чаще экспортирует вовне собственные кризисы, а не стабильность. Но каждая из трёх стран читает этот сюжет сквозь свои интересы и свои травмы — от апартеида до незавершённого деколонизационного опыта и постсоветского краха.

Первый и самый тревожный фон — война США и Израиля против Ирана, начатая 28 февраля 2026 года. Для южноафриканских и индийских комментаторов это не абстрактный конфликт где‑то в Персидском заливе, а удар по цене топлива, инфляции, бюджетам и социальному миру у себя дома. Французская колонка в Le Monde точно сформулировала глобальное ощущение: война «ограничена тремя странами, но список косвенных жертв растёт», блокада Ормузского пролива Ираном и ответная морская блокада США разгоняют цены на нефть и раскачивают рост по всему миру, от Африки до Латинской Америки.(lemonde.fr) В Южной Африке эти макроэкономические тренды накладываются на уже болезненные отношения с Вашингтоном: парламентские аналитики прямо связывают нестабильность в Латинской Америке и Африке с «политикой администрации США», вспоминая даже недавнее «похищение» президента Венесуэлы как символ нового безнаказанного интервенционизма.(parliament.gov.za)

Индийские издания обсуждают войну с куда большей нервозностью: здесь завязаны и нефть, и диаспора в Персидском заливе, и региональная конкуренция с Пакистаном. Правая опинион-платформа OpIndia описывает позицию Нью-Дели как «самый рискованный дипломатический канат за всю новейшую историю Индии»: страна с древними цивилизационными связями с Ираном и современным стратегическим партнёрством с США и Израилем вынуждена одновременно удерживать проход танкеров через Ормуз, не порвать с Вашингтоном и не оттолкнуть Тегеран.(opindia.com) Профильные think tank’и, такие как шведский Institute for Security and Development Policy, констатируют, что стратегия даёт тактические дивиденды: Иран пускает индийские суда через Ормуз, а США дают 30‑дневную «индийскую поблажку» на закупку российской нефти.(isdp.eu) Но цена — эрозия моральной позиции: индийские левые обвиняют правительство в «полном соучастии» в агрессивной войне США и Израиля против Ирана, подчёркивая, что официальные заявления Нью-Дели тщательно избегают даже упоминания Вашингтона и Тель‑Авива.(wsws.org)

Суверенная гордость Индии дополнительно задетa тем, что посредническую роль между Вашингтоном и Тегераном в регионе сейчас пытается играть Пакистан. В колонке для South China Morning Post отмечается, что Исламабад ловко использует остаточные связи с американскими военными и свою географию, чтобы сделать из себя «переговорную площадку», тогда как в Нью-Дели это воспринимают как болезненный символ того, что США не видят в Индии естественного миротворца.(scmp.com) Индийский дискурс о США здесь переполнен двойственностью: с одной стороны, признание, что без Америки Индия не удержит баланс против Китая; с другой — глубокое раздражение тем, что Вашингтон по‑прежнему смотрит на Южную Азию сквозь призму своих тактических нужд.

Российская картина войны в Иране — совсем иная. В российских медиа США и Израиль описываются как инициаторы хаоса, но одновременно — как страна, вынужденная считаться с российским энергетическим весом. Главной новостью апреля стала публикация Минфина США, где под давлением реальности Вашингтон временно выводит из‑под санкций российскую нефть, разрешая сделки по сырью и нефтепродуктам, загруженным на танкеры до 17 апреля, с возможностью экспорта до 16 мая.(ru.themoscowtimes.com) Экономисты, цитируемые Lenta.ru, объясняют это просто: в условиях войны нефть из Персидского залива под угрозой, а единственный крупный поставщик, который может нарастить экспорт без зависимости от Ормуза, — Россия.(lenta.ru) Для российской аудитории это подаётся как подтверждение: США могут объявлять Москву «угрозой» в новой стратегии нацобороны, но в критический момент сами ломают собственный санкционный режим.(meduza.io)

Второй сквозной сюжет — экономический национализм и тарифная война Вашингтона против остального мира, в том числе против партнёров, формально считающихся «друзьями». Это особенно остро чувствуется в Индии и Южной Африке. В индийской дискуссии именно торговая политика США подрывает образ Америки как предсказуемого стратегического партнёра. «Америка прежде всего» в исполнении администрации Трампа‑II уже вылилась в повышение базовых импортных пошлин с 10 до 15 процентов для всех стран,(ru.wikipedia.org) отдельные тарифные кампании против Китая и ЕС и, самое болезненное для Нью-Дели, — серию ударов по индийскому экспорту. Летом 2025 года Белый дом объявил о 25‑процентном тарифе «на все товары из Индии», объяснив это высокими индийскими пошлинами, торговыми барьерами и сотрудничеством Нью-Дели с Москвой. Украинское и российское издания цитировали тогда характерную формулировку Трампа: «Индия будет платить пошлину в 25 процентов, а также штраф за вышеуказанные действия».(lenta.ru)

К осени 2025‑го, по данным Euronews, тарифы фактически выросли до 50 процентов для ряда индийских товаров, что индийские эксперты оценили как «стратегический удар», грозящий обнулить многолетнее присутствие индийского экспорта в США и привести к волне безработицы в ориентированных на экспорт регионах. Бывший торговый чиновник Аджай Шривастава предупреждал, что новая тарифная реальность может вытеснить Индию из ключевых цепочек добавленной стоимости.(ru.euronews.com) На этом фоне комментарии в журналах вроде The Diplomat задаются вопросом: остаётся ли у Индии вообще «стратегическая автономия», если экономика всё плотнее вплетается в западную финансово‑технологическую архитектуру, а политическое пространство сужается между страхом перед Китаем и неустойчивым партнёрством с США.(thediplomat.com)

В Южной Африке торговый сюжет выглядит иначе, но эмоциональная матрица схожа. Здесь главным нервом стали судьба участия страны в инициативе AGOA и ограничения на доступ к американскому рынку. Комментируя объявленное в феврале продление льгот по Африканскому закону о росте и возможное исключение ЮАР, экономисты в южноафриканских медиа называли это «краткой, но хрупкой передышкой» на фоне нарастающих политических трений между Преторией и Вашингтоном.(investing.com) В аналитической записке парламентского бюджетного офиса ЮАР сближение администрации Трампа‑II с жёстким протекционизмом описывается как фактор, «усугубляющий падение доверия к международным институтам и нормам», и прямо связывается с усилиями Афросоюза искать альтернативных партнёров и реформировать глобальное управление.(parliament.gov.za)

При этом в южноафриканском медиапространстве звучат и более прагматичные голоса. На портале The Common Sense автор, описывая обсуждение американской политики на недавнем Делфийском экономическом форуме, констатировал, что Европа, зацикленная на собственном конфликте с США, «недооценивает возможности, которые хаос Трампа открывает для Африки».(thecommonsense.co.za) Логика проста: если Вашингтон ломает старые правила мировой торговли, африканские страны могут попытаться выбить для себя новые, более выгодные договорённости, в том числе на фоне подготовки США к председательству в G20 в 2026 году. Африканские think tank’и вроде Institute for Security Studies и Pan African Visions внимательно анализируют «тихий» договор США – Афросоюз о перестройке инвестиционного режима и инфраструктурных проектов, видя в нём шанс закрепить за собой больше субъектности, пока Вашингтон вынужден конкурировать за доступ к критическим минералам.(panafricanvisions.com)

Россия в этот же сюжет вписывает себя иначе: здесь тарифный национализм США воспринимается скорее как подтверждение того, о чём российские элиты говорили давно — о гибели ВТО‑логики и «либерального порядка». Российские энциклопедические публикации о внешней политике США уже фиксируют решение администрации выйти из десятков международных организаций в январе 2026 года как кульминацию этой тенденции. Там же напоминают о «двойных стандартах» Вашингтона: с одной стороны, призывы к «порядку, основанному на правилах», с другой — стопроцентные заградительные тарифы и угрозы санкциями Международному уголовному суду за попытку привлечь к ответственности израильское руководство.(ru.wikipedia.org) На этом фоне расширение американских тарифов против Индии и ЕС в российском дискурсе становится лишним аргументом: США не различают друзей и противников, когда речь идёт о краткосрочной выгоде.

Третий важный набор сюжетов — региональные конфигурации. В Южной Африке в апреле–мае одновременно разворачиваются две истории: публичный дипломатический конфликт вокруг решения США приравнять часть белых африканеров к беженцам, утверждая, что они подвергаются «государственной расовой дискриминации»,(csmonitor.com) и, с другой стороны, попытка Госдепа во главе с Марко Рубио протянуть Претории «оливковую ветвь». В колонке южноафриканской газеты The Citizen аналитики приветствуют его выступление по случаю Дня свободы ЮАР как «окно возможностей» для перезапуска отношений, подчёркивая, что ещё месяц назад министру финансов ЮАР отказали в аккредитации на встречу G20 в США — унижение, болезненно воспринятое в Претории.(citizen.co.za) Та же газета отмечает, что в южноафриканской элите растёт скепсис: после стольких публичных щелчков по носу доверять внезапным примирительным жестам из Вашингтона сложно.

В Индии ключевой контекст — спор о том, куда реально дрейфует индийская внешняя политика: к жёсткой привязке к США или к возобновлённой ставке на «многовекторность». В аналитических журналах подчёркивается, что война в Иране лишь обнажила накопившееся за годы раздражение: действия Трампа в 2025 году — от угроз тотальными тарифами до пренебрежительных высказываний об Индии и сомнений в её позициях по Кашмиру — «подкосили веру» в особое влияние Моди в Вашингтоне и породили устойчивую анти‑трамповскую волну в индийском обществе.(thediplomat.com) Внутри страны этот спор пролегает вдоль старого разлома между сторонниками неформального альянса с США и теми, кто видит будущее Индии в балансе между Вашингтоном, Москвой, Пекином и региональными игроками.

Российский контекст окрашен в более жёсткие тона. В Москве пристально читают новую Стратегию национальной обороны США, в которой Россия понижена в статусе с «главной угрозы» до «контролируемой угрозы» для восточных членов НАТО.(meduza.io) Российские аналитики видят в этом двойной сигнал: с одной стороны, США явно смещают приоритет на сдерживание Китая, с другой — демонстрируют, что готовы переложить основную ответственность за оборону Европы на европейских союзников, сами же сосредоточившись на сохранении военного и коммерческого доступа к ключевым маршрутам — от Панамского канала до «Американского залива». В такой картине мира российские комментаторы подают временное снятие санкций с нефти как доказательство того, что за разговорами о ценностях и союзничестве всегда стоит хладный расчёт контроля над ресурсами и морскими артериями.

Наконец, у всех трёх стран есть своё отношение к тому, как Америка обращается с глобальными институтами. Для африканских наблюдателей требование США к ООН ввести «быстрые победы» и дополнительные условия для выплаты взносов — всего лишь очередное напоминание, что Вашингтон использует международные организации как инструмент давления, а не как площадку равноправной архитектуры.(devex.com) В Индии это усиливает давнее ощущение, что реформы Совбеза ООН и других структур буксуют именно потому, что «старая» сверхдержава не готова делиться властью. В России разворот США к изоляционизму и выход из десятков организаций воспринимается почти с мрачным удовлетворением: мир, где Вашингтон сам разрушает созданные им институты, кажется более хаотичным, но и предоставляет больше пространства для манёвра тем, кто готов играть на противоречиях.

Если попытаться свести эти рассыпанные по трём странам голоса к нескольким общим мотивам, получится довольно цельный портрет нынешнего отношения к США. Во‑первых, вера в американское «моральное лидерство» сильно размыта: война в Иране, тарифные войны и выборочные исключения из санкций воспринимаются как политика чистого интереса, иногда — как политика хаоса. Во‑вторых, почти все признают, что от США по‑прежнему многое зависит — от нефтяных цен и доллара до безопасности морских коммуникаций и исхода конкуренции с Китаем. Но эта зависимость всё чаще окрашена в тревогу, а иногда — в скрытую или открытую злость. В‑третьих, и в Претории, и в Нью-Дели, и в Москве всё громче звучит мысль: если Вашингтон играет жёстко и непредсказуемо, значит, нужно наращивать собственную субъектность — будь то через новые африканские инвестиционные режимы, индийскую стратегическую автономию или российские обходные маршруты санкций.

Американским читателям этих дискуссий важно понять: почти нигде речь не идёт о простой антипатии к США как таковым. Южноафриканские колумнисты по‑прежнему видят в Америке источник инвестиций и технологий, индийские — незаменимого противовеса Китаю, российские — значимую, а порой и незаменимую часть мировой энергетики и финансов. Но в глазах многих в ЮАР, Индии и России новая американская эпоха — это не эпоха «лидера свободного мира», а время крупного, нервного игрока, который сам ломает доску, на которой собирается выиграть партию. И именно поэтому за пределами Запада сейчас с такой настойчивостью ищут свои, альтернативные ходы.

❮ ❯

«Америка, которая меняется»: как в ЮАР, Австралии и Франции смотрят на нынешние США

В начале мая 2026‑го разговор о США за пределами страны звучит уже совсем не так, как десять лет назад. В южноафриканской, австралийской и французской прессе Америка по‑прежнему остаётся центральным актором мировой политики, но всё чаще – источником неопределённости, риска и необходимости «перестроиться», а не безусловным ориентиром. Через призму войны с Ираном, новой внешней политики Дональда Трампа, торговых конфликтов и символических жестов вроде недавней речи короля Чарльза III в Конгрессе, три разные общества пытаются ответить на один и тот же вопрос: что делать с Соединёнными Штатами, которые больше не гарантируют привычный порядок, но всё ещё во многом его определяют.

Острее всего это чувствуется на примере войны США и Израиля с Ираном. Для Австралии это прежде всего испытание старого союзнического рефлекса: страна вовлекается в конфликт, к которому общество относится с растущим скепсисом. Для ЮАР война – подтверждение давнего тезиса о «односторонности» Вашингтона и безразличии к международному праву, усиливающее тягу к глобальному Югу и БРИКС. Во Франции же и более широко в Европе она вписывается в картину «этапного конца американской однополярности» и поиска собственного геополитического языка вне логики блоков. На этом фоне к торговым спорам, оборонным соглашениям и правам человека добавляются новые эмоциональные пласты – усталость, недоверие к американской компетентности и одновременно страх перед миром без американского «якоря».

Самым объединяющим сюжетом стала военная и дипломатическая линия Вашингтона. В Австралии здесь сошлось сразу несколько нервов: Иранская война, альянс AUKUS и новая Национальная оборонная стратегия 2026 года. Премьер‑министр Энтони Албаниз в интервью ABC прямо сказал, что Соединённые Штаты при Трампе «играют иную роль» в мире, и это заставляет Австралию и союзников «адаптироваться к неожиданным конфликтам»; он же подчеркнул, что страна больше не находится «в моногамных отношениях» с США, а «выходит на свидания в собственном регионе», имея в виду активизацию в Азии и Тихом океане и укрепление связей с Индией и странами АСЕАН. Эти слова прозвучали как мягкая, но чёткая попытка обозначить дистанцию с Вашингтоном, не ломая формального союза, и сразу стали объектом активных комментариев в аналитике по внешней политике.

Параллельно эксперты и бывшие дипломаты в Канберре спорят, не превращается ли AUKUS в «368‑миллиардную сдачу» Австралии – так назвал соглашение колумнист и преподаватель международных отношений Биной Кампмарк в материале для Independent Australia, утверждая, что от закупки подлодок выиграет прежде всего военно‑промышленный комплекс США, а не реальная безопасность австралийцев, и что новые лодки будут фактически встроены в оперативный контур ВМС США, оставляя Канберру «младшим партнёром по умолчанию». В другом ключе, но с тем же нервом, аналитики Nautilus Institute подчёркивают, что вовлечение Австралии в американские ядерные планы ставит перед правительством всё более сложную задачу – как объяснять обществу подчинённую роль в альянсе и при этом говорить о суверенной политике.

Часть австралийских комментаторов, связанных с оборонным сообществом, наоборот, видит в последней Национальной оборонной стратегии 2026 года не усиление зависимости, а возможность для «совместного перестроения» оборонно‑промышленной базы и усиления собственной индустриальной самостоятельности. В изданиях наподобие The Strategist подчёркивается, что новый документ смещает акцент с абстрактной «глобальной роли» Австралии на конкретную задачу – стратегию «отрицания доступа» в собственном регионе, опирающуюся на три столпа: альянс с США, американское военное присутствие в Индо‑Тихоокеанском регионе и собственную способность блокировать недружественные силы в ближнем окружении. Этот лагерь убеждён, что, углубляя связку с США, Австралия параллельно усиливает и свою переговорную позицию в Вашингтоне.

Во Франции военная линия США рассматривается сквозь европейскую оптику: не столько как вопрос двустороннего союза, сколько как симптом более широкой трансформации западной системы безопасности. В аналитических материалах, на которые ссылаются французские и франкоязычные авторы, проводится мысль о том, что «тёмная эра американского одностороннего милитаризма» под Трампом может подталкивать другие западные страны к поиску новых конфигураций и «выходу из‑под американского зонтика безопасности», пусть и без резкого разрыва. В этой логике фигура Дональда Трампа – не просто непредсказуемый лидер, а катализатор долгого процесса, в рамках которого Европа на словах отказывается от «закона сильнейшего» и «вассализации» (выражения, к которым регулярно обращался Эмманюэль Макрон в выступлениях о стратегической автономии), но на деле продолжает опираться на американский оборонный каркас.

Южная Африка смотрит на те же события через призму глобального Юга, деколонизации и исторической памяти. В университетских и экспертных кругах, а также в части англо‑ и франкоязычных южноафриканских медиа, реакция на Иранскую войну и более широкий военный след США соединяется с недавним голосованием в Генассамблее ООН по резолюции о трансатлантической работорговле. Вашингтон, голосовавший против формулировок, подразумевающих юридические репарации, мотивировал это тем, что в момент совершения преступлений они не считались незаконными с точки зрения действовавшего тогда международного права и что не может быть «иерархии» преступлений против человечности. Для южноафриканских авторов такие аргументы становятся продолжением старой линии: Америка, признавая моральную ответственность, последовательно блокирует любые механизмы конкретного возмещения ущерба и опасается создать прецедент, который может быть использован и другими группами жертв. Это вписывается в популярный в ЮАР дискурс о «асимметричном праве», где глобальный Север диктует условия признания и извинения, но сам избегает юридической ответственности.

Торговая и экономическая политика США стала ещё одним общим нервом, но в каждой из трёх стран он звучит по‑своему. В ЮАР к традиционной теме доступа к американскому рынку через программу AGOA добавился резкий конфликт 2025–2026 годов: Соединённые Штаты ввели до 30 % импортных пошлин на южноафриканскую продукцию, ссылаясь на «рецирпочные меры» и соображения национальной безопасности. В аналитических записках и колонках, посвящённых этой теме, южноафриканские чиновники и эксперты подсчитывают потери – от снижения ВВП до десятков тысяч рабочих мест в автопроме и сельском хозяйстве – и рассматривают решение Вашингтона как часть более широкой тенденции: отказываться от роли «открытого» рынка ради инструментальной, транзакционной торговли, где политическая лояльность становится таким же активом, как конкурентоспособность продукции. На этом фоне разговоры о диверсификации партнёров в пользу Китая, Индии и стран Персидского залива звучат не как идеологический выбор, а как вынужденная страховка от американской непредсказуемости.

В Австралии же экономический блок вокруг США раскалывает экспертное сообщество. С одной стороны, сохраняется представление об Америке как о ключевом инвесторе и технологическом партнёре, особенно в оборонной и высокотехнологичной сферах. С другой – решения Белого дома по тарифам, принятым в 2025 году и частично отменённым лишь после решения Верховного суда США в феврале 2026‑го, стали сигналом, что даже ближайшие союзники не защищены от «твиттерной» торговой политики президента. Экономисты в профессиональных изданиях разбирают, как временные 10‑процентные тарифы на австралийские товары отразились на экспорте и что за ними стоит: попытка добиться уступок по доступу американских фармкомпаний к австралийскому рынку, критикуемому в Вашингтоне за жёсткое регулирование цен в рамках национальной схемы возмещения стоимости лекарств. Этот спор показывает, что в глазах многих австралийцев США сегодня – союзник по безопасности, но жёсткий конкурент в экономике, не готовый делать поблажки даже тем, кто поддерживает его в военных кампаниях.

Французский разговор об экономическом измерении Америки завязан на другую линию – на поиски выхода из зависимости от доллара и от американской регуляторной мощи. В аналитических журналах, посвящённых будущему мировой экономики, всё настойчивее звучит тема «дедолларизации» как не одномоментного, но долгосрочного тренда, в котором активно участвуют и европейские, и глобально‑южные акторы. При этом сама Америка описывается как страна, которая, с одной стороны, выигрывает от статуса доллара и экстерриториальности своих законов, а с другой – рискует злоупотреблением санкционными инструментами подтолкнуть партнёров к ускорению альтернативных платёжных систем и валютных союзов. Для французской аудитории это продолжение дискуссии о стратегической автономии: не только в военной, но и в финансовой сфере.

Особого внимания в мае 2026‑го удостоилась символическая сцена: визит короля Чарльза III в США и его речь в Конгрессе. В англоязычной и франкоязычной прессе этот эпизод зачастую использовался как повод поговорить не столько о британской монархии, сколько о состоянии трансатлантического мира. Один из высокопоставленных сотрудников Букингемского дворца, комментируя поездку, назвал её «риском и вызовом, но также возможностью», которой король «воспользовался в полной мере», подчёркивая попытку смягчить натянутые отношения между Лондоном и Вашингтоном и напомнить о общих ценностях – от НАТО и защиты Украины до климатической повестки. В Австралии, где глава государства формально остаётся британским монархом, местные обозреватели отметили «сияющую рецензию» Албанизе на выступление Чарльза – ещё один пример того, как Канберра старается выстраивать сложный треугольник «США – Британия – региональный Азии‑Тихий океан», не отказываясь от ни одного из направлений, но и не желая быть придатком к англосаксонскому ядру.

Во Франции восприятие этой речи было более ироничным и сдержанным. В либеральных и леволиберальных изданиях визит короля рассматривали как «ритуал, призванный подлатать флаг западного единства», но с оговоркой, что реальная линия разлома проходит уже не между Лондоном и Вашингтоном, а между коллективным Западом и растущим миром вне его. Однако даже скептики признавали: тот факт, что британский монарх активно выступает в защиту климата и многополярного сотрудничества именно в американском Конгрессе, говорит о том, что пространство для ценностного диалога с США всё ещё существует – даже при Трампе.

Наконец, на стыке внутренних и внешних измерений США лежит ещё одна тема, регулярно всплывающая во французском и южноафриканском дискурсе: американские протесты и борьба за права меньшинств. Во Франции хроника массовых демонстраций движения No Kings против политики Трампа – с десятками миллионов участников – трактуется как подтверждение того, что сами американцы активно сопротивляются авторитарным и неолиберальным тенденциям, а значит, «Америка не сводится к своему президенту». В комментариях в социальных сетях и на форумах, популярных у французской аудитории, именно эта линия – отделять общество от государства – становится способом снять напряжение: можно критиковать внешнюю политику США, не демонизируя при этом американцев как таковых.

В Южной Африке внутренние американские конфликты по вопросам расовой справедливости и исторической памяти переплетаются с собственным опытом постапартеида. Обсуждение американских дебатов о репарациях за рабство и полицейском насилии часто сопровождается сравнением с Комиссией правды и примирения в ЮАР: одни считают, что США нужны «свои Хью Десмонды Туту», другие – что без материальных компенсаций и пересмотра институциональной архитектуры все символические шаги не более чем жесты. На этом фоне любые решения Вашингтона в международных делах, касающиеся прав человека, воспринимаются через призму «двойных стандартов»: как страна, не справившаяся до конца с собственной историей, может претендовать на роль главного судьи?

Поразительно, но во всех трёх странах – при всех различиях опыта и интересов – повторяется одна и та же мысль: США остаются незаменимыми, но всё менее надёжными. В Канберре это формулируют в языке стратегических доктрин и бюджетов, в Претории – в категориях глобальной справедливости и экономического суверенитета, в Париже – в словаре «автономии» и «балансировки блоков». На одном полюсе – признание, что без американской военной, технологической и финансовой мощи старый миропорядок рушится ускоренными темпами; на другом – понимание, что сохранение прежней зависимости чревато для каждого из этих обществ слишком высокой ценой.

Между этими полюсами рождаются более тонкие, подчас неожиданные локальные взгляды. Австралийский дискурс учит видеть даже в теснейшем союзе пространство для манёвра; южноафриканский – напоминает, что вопросы памяти и репараций вовсе не периферия, а часть большой геополитики; французский – демонстрирует, как культурный и интеллектуальный скепсис по отношению к «американскому веку» уживается с прагматизмом в сфере безопасности. Вместе они складываются в портрет мира, в котором говорить о США можно уже только во множественном числе: не об одной Америке, а о множестве образов Америки, с которыми другие страны пытаются научиться жить в эпоху нестабильности.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку: Ормузский узел, нефть и «новый изоляционизм» США глазами России, Саудовской...

В начале мая 2026 года образ США в зарубежной прессе вновь собран словно из осколков: военная блокада Ирана и игра вокруг Ормузского пролива, временные послабления по санкциям против российской нефти, попытки Вашингтона собрать коалицию союзников и одновременно угрожать им пошлинами, а на этом фоне — растущая усталость от американского давления и сомнения в эффективности силы. Россия, Саудовская Аравия и Австралия смотрят на одни и те же шаги США, но видят совершенно разные вещи: для Москвы это прежде всего комбинация геополитики и контроля над сырьевыми потоками, для Эр-Рияда — риск расползания войны в собственный двор и испытание на прочность стратегического союза с Вашингтоном, а для Канберры — вопрос, где проходит граница между союзнической солидарностью и втягиванием в чужую авантюру.

Крупнейшая общая тема, которая проходит через все три информационные экосистемы, — война США и Израиля с Ираном и морская блокада Ормузского пролива. Российские комментаторы видят в действиях Вашингтона попытку силового передела энергетической карты мира и инструмент давления сразу на несколько конкурентов. Саудовские медиа и политики обсуждают прежде всего безопасность собственных портов и риски ответных ударов Ирана, открыто предупреждая США о недопустимости «удушения» пролива. Австралийские аналитики анализируют, как война и американская блокада отражаются на глобальных маршрутах поставок и ценах для импортеров в Азиатско‑Тихоокеанском регионе, а также на дилеммах австралийской внешней политики, привыкшей опираться на США, но критически зависящей от азиатских рынков.

Военная и экономическая линия взаимно переплетаются. В России пристально считывают каждый жест Вашингтона в отношении санкций: когда США неожиданно разрешают до 16 мая продажу и перевозку ранее отгруженной российской нефти и нефтепродуктов, это воспринимается как вынужденное признание зависимости США и их союзников от реальных потоков сырья, пока Ормуз перекрыт. Российский экономист Тим Бессент в комментарии для НСН подчеркивает, что речь идет не о «доброте» Вашингтона, а о циничном расчете: пока пролив закрыт, американской финансовой системе выгодно не обрушить рынок нефти и не допустить скачка цен, а после его открытия льготы тут же исчезнут, как только ослабнет дефицит на рынке. Он напоминает, что продление исключений по российской нефти уже объявлено «разовым» и в Вашингтоне исключают новое продление. В российской повестке отказываются видеть в этом жест «гуманизма», но читают американский прагматизм и временную, ситуативную зависимость от тех, кого Вашингтон сам же объявил под санкциями. (nsn.fm)

Эту же линию развивает аналитик Фонда национальной энергетической безопасности Игорь Юшков в материале EADaily «Американцам нужна российская нефть, пока закрыт Ормуз: для США есть плюсы и минусы». По его словам, само наличие генеральной лицензии Минфина США, разрешающей сделки с уже отгруженной российской нефтью, — прямое свидетельство того, что Белый дом не верит в скорое открытие Ормуза и не готов мириться с дефицитом на рынке. Юшков предполагает, что как только пролив будет открыт, продлевать лицензии перестанут: тогда избыточное предложение нефти само опустит цены, и Вашингтон вернется к жесткой линии санкций. Ему вторит мысль: часть российской нефти держали в танкерах не из‑за политики, а из‑за расчета владельцев дождаться более высоких цен, и американские «послабления» лишь встроились в этот цикл. В российском дискурсе шаги США трактуются как тактический, а не идеологический разворот, лишний раз подчеркивая, что санкционная риторика легко сгибается под давлением рынка. (eadaily.com)

Одновременно с экономическим блоком российские СМИ и эксперты обсуждают саму стратегию блокады. На федеральных телеканалах звучит голос сенатора Алексея Пушкова, бывшего председателя комитета Госдумы по международным делам, который в эфире «России 1» объясняет, почему, по его мнению, морская блокада со стороны США «вряд ли будет тотальной». В комментарии, пересказанном порталом «Вести.ru», Пушков подчеркивает, что администрация Дональда Трампа не заинтересована в резком росте цен на нефть: «это означало бы идти к 150–200 долл. за баррель в точности по иранскому сценарию, чего Вашингтон не захочет допустить». В другом выступлении он констатирует, что заявленные цели войны США против Ирана не достигнуты. Российская аудитория получает картину «ограниченной войны», где Вашингтон, по версии комментаторов, вынужден зажимать собственную военную машину в рамки энергетических и политических рисков. (vesti.ru)

Часть российских экспертов идет еще дальше и читает в действиях США не только попытку «сломать» Иран, но и выстроить новый ресурсный порядок. Русская служба The Moscow Times публикует текст, полемизирующий с известным нефтегазовым аналитиком Михаилом Крутихиным: автор предлагает смотреть на войну не через геополитическую оптику, а через призму материальных интересов США. В этом прочтении и удары по Ирану, и оживление идеи контроля над Гренландией, и курс на усиление влияния в Арктике выглядят звеньями одной цепи — стремления Вашингтона взять под контроль ключевые территории, богатые сырьем, и транспортные артерии будущего. Не случайно, отмечает автор, администрация Трампа временно смягчила режим в отношении российской и даже иранской нефти, застрявшей в танкерах, разрешив отдельные сделки ради стабилизации цен. Для российской аудитории это выстраивается в образ США как «империи транзита и ресурсов», у которой идеологические лозунги в любой момент отступают перед логикой контроля над потоками. (ru.themoscowtimes.com)

Другой крупный тематический блок в российском дискурсе — роль США как фактического детонатора общеевропейского кризиса доверия и усиление их изоляционистских инстинктов. Комментируя решение администрации выйти из десятков международных организаций и повысить импортные пошлины до 15 % для всех стран, российские обозреватели не без злорадства говорят о «новом изоляционизме». В интернете активно цитируют выдержки из аналитических материалов о внешней политике США, где отмечается разворот Вашингтона от многосторонних институтов к односторонним сделкам и «сделкам под давлением». Российские СМИ выводят прямую линию от этого курса к текущим ультиматумам союзникам: по данным Financial Times, Трамп якобы пригрозил европейским партнерам по программе PURL прекратить поставки оружия Украине, если те не присоединятся к операции по разблокированию Ормузского пролива. Украинское издание «Европейская правда», пересказывая эти сюжеты, подчеркивает, что Белый дом использует для давления даже войну в Украине. В российском поле это подается как подтверждение старой мантры: в системе координат США все союзы — инструмент, а не ценность. (eurointegration.com.ua)

Если Россия смотрит на Вашингтон через призму Великой игры за нефть и институты, то Саудовская Аравия — через призму собственной уязвимости и сложного баланса между союзом с США и необходимостью жить по соседству с Ираном. В арабской и региональной прессе много внимания привлек недавний призыв Эр‑Рияда к США отказаться от «удушающей» блокады Ормузского пролива. Украинский сайт Korrespondent, ссылаясь на ближневосточные источники, передал позицию саудовских властей: они предупреждают, что если Америка пойдет на длительное перекрытие Ормуза, Тегеран может ответить перекрытием Баб‑эль‑Мандебского пролива — критически важного маршрута для экспорта нефти через Красное море. Саудовская сторона, по этим сообщениям, дает понять: слишком жесткая линия Вашингтона угрожает не только Ирану, но и арабским монархиям залива, для которых устойчивость экспортных маршрутов — основа национальной безопасности. (ua.korrespondent.net)

На этом фоне особенно примечательно, как в региональных и российских медиа пересекаются образы Саудовской Аравии в риторике Трампа. В азербайджанском новостном ресурсе Anews пересказывается его недавнее интервью, в котором американский президент, отвечая на вопрос о настрое Эр‑Рияда по поводу продолжения войны с Ираном, заявляет: «Саудовская Аравия сражается и помогает США повсюду… они помогают нам в проливе, они помогают нам повсюду». Такая характеристика, очень выгодная для внутренней аудитории США, в самом регионе воспринимается двояко: с одной стороны, подтверждает статус королевства как ключевого партнера Вашингтона, с другой — усиливает ощущение, что саудовские интересы растворяются в американской стратегии, а не наоборот. Саудовские авторы, пишущие в арабских изданиях, осторожно подчеркивают, что главная цель Эр‑Рияда — не война до победного конца, а «контролируемая деэскалация», позволяющая сохранить королевство в стороне от ударов. (anews.az)

Еще одна линия, которую в регионе обсуждают особенно эмоционально, — прямое увязывание Вашингтоном отношения к Ирану и экономических рычагов в адрес других стран, включая Россию и государства Залива. Русскоязычный ресурс, специализирующийся на экономике и крипторынках, BeInCrypto, пересказывает недавнее заявление Трампа о введении 50‑процентных пошлин на товары из любых стран, поставляющих оружие Ирану — «без исключений и поблажек». В материале это подается как серьезная угроза для России, но в арабской дискуссии тот же мотив звучит как напоминание всем региональным игрокам: экономическая дубинка США может быть обращена против любого, кто выйдет за рамки навязанного им порядка. Для саудовских элит, которые сами зависят от торговли с США и ЕС, это сигнал, усиливающий желание лавировать, а не вступать в открытую конфронтацию с Ираном по американскому сценарию. (ru.beincrypto.com)

Если взглянуть из Австралии, акценты смещаются. Для Канберры Ормузский кризис и война США с Ираном — прежде всего вопрос о том, насколько глубоко Австралия должна быть вовлечена в стратегию Вашингтона в Индо‑Тихоокеанском регионе и за его пределами. Австралийская пресса, комментируя усиление американского военного присутствия в Персидском заливе и развертывание авианосной ударной группы у берегов Ирана, проводит параллели с растущим присутствием США в Южно‑Китайском море. Аналитики предупреждают: если Вашингтон одновременно обостряет отношения с Пекином и Тегераном, нагрузка на союзную систему возрастает, и Австралии все чаще придется выбирать, какие операции поддерживать, а где сохранять дистанцию. При этом Австралия выступает в роли «тылового игрока» войны: ее экономика зависит от стабильных морских маршрутов через Индийский океан и от цен на сырье, так что любой сбой в Ормузе неминуемо бьет по стоимости импорта и экспортным рынкам.

Австралийские комментаторы, публикующиеся в местных деловых изданиях, отмечают, что подрыв доверия к США в Европе и на Ближнем Востоке — фактор, который Канберра не может игнорировать. Если американское руководство шантажирует европейских союзников военной помощью Украине ради участия в операции по разблокированию Ормуза, задаются вопросом австралийские эксперты, что помешает завтра использовать аналогичный шантаж в Азии, увязывая, скажем, поддержку Тайваня с австралийским участием в очередной «коалиции желающих»? Эта перспектива превращает США в фигуру не столько «лидера свободного мира», сколько в тяжеловесного партнера, к чьим инициативам надо относиться с возрастающей осторожностью.

Разворот к такой критической оптике особенно заметен на фоне внутреннего восприятия Трампа в самой Америке. Исследование Pew Research Center фиксирует: американцы в 2026 году значительно меньше доверяют его решениям по войне с Россией и Украине, при этом поляризация по вопросу о России как враге или конкуренте сохраняется, но республиканцы и демократы немного сближаются во взглядах. Для зарубежных аналитиков, включая российских и австралийских, это сигнал: внешняя политика США в ближайшие годы останется непредсказуемой, поскольку внутри страны нет прочного консенсуса ни по поводу приоритетов, ни по поводу способов их достижения. (pewresearch.org)

На этом фоне стоит обратить внимание на редкие, но показательные «голоса разочарования» в самих США, которые подхватывают иностранные издания. Российский портал «Капитал страны» цитирует американских комментаторов, задающихся вопросом: почему Россия и Китай, обладающие рычагами влияния на Иран, внешне ведут себя пассивно? В комментариях под интервью, пересказанном из американских источников, пользователи отмечают, что никто не знает реальных договоренностей между Москвой, Пекином и Тегераном, и если помощь и оказывается, она не будет афишироваться. Для российской аудитории это звучит как косвенное признание: даже внутри США растет ощущение, что Вашингтон теряет контроль над архитектурой глобального влияния, а его противники и «условные партнеры» научились играть в более долгие и непрозрачные игры. (kapital-rus.ru)

Любопытный штрих — реакция на новые, более агрессивные высказывания Трампа о России. Интерфакс цитирует его слова о том, что Россия «боится США и армию, которую он построил», а европейские страны якобы не вызывают у Москвы страха. В российской прессе это подается иронично: комментаторы отмечают, что такая риторика рассчитана на внутренний политический эффект в США, но мало что меняет в реальном балансе сил. Для Саудовской Аравии и Австралии подобные заявления — напоминание, что нынешняя администрация в Вашингтоне мыслит военными категориями силы и страха, а не долгосрочного доверия; следовательно, и к себе она относится как к объекту, который либо «боится», либо «должен бояться», если не следует американской линии. (interfax.ru)

Наконец, особое место в зарубежной дискуссии занимает линия «шоу против дипломатии». Либеральное русскоязычное издание Meduza в большом интервью с бывшим российским дипломатом Борисом Бондаревым, участвовавшим в работе МИД РФ, разбирает переговоры США и Ирана в Исламабаде. Комментируя визит вице‑президента США Джей Ди Вэнса на переговоры с иранской и пакистанской сторонами и параллельные заявления о сохранении блокады, Бондарев замечает: «Шоу и дипломатия — это противоположные вещи». Он указывает на очевидный парадокс: Вашингтон публично говорит о перемирии и готовности к компромиссу, но продолжает морскую блокаду, ожидая капитуляции Тегерана. Для российской аудитории это укладывается в давний нарратив о США как о державе, которая ведет «дипломатию через давление», а для читателей на Ближнем Востоке — в образ партнера, чьи обещания нужно постоянно проверять на предмет реальных действий. (meduza.io)

Если подвести итог, то общий знаменатель в реакциях России, Саудовской Аравии и Австралии на нынешнюю политику США состоит не в отношении к самой Америке как таковой, а к способу, которым Вашингтон пытается решать кризисы. Для Москвы главная претензия — инструментализация войны и санкций ради контроля над рынками и артериями поставок. Для Эр‑Рияда — игнорирование сложной региональной экологии безопасности в пользу силовых шагов, которые делают залив не просто зоной риска, а полем для серии жестких ответов Ирана. Для Канберры — опасность, что стратегия США, одновременно обостряющая конфликты в Европе, на Ближнем Востоке и в Индо‑Тихоокеанском регионе, окажется непосильной даже для такой сверхдержавы и автоматически втянет союзников в конфигурации, к которым они не готовы.

Самое любопытное, что в этих разных оптиках слышатся схожие темы: недоверие к американским обещаниям, усталость от санкционного и военного давления как универсального инструмента и осознание того, что мир уже не готов безоговорочно следовать за Вашингтоном, когда цена — собственная безопасность или экономическая стабильность. В этом смысле нынешний кризис вокруг Ормузского пролива и войны США с Ираном стал лакмусовой бумагой: он показал, насколько изменился разговор о США за пределами самой Америки. Не о том, за или против ли мира Вашингтон в принципе, а о том, какая цена у его лидерства — и готовы ли страны платить ее дальше.

❮ ❯

Америка под прицелом трёх столиц: как Саудовская Аравия, Индия и Россия сейчас смотрят на США

Сегодняшние разговоры о США в Эр‑Рияде, Нью‑Дели и Москве удивительно мало похожи на привычные американскому читателю споры о выборах, внутрипартийной борьбе или рейтингах политиков. Для трёх стран Америка в начале 2026 года — это одновременно источник безопасности и нестабильности, стратегический партнёр и фактор риска, рынок возможностей и символ системного кризиса. В местной прессе и экспертных колонках меньше интересуются нюансами американского электората и гораздо больше — тем, как курс Вашингтона влияет на нефть, войну и мир, внутреннюю устойчивость США и архитектуру мировой власти.

Саудовские комментаторы в последние дни активно обсуждают сразу два, на первый взгляд «желтых», но на деле симптоматичных сюжета из Вашингтона. Первый — уголовное дело против бывшего директора ФБР Джеймса Коми, которого в американских медиа и соцсетях обвинили в завуалированной угрозе Дональду Трампу через числовой «код» в сети. Саудийская «Окаz» увидела в этом не просто курьёз, а показатель того, насколько политическая поляризация и правовая война в США вышли за рамки привычного институционального конфликта: цифровые намёки интерпретируются как «шифр к убийству», а Министерство юстиции оказывается вовлечено в борьбу символов и сигналов, понятных прежде всего внутренней аудитории. (okaz.com.sa) Второй эпизод — планы выпустить к 250‑летию независимости ограниченную серию американских паспортов с крупным портретом и подписью Трампа. В трактовке саудовской газеты это не просто сувенир, а демонстративное сращивание личного бренда политика с государственным символом: «паспорт как визитка лидера», что на Ближнем Востоке неизбежно считывается через собственный опыт персонализации власти. (okaz.com.sa)

Эти частные истории накладываются на давнюю в регионе тему: может ли страна, которая наращивает военное присутствие вовне и терпит потрясения внутри, оставаться надёжным опорным столбом для союзников? В популярной передаче «Из Вашингтона» на арабском «Аль‑Джазиры» обсуждалось, как одновременное усиление конфронтации с Ираном и рост социальных и расовых конфликтов в таких штатах, как Миннесота, ставят под вопрос способность Вашингтона удерживать баланс между лозунгом «Америка прежде всего» и реальностью внутреннего раскола. Авторы программы прямо задают вопрос: не расплачивается ли США за внешнюю демонстрацию силы потерей управляемости внутри, и что это будет значить для стран, традиционно опирающихся на американские гарантии безопасности. (aljazeera.net) Для саудийской аудитории это практический, а не академический интерес: если щит слабеет, нужно ли быстрее диверсифицировать гарантии — через Китай, Россию, региональные форматы?

Индийская дискуссия о США устроена совсем иначе: в Нью‑Дели в центре внимания не столько упадок или триумф Америки, сколько место Индии между Вашингтоном и Москвой и её роль в меняющемся мировом порядке. В аналитических материалах подготовительных центров для конкурсных экзаменов и внешнеполитических think tank’ов США почти всегда фигурируют в одном ряду с Россией, Китаем и ЕС как один из «глобальных центров силы», с которым необходимо выстраивать многоуровневые отношения — от обороны до высоких технологий. (sanskritiias.com) В индийском политическом языке закрепилось понятие «стратегической автономии»: страна принципиально избегает выбора лагеря, стремясь одновременно углублять экономическое и технологическое партнёрство с США и сохранять военно‑техническую связку с Россией. Один из недавних индийских разборов подчёркивает: политика Нью‑Дели — не «взять сторону», а «раздефисировать» отношения, то есть перестать рассматривать связки «Индия—США» и «Индия—Россия» как взаимоисключающие. (drishtiias.com)

В этой логике американская повестка в индийской оптике сильно прагматична. Обсуждаются тарифы, доступ к рынку, переход глобальных цепочек поставок, «декуплинг» Запада с Китаем и возникающие для Индии «окна возможностей» — от полупроводников до зелёной энергетики. Один из аналитических обзоров на хинди, посвящённый промежуточному торговому соглашению между Индией и США, подчёркивает, что снижение тарифов и укрепление энергетического сотрудничества рассматриваются как шаг к перестройке глобальных цепочек с большей устойчивостью и диверсификацией, а не как идеологическое сближение с Вашингтоном. (visionias.in) Даже когда речь заходит о США как о военном партнёре, индийские материалы подчеркивают именно инструментальный характер сотрудничества — совместимость вооружений, обмен разведданными, доступ к технологиям, — но в качестве аксиомы удерживают: стратегические решения принимаются, исходя из индийских интересов, а не американских сценариев.

При этом в общественно‑политическом дискурсе Индии американская гегемония и особенно вмешательства США на Ближнем Востоке и в глобальном Юге нередко критикуются как источник нестабильности. В более радикальных индийских изданиях и агитационных текстах США по‑прежнему фигурируют как «империалистическая держава», чья политика, особенно в отношении войн на Ближнем Востоке, «закладывает основы для третьей мировой войны». (bordernewsmirror.com) Такое двойственное восприятие — партнёр в технологиях и образовании, но одновременно системный фактор риска для мира — хорошо иллюстрирует, почему индийская элита так настойчиво отстаивает многополярность и реформу Совбеза ООН, где США — один из пяти обладателей права вето и, по мнению Нью‑Дели, ключевой препятствующий элемент на пути расширения постоянного состава Совета. (sanskritiias.com)

Российская дискуссия о США строится вокруг других сюжетов. Во‑первых, здесь почти все серьёзные разговоры об Америке сейчас идут через призму войн по периметру постсоветского пространства и «большой конфронтации» России и Запада. Во‑вторых, в медиапространстве заметно увеличилась доля материалов, рассматривающих внутреннюю поляризацию и институциональные кризисы в США как признак долгосрочного упадка. В российских публикациях регулярно цитируют американских и западных авторов, рассуждающих о возможной «дефедерализации» или даже «распаде США» на региональные образования. Так, анализируя работы Патрика Бьюкенена, Стивена Коэна и Пола Старобина, российские авторы подчёркивают, что «предпосылки распада США накапливались десятилетиями» и что усиливающееся централизованное «самодержавие Вашингтона» может спровоцировать поиск модели союзов автономных региональных республик. (ru.wikipedia.org) Для российской аудитории это не просто футурология: такой нарратив контрастирует с западными рассказами о возможной «дезинтеграции России» и используется как зеркальное предупреждение: «имперский центр может треснуть по швам где угодно, а не только в Москве».

Одновременно российские эксперты внимательно отслеживают изменение баланса внутри самого западного лагеря, и США здесь снова оказываются в фокусе как «первый среди союзников». В материале азербайджанского издания «Вести», активно цитируемом в российском сегменте, эксперт по международным отношениям рассуждает о том, как завершившийся государственный визит короля Чарльза III в США с речью в Конгрессе и призывами к консолидации Запада вокруг поддержки Украины оживил споры о реальном влиянии Лондона на Вашингтон. Автор пишет, что, несмотря на статус «младшего партнёра», Британия по‑прежнему располагает влиянием, значительно превосходящим её голые экономические и военные параметры, и фактически формирует часть нарратива американской внешней политики, особенно в постсоветском пространстве. (vesti.az) Для российской аудитории это подтверждение старой мысли: даже если США выглядят как главный актор, за их спиной действуют сложные сети старых союзов, где Лондон и другие европейские столицы встраивают свои интересы в американскую стратегию, а значит, и Москва должна учитывать не только Белый дом, но и целую конфигурацию западных элит.

Любопытно, что и в Саудовской Аравии, и в России, и в Индии внимание к американской внутренней политике почти всегда связано с внешними последствиями. Саудийские комментаторы, анализируя, например, ужесточение политики в отношении мигрантов и усиление силовых практик в США, ставят вопрос: не приведёт ли дегуманизация миграционной повестки к ещё более жёстким режимам депортации и ограничениям для жителей мусульманских стран, в том числе союзных Вашингтону. (aljazeera.net) Российские аналитики, обсуждая раскол между «глобалистами» и «изоляционистами» в Вашингтоне, оценивают, насколько приход более изоляционистских сил реально уменьшил бы вовлечённость США в конфликты на постсоветском пространстве, или же это лишь смена риторики при сохранении институционального давления. Индийские эксперты внимательно следят за тем, как расколы вокруг иммиграции, расовой справедливости и социального неравенства могут влиять на устойчивость американского рынка труда и, следовательно, на возможности индийских специалистов, студентов и ИТ‑компаний.

На этом фоне формируются и уникальные локальные акценты. В саудийской прессе сквозит очевидное восприятие США как страны, где политическая борьба всё больше уходит в символическое и медийное пространство и при этом всё чаще принимает правовую форму. История с «цифровым шифром» в твите Коми, которую «Окаz» преподносит как «международное уголовное дело», показывает, насколько внимательно в королевстве читают сигналы о политизации американской правоохранительной системы. Для государства, где силовой аппарат традиционно является опорой режима, подобная «юридизация политики» в США одновременно выглядит знакомой и тревожной: если в Вашингтоне, где суды и пресса сильны, это превращается в оружие, то где гарантия, что подобные практики не станут глобальным стандартом? (okaz.com.sa)

Индийская перспектива даёт другой неожиданный ракурс: для значительной части индийской политической и экспертной публики США — это прежде всего учебный кейс по конституционализму, федерализму и сравнительной политике. В учебных пособиях и курсах по международным отношениям Соединённые Штаты описываются как один из эталонных примеров федеративного устройства, системы сдержек и противовесов и независимой судебной власти, решения которой имеют приоритет над законами штатов. (vidyauniversitypress.com) Такая «академическая Америка» мирно сосуществует с критикой американской внешней политики: студенты могут разбирать принцип верховенства Конституции США и одновременно обсуждать, как та же страна использует право вето в Совбезе ООН для блокировки решений, не соответствующих её интересам, в том числе по Палестине или реформе самого Совета. (sanskritiias.com)

Российская оптика, напротив, постоянно сравнивает США с собственной страной как две «несостоявшиеся империи», переживающие, по мнению российских авторов, стадии затяжного кризиса. В популярных историко‑политических эссе американские дебаты о федерализме и роли центра переинтерпретируются через российский опыт: одни российские публицисты цитируют американских фольклористов и регионалистов, уверенных, что даже в случае исчезновения прежнего правительства связи между регионами возродятся в форме новых социальных контрактов, другие — подчёркивают, что «плавильный котёл» США держится лишь на финансовом факторе и может дать трещину при серьёзных экономических шоках. (ru.wikipedia.org) В итоге для российской аудитории Америка выступает не только как противник, но и как зеркало собственных страхов: всё, что западные аналитики говорят о потенциальной «балканизации России», здесь зеркалится на США как предостережение: никто не застрахован от центробежных сил.

Если попробовать свести эти разнородные сюжеты в единую картину, то получится примерно следующее. В Саудовской Аравии США сегодня видят как страну, чья внутренняя турбулентность и персонализация власти всё заметнее смещают баланс между институциональными правилами и медийно‑символической борьбой. Для королевства, зависящего от американской военной и технологической поддержки, это повод ускорять поиск альтернатив и усиливать маневрирование между Вашингтоном, Пекином и Москвой. В Индии США остаются важнейшим партнёром, но именно как один из нескольких полюсов: индийская элита стремится максимизировать выгоды от экономического и технологического сближения, не принимая на себя ограничений военного союза и настаивая на реформе тех глобальных институтов, где Вашингтон сохраняет непропорциональное влияние. В России же Америка всё чаще описывается не только как геополитический оппонент, но и как система, чьи внутренние противоречия делают её менее предсказуемой и в некоторой перспективе — менее способной к глобальному лидерству.

Такой сдвиг фокуса — от вопроса «кто победит на выборах в США» к вопросу «как меняется сама способность Америки управлять собой и миром» — и есть главное, что отличает сегодняшние обсуждения США в Эр‑Рияде, Нью‑Дели и Москве от привычного американскому читателю новостного цикла. В этих трёх столицах внимательно всматриваются в трещины американской системы не из любопытства, а из расчёта: от того, куда пойдут эти трещины, зависит, каким будет следующий мировой порядок и какое место в нём займут они сами.

❮ ❯

Как мир отвечает Вашингтону: три страны, три optики и одна тревога

Вокруг США снова сгущается плотное облако зарубежных реакций, но если смотреть не из Вашингтона, а из Нью‑Дели, Претории или Сеула, вырисовывается совсем иной образ Америки. Это не только «мировой лидер» или «демократический маяк», а прежде всего непредсказуемый фактор риска: союзник, который легко превращает партнёров в заложников собственных войн, финансовое супер‑государство, способное одним движением рынков наказать неудобную страну, и политический актор, чьи внутренние метания разрушают доверие к его обещаниям. В индийской, южноафриканской и южнокорейской дискуссиях о США сегодня сходятся три крупные темы: новая война с Ираном и вовлечённость союзников, «оружие долга» и санкций, а также размывание либерального авторитета Америки на фоне её собственной внутренней турбулентности.

Первый крупный нерв — Иранская война 2026 года, начавшаяся 28 февраля ударами США и Израиля. В Индии эта война обсуждается прежде всего не как абстрактный конфликт на Ближнем Востоке, а как проверка суверенитета и статуса самой Индии. Индийские аналитики болезненно переживают эпизод с затоплением иранского фрегата IRIS Dena вскоре после участия корабля в индийском международном военно‑морском обзоре в Вишакхапатнаме: индийский военный эксперт Брахма Челлани назвал действия США «немного предательством» и подчеркнул, что Вашингтон, атаковав корабль, вернувшийся с мероприятия, которое Индия позиционировала как витрину своей безопасности в Индийском океане, «превратил её морской регион в зону войны» и подорвал репутацию Индии как предпочтительного партнёра по безопасности. Об этом он писал в комментарии, широко цитируемом индийской и англоязычной прессой, включая материалы, собранные в статье о потоплении IRIS Dena на английской Википедии, где приведены его формулировки и оценка «treachery» со стороны США. (en.wikipedia.org)

Индийские колонки проводят параллель между этим инцидентом и более широкой картиной: по данным аналитической статьи Карнеги, администрация Трампа во втором сроке уже использовала тарифы и торговое давление против Индии — в том числе 25‑процентные пошлины, введённые за закупки российской нефти и отменённые лишь в феврале 2026 года в рамках новой сделки. Это в индийском дискурсе трактуется не как «нервный эпизод», а как демонстрация готовности Вашингтона применять экономическое принуждение даже против «стратегического партнёра». (carnegieendowment.org)

Индийский разговор о США в связи с войной с Ираном усложняется ещё одним фактором: впервые за долгое время роль регионального посредника перехватила не Индия, а Пакистан. По обзору в англоязычной Википедии о роли Индии в войне с Ираном, именно Исламабад стал площадкой, через которую был согласован двухнедельный режим прекращения огня, и именно Пакистан фигурирует в международной прессе как главный медиатор между Тегераном и Вашингтоном. Сингапурская газета The Straits Times, как передаёт этот обзор, заметила, что в Нью‑Дели «чувствуют жжение» от растущего веса Пакистана как посредника — это воспринимается как удар по претензиям Индии на статус главного южноазиатского игрока. (en.wikipedia.org) В индийских оппозиционных и прогрессивных медиа всё чаще звучит мысль, что внешняя политика Моди «дала сбой», а зависимость от доброй воли Вашингтона ограничивает манёвры страны: колонка в Foreign Policy in Focus прямо говорит о «капитуляции» внешней политики Индии и подчёркивает, что недавняя торговая сделка лишь зафиксировала структурный сдвиг в пользу США. (fpif.org)

Южная Африка смотрит на Иранскую войну и американскую политику через совершенно другую призму: это не столько история о статусе, сколько о выживании в тисках чужих геополитических игр. Здесь в центре обсуждения не фронтовая карта, а вопрос: не станет ли страна заложником нового глобального раскола и кнута американских санкций. Известный южноафриканский экономист Дауи Рудт в интервью бизнес‑порталу BusinessTech предупреждает, что США по‑прежнему обладают «одним ключевым оружием» против Южной Африки — её долговыми бумагами. Значительная доля облигаций, номинированных в ранд, принадлежит иностранным инвесторам, и, как напоминает Рудт, Вашингтон, при желании, мог бы спровоцировать стремительный отток капитала, фактически устроив финансовую атаку на страну. (businesstech.co.za) В сочетании с недавними угрозами в Конгрессе США «пересмотреть» двусторонние отношения из‑за якобы излишней близости Претории к России и Ирану это формирует образ Америки как силы, чья улыбка всегда потенциально оборачивается кнутом. (en.wikipedia.org)

На этом фоне южноафриканские медиа сдержанно приветствуют признаки потепления: издание The Citizen называет «позитивным знаком» недавнюю встречу президента Сирила Рамапосы с послом США Брентом Бозеллом III и возобновление диалога после периодов резких заявлений и угроз. Однако тот же редакционный текст советует занимать по отношению ко второму сроку Трампа и к американской внешней политике в целом осторожную, выжидательную позицию. В нём откровенно говорится: неясно, в какую сторону качнётся линия Вашингтона, и Южная Африка не может строить свою стратегию, исходя из предположения о «надёжности» США. (citizen.co.za)

Южнокорейская повестка по поводу США гораздо менее драматична, но и там бросается в глаза новая сдержанность. В больших корейских газетах — от Hankyoreh до Chosun Ilbo — в последние дни больше говорят не о конкретных шагах Вашингтона по Ирану, а о накопившейся усталости от американской внутриполитической турбулентности: то, как в США меняется климатическая, торговая или технологическая политика при смене администрации, воспринимается в Сеуле как прямой риск для долгосрочного планирования. Это хорошо видно и по англоязычным аналитическим материалам, которые читают корейские эксперты: один из недавних обзоров Совета по международным отношениям подчёркивает, что с приходом Трампа‑2 Вашингтон сделал ставку на расширение добычи ископаемого топлива и сворачивание поддержки возобновляемой энергетики, что создаёт напряжение и с такими партнёрами, как Индия, которые публично связывали своё развитие с зелёной повесткой. (cfr.org) В Корее это транслируется в опасения: насколько можно полагаться на американские обещания по климату и технологиям, если «маятник Белого дома» раз в четыре года меняет курс на противоположный.

Второй крупный блок заграничных разговоров о США — это тема долга, санкций и «оружия финансовой системы». В Южной Африке, помимо уже упомянутого Рудта, вопрос о возможном использовании американского финансового давления входит в более широкую дискуссию о том, с кем вообще должна выстраивать внешнеполитическую ориентацию страна. Свежие опросы, приведённые аналитическим сайтом The Common Sense, показывают: южноафриканцы не хотят ни «про‑Запада», ни «анти‑Запада» — большинство выступает против жёсткого выстраивания в один лагерь, особенно если это повлечёт за собой экономические риски или обострит внутренние расколы. (thecommonsense.co.za) США здесь фигурируют как символ «Запада», чьи санкции и требования политической лояльности вызывают подозрения не меньше, чем предложения из Москвы или Пекина.

Для индийского обсуждения тема санкций против России и вторичных эффектов для Индии давно стала болевой точкой. Академические и экспертные материалы, вроде недавнего препринта о «уязвимости индийской экономики к иностранным санкциям», напрямую моделируют сценарии, в которых ограничения на экспорт из США или широкие многосторонние санкции бьют по индийским цепочкам поставок в критически важных секторах. (arxiv.org) Комментаторы в индийских оппозиционных медиа напоминают, что США уже «опробовали» торговое давление в виде тарифов и угроз ограничения доступа к технологиям, и предупреждают: чем больше Индия полагается на американский капитал и инфраструктуру, тем легче Вашингтону в будущем будет диктовать условия — от голосований в ООН до позиций по Китаю и России. Эта линия особенно заметна в прогрессивных изданиях и на англоязычных индийских площадках, где февральская сделка с США по торговле и технологиям читается как обмен части автономии на краткосрочное облегчение давления. (carnegieendowment.org)

Южная Африка, в свою очередь, воспринимает угрозу финансового нажима не как абстракцию, а как продолжение конкретных шагов Вашингтона последних лет — от законопроекта в Палате представителей о пересмотре отношений до громких заявлений американских конгрессменов о возможных санкциях за якобы «про‑российскую» линию Претории. (en.wikipedia.org) В южноафриканском экспертном журнале Focus подчёркивается, что хотя США и не накладывают на африканские товары столько пошлин, сколько ЕС, сам дискурс угроз и «условности» партнёрства подрывает образ Америки как надёжного экономического партнёра — слишком велика асимметрия сил, чтобы «добрая воля» Вашингтона не воспринималась как ревизуемая в любой момент. (hsf.org.za)

Третья большая тема, в которой США фигурируют в обсуждениях Индии, Южной Африки и Южной Кореи, — это внутренний кризис американской демократии и его экспортные последствия. Здесь речь идёт не только о штурмах Капитолия или культурных войнах, а прежде всего о том, что для партнёров стало очевидным: внутри США нет консенсуса по базовым вопросам — от роли страны в мире до отношения к международному праву — и это делает любые долгосрочные договорённости хрупкими.

В южноафриканской прессе и англоязычных аналитических колонках всё чаще можно встретить мрачную иронию: «Америка, читающая нам лекции о примирении и расовой справедливости, но при этом объявляющая африканерских белых южноафриканцев жертвами преследований и открывающая им особый беженский коридор». Такую формулировку можно найти, например, в редакционной статье Christian Science Monitor, где обсуждается назначение новым послом в Вашингтон Рёльфа Мейера — бывшего министра в правительстве апартеида — как попытка Претории продемонстрировать свою приверженность примирению и показать Вашингтону, что страна не ведёт «охоты на белых», несмотря на американские обвинения. (csmonitor.com) Для южноафриканских комментаторов это пример того, как идеологически поляризованный американский дискурс о «геноциде белых» напрямую влияет на двусторонние отношения, заставляя Преторию играть на поле чужих культурных войн.

В Индии многие обозреватели смотрят на Трампа‑2 прежде всего через призму «надёжности»: колонки в Indian and global think‑tank media подчеркивают, что в период обострения с Пакистаном в 2025 году Вашингтон, по сути, публично приписал себе роль посредника в кашмирском кризисе, нарушив давнюю индийскую «красную линию» против любой внешней медиации по Кашмиру. (carnegieendowment.org) Для значительной части индийского истеблишмента это стало знаком: американская внутренняя политика и амбиции президента перевешивают осторожность по отношению к чувствительным для партнёра вопросам. Отсюда и нынешние колебания Нью‑Дели: с одной стороны, Индия нуждается в США как противовесе Китаю и источнике технологий, с другой — всё громче звучит тезис, что «автономия» внешней политики не может быть сведена к красивому слову, если Вашингтон не раз показывает готовность использовать и торговые, и политические рычаги.

Южная Корея, хотя и не находится в центре этих конфликтов, внимательно следит за тем, как американская внутренняя поляризация отражается на региональной безопасности и экономике. В корейской аналитике на первый план выходит вопрос: будут ли США и дальше гарантировать безопасность Сеула на фоне растущих затрат и популистских требований «пусть платят больше за нашу защиту». Параллельно корейские авторы, ссылаясь на западные think tank‑и вроде CFR, отмечают, что американский отказ от последовательной климатической и многосторонней политики бьёт и по корейскому «зелёному» переходу, и по экспорту высоких технологий, завязанному на американские субсидии и цепочки поставок. (cfr.org) Здесь к США относятся в первую очередь прагматически: это незаменимый, но всё менее предсказуемый партнёр, от которого нужно максимально застраховаться, развивая автономные оборонные и технологические возможности.

На этом фоне возникает и более тонкая, но важная линия дискуссии, особенно заметная в Индии: что делать с американским лидерством в сфере глобальных правил — от климата до искусственного интеллекта. Один из индийских аналитических обзоров, подготовленных для экзаменационных курсов и широко цитируемых в местной прессе, говорит о формировании трёх несовместимых режимов регулирования ИИ — в США, ЕС и Китае, — что ведёт к фрагментации цифрового пространства. (drishtiias.com) Индийские авторы видят в этом и угрозу, и шанс: с одной стороны, давление США с целью подогнать индийскую цифровую экономику под американские нормы, включая требования по передаче данных, вызывает страх потери цифрового суверенитета; с другой — именно на фоне этой конкуренции Индия пытается продвигать собственную повестку, организуя такие мероприятия, как India AI Impact Summit 2026 и позиционируя себя как «четвёрный центр силы» между Вашингтоном, Брюсселем и Пекином. (en.wikipedia.org)

Что объединяет все эти, на первый взгляд разные, сюжеты — от потопленного иранского фрегата в Индийском океане до южноафриканских тревог по поводу «оружия долга» и корейских сомнений в надёжности климатической повестки США? В каждой из трёх стран Америка одновременно присутствует в роли партнёра и структурной угрозы. Индийские эксперты боятся, что Вашингтон превратит их стратегическую автономию в фикцию, используя торговлю и безопасность как рычаги влияния. Южноафриканские комментаторы трезво осознают: даже при «потеплении» отношений один резкий поворот в Конгрессе может обернуться санкциями или финансовым ударом. Южнокорейские аналитики всё чаще говорят о необходимости «страхового полиса» на случай, если американская политика в очередной раз кардинально сменится под давлением внутреннего популизма.

При этом в местных текстах звучит и то, чего почти не слышно в самих США: усталость от американской исключительности как объяснительной модели. Индийская колонка о «капитуляции» внешней политики прямо утверждает: нельзя бесконечно оправдывать односторонние шаги Вашингтона ссылками на его особую роль, когда эти шаги систематически подрывают автономию партнёров. (fpif.org) Южноафриканский дискурс о «ни про‑Запад, ни анти‑Запад» выражает то же чувство на другом языке: страны среднего веса больше не готовы выстраивать свою судьбу вокруг оси «с США или против США». (thecommonsense.co.za)

В итоге картина выглядит так: Америка всё ещё центр мирового внимания, но не как безусловный лидер, а как главный источник геополитической неопределённости. В Нью‑Дели, Претории и Сеуле учатся жить с этой неопределённостью: диверсифицируют связи, наращивают автономию, критически пересматривают «дружбу» с Вашингтоном, даже когда прагматизм подталкивает к сотрудничеству. И, возможно, именно из этих городов сегодня лучше всего видно, насколько сильно сам образ США изменился за последнее десятилетие — от «якоря» порядка к фактору, который партнёры пытаются держать на дистанции, не разрывая при этом каната.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Украина, Южная Африка и Австралия в тени новой внешней политики США

Сразу три очень разных общества — Украина, Южная Африка и Австралия — в конце апреля 2026 года одновременно смотрят на США с тревогой и раздражением, но по разным причинам. Для Украины это вопрос выживания и того, не «слил» ли Вашингтон её войну. Для Южной Африки — борьба за внешнеполитическую самостоятельность и экономическую безопасность на фоне ухудшающихся отношений с Вашингтоном. Для Австралии — страх оказаться втянутой в войну, которую начал её главный союзник, и сомнения, насколько можно доверять американским гарантиям безопасности после вмешательства США и Израиля в Иране и одновременного давления на Китай. Всё это складывается в картину мира, где Америка всё ещё остаётся центром притяжения, но всё реже — источником уверенности.

Одна из главных точек напряжения — война России против Украины и нарастающее ощущение, что интерес США к этому конфликту угасает. В украинском и вокругукраинском информационном пространстве активно обсуждается не только сокращение американской военной помощи, но и политическое давление Вашингтона на Киев по вопросу мира. В материале Lenta.ru пересказываются слова Владимира Зеленского, который в интервью Politico прямо говорит о давлении США по окончанию войны: он признаёт, что «американцы действительно хотят закончить эту войну», но даёт понять, что условия, на которых Вашингтон хотел бы видеть мир, не совпадают с ожиданиями Киева. (lenta.ru) Российские комментаторы на этом фоне выстраивают целый нарратив о том, что Украина «игнорирует позицию США» в переговорах с Россией, а европейцы якобы блокируют не только диалог Москвы и Киева, но и попытки Вашингтона влиять на урегулирование, как это описывает, например, бизнес‑комментарий Александра Шохина, процитированный в материале InvestFuture. (investfuture.ru)

Внутри Украины картина сложнее. Украинские медиа активно обсуждают решение США сократить бюджет на закупки вооружений для Киева в 2026 году: глава Пентагона Пит Хегсет публично заявлял о планируемом сокращении, что в украинском дискурсе читается как сигнал об усталости Вашингтона от войны и вынужденном поиске компромисса. (24tv.ua) Одновременно Киев пытается показать, что союз с США может быть не просто отношениями «донор — получатель». В свежем интервью, переказанном агентством EADaily, Зеленский говорит, что союз Украины и США «будет самым сильным в мире», подчёркивая украинское лидерство в технологиях беспилотной войны и сравнивая его с военной мощью США. При этом он резко критикует вице‑президента США Джей Ди Вэнса за гордость решением прекратить военную помощь Украине, обвиняя Вашингтон в том, что он «помогает России» и демонстрирует слабость, которую Москва не уважает. (eadaily.com) В этой риторике слышно одновременно и отчаяние, и попытку апеллировать к американской идее лидерства: Украина предлагает США технологическое партнёрство в сфере дронов, намекая, что Вашингтон рискует отстать.

Общественное мнение в самой Украине по‑своему реагирует на американский фактор. Исследование Киевского международного института социологии, на которое ссылается РБК‑Украина, показывает: готовность людей согласиться на вывод войск из частей Донецкой области в обмен на гарантии безопасности от США и Европы держится примерно на одном уровне с начала 2026 года, но резко падает, если уточнить, что в этих гарантиях не будет размещения войск США, закрытия неба и бесплатных поставок оружия. (rbc.ua) То есть для украинцев американские обещания без реального военного присутствия и ресурса уже не выглядят надёжными: сама по себе подпись США под соглашением больше не воспринимается как абсолютный щит.

На этом фоне западные и российские аналитики спорят о том, что останется от американской стратегии на украинском направлении. Британский Economist в пересказе «Российской газеты» констатирует: амбиции Киева по вступлению в НАТО в обозримом будущем «мертвы», и даже в рамках возможного мирного соглашения речи о членстве не идёт. (rg.ru) Американский военный аналитик Дэниел Дэвис в интервью, цитируемом рядом российских СМИ, открыто сомневается в способности Украины победить Россию и указывает на «неэффективность санкций», прогнозируя, что Киев не получит от США ожидаемого объёма ресурсов. (news.rambler.ru) Для украинской аудитории эта смесь сигналов — сокращение финансирования, сомнения западных экспертов, мрачные прогнозы о «победе России в 2026‑м» в обзорах REGNUM, связывающих исход войны с перспективой прекращения американской поддержки, (regnum.ru) — формирует ощущение, что судьба страны по‑прежнему решается за океаном, но доверие к устойчивости американской воли пошатнулось.

Совершенно иная, но не менее острая дискуссия идёт в Южной Африке. Здесь США воспринимаются не как «покровитель», а как внешняя сила, пытающаяся диктовать правила. Ряд южноафриканских аналитиков в изданиях вроде Politicsweb описывают 2026 год как момент, когда страна вынуждена лавировать между доминирующими державами, прежде всего США и Китаем, и задаются вопросом: способны ли Вашингтон и Претория «найти друг друга» в условиях растущей взаимной раздражённости. Один из таких обзоров прогнозирует, что отношения США и Южной Африки в 2026 году, скорее всего, не улучшатся, обвиняя правящую партию в «катастрофическом» внешнеполитическом курсе и отсутствии серьёзной оппозиционной критики этого курса. (politicsweb.co.za)

Политическая элита ЮАР в ответ делает акцент на суверенитете и праве страны не подчиняться американским требованиям. Генеральный секретарь правящей партии Африканский национальный конгресс Фикиле Мбалула в марте 2026 года заявил, что внешнюю политику ЮАР «не может диктовать ни одна внешняя сила», и дал понять, что это послание адресовано в том числе и новому послу США. Об этом остроумно написала нигерийская газета The Guardian, подчёркивая, что ANC воспринимает попытки Вашингтона критиковать позицию Претории по конфликтам в Украине и на Ближнем Востоке как прямое вмешательство. (guardian.ng) Более того, южноафриканская сторона публично обвинила США в том, что под их давлением Франция отозвала приглашение президенту Сирилу Рамафосе на саммит G7, пригрозив бойкотом саммита в случае участия ЮАР. Эти заявления всплыли в европейских и южноафриканских онлайн‑дебатах, где пользователи обсуждали, насколько далеко США готовы идти, чтобы «наказать» Преторию за неподчинение. (reddit.com)

Южноафриканская публицистика обращает внимание и на то, как новая администрация в Вашингтоне одновременно наказывает и поощряет страну. Ряд международных аналитиков, в том числе в докладе CSIS «Repairing South Africa’s Fractured Relationship with the United States», напоминают, что за тридцать лет после окончания апартеида отношения Вашингтона и Претории строились на моральной поддержке демократического перехода, но затем начали разрушаться из‑за расхождений по Украине, Израилю и роли Китая в Африке. (csis.org) На этом фоне появление в Вашингтоне нового посла ЮАР, ветерана переговоров эпохи перехода от апартеида Рёльфа Мейера, некоторые комментаторы трактуют как попытку «сложного, но осознанного» разворота к диалогу, хотя и предупреждают, что обиды и недоверие накопились слишком глубоко. Об этом, в частности, пишет международный аналитический ресурс MapoDev, связывая назначение Мейера с борьбой за доступ к американским инвестициям и критическим технологиям. (mapodev.com)

Простой южноафриканский читатель при этом видит ещё одну сторону американского поворота — гуманитарную. Отчёты о сокращении финансирования глобальных программ здравоохранения, прежде всего PEPFAR, подчеркивают угрозу для борьбы с ВИЧ в Южной Африке. Аналитики организации Physicians for Human Rights в свежем материале прямо пишут, что свёртывание программ США по ВИЧ‑профилактике ведёт к потере десятилетий инвестиций и может вызвать новый кризис в стране с одним из самых высоких уровней заражения в мире. (phr.org) При этом одновременно либеральные американские издания обращают внимание, что официальный беженский приём США в 2026 финансовом году фактически заморожен, а немногочисленные принятые беженцы — это в основном африканеры из Южной Африки, что в южноафриканских сетях обсуждают как проявление особого отношения Вашингтона к белому меньшинству. (reddit.com)

Австралийская дискуссия идёт под знаком войны США и Израиля с Ираном и всё более глубокой военной интеграции с Вашингтоном. Официальная линия Канберры подчёркивает союзничество: Австралия присоединилась к действиям США и Израиля против Ирана, а участие австралийских военных на борту американских субмарин объясняется рамками партнёрства AUKUS, в ходе которого США должны поставить Австралии атомные подлодки. (ru.wikipedia.org) Одновременно Министерство обороны выпускает Национальную стратегию обороны 2026 года, в которой провозглашает курс на «сдерживание путём отрицания» и резкое увеличение оборонных расходов до 3 % ВВП, подчёркивая важность дальнобойных ударных систем и противоракетной обороны — всё это явные отсылки к американской доктрине и совместным проектам в рамках AUKUS и ANZUS. (en.wikipedia.org)

Но в австралийском общественном поле звучит и другой голос — тревога перед «милитаризацией» страны в интересах США. Левые и прогрессивные издания вроде журнала Solidarity критикуют правительство за то, что оно «встраивает Австралию в американскую военную машину» без широкого общественного обсуждения рисков, включая вероятность быть втянутой в войну против Ирана или Китая. (solidarity.net.au) В популярных обсуждениях на форумах и в социальных сетях люди задаются вопросом: «Можно ли избежать того, чтобы нас просто потянули за собой в американскую войну?» Одна из характерных дискуссий в австралийском сегменте Reddit сводится к тому, что нынешняя администрация США показала себя «ненадёжным союзником», для которого на первом месте лозунг «America First», и что ни AUKUS, ни ANZUS в строгом смысле не гарантируют Австралии автоматической помощи в случае реальной угрозы, тогда как от Канберры ожидается практически безусловная лояльность. (reddit.com)

Австралийские комментаторы нередко проводят параллели с прошлым: участие в войнах США в Ираке и Афганистане, объясняемое обязательствами по ANZUS после 11 сентября, теперь переосмысляется как опыт «имперского вассалитета», сначала по отношению к Великобритании, затем — к США. В одном из популярных обсуждений цитируют позицию, согласно которой Австралия превратилась в «имперского приставала» США, а любая попытка реальной стратегической автономии упирается либо в необходимость резкого наращивания собственных военных возможностей, либо в риск оказаться один на один с Китаем в регионе. (reddit.com) Это, по сути, диагноз зависимости: США одновременно рассматриваются как необходимый щит и как источник угрозы втягивания в чужие конфликты.

Любопытно, что на всех этих трёх театрах — украинском, южноафриканском и австралийском — американская политика в Иране стала своего рода катализатором сомнений. Война США и Израиля с Ираном, по оценкам международных обозревателей, не только обострила риски на Ближнем Востоке, но и ударила по мировой экономике: перекрытие Ормузского пролива спровоцировало скачок цен на нефть выше 100 долларов за баррель и вызвало топливный кризис в Южной Африке в канун пасхальных выходных, который местные аналитические блоги прямо связывают с действиями США. (blogs.shu.edu) В Австралии тот же конфликт стал аргументом для сторонников укрепления вооружённых сил: если США втянут континент в противостояние с Ираном или Китаем, то, по их мнению, лучше встречать это «во всеоружии». В Украине война в Иране используется в дискуссиях как пример того, как внимание Вашингтона может быстро переключиться с одного конфликта на другой, оставив прежнего приоритетного союзника с урезанной поддержкой.

Если попытаться вычленить общие темы в этих, казалось бы, несхожих контекстах, то вырисовывается несколько линий. Во‑первых, тема надёжности США как союзника или партнёра. Украинцы и союзные им аналитики на Западе спорят, не устали ли США от войны и не готовят ли Киев к «болезненному миру»; южноафриканские элиты и эксперты откровенно говорят о «сломанном» партнёрстве и нежелании принимать американские лекции о демократии и правах человека; австралийское общество всё чаще задаётся вопросом, насколько Вашингтон готов riskнуть ради безопасности далёкого союзника, когда внутри самой Америки доминирует изоляционистский рефрен. Во‑вторых, тема суверенитета: и украинцы, и южноафриканцы, и австралийцы не хотят быть просто объектами американской политики. Киев спорит с Вашингтоном о допустимых условиях мира; Претория жёстко подчёркивает, что её внешнюю политику определяют только южноафриканцы; в Канберре нарастает движение за «стратегическую автономию» даже внутри союза с США.

Наконец, третья общая тема — двойное восприятие американской мощи. Для Украины она остаётся ключевым ресурсом выживания: даже критикуя сокращение помощи, Киев продолжает строить свою стратегию вокруг Вашингтона, предлагая США технологическое партнёрство и политический союз «самых сильных». Для Южной Африки США — одновременно важнейший экономический и технологический партнёр и политический противник, который, по мнению многих в Претории, всё ещё смотрит на Африку как на объект управления. Для Австралии американская мощь — гарантия от региональных угроз и в то же время фактор, делающий страну уязвимой для чужих войн.

То, что редко видно изнутри самих США, становится очевидным, если посмотреть на эти три страны вместе: образ Америки как «лидера свободного мира» давно трещит, но его пока что не заменил никакой новый консенсус. В Киеве, Претории и Канберре одновременно надеются на США и опасаются их, спорят о том, как далеко можно идти в союзе с Вашингтоном и что делать, если завтра Америка, устав от собственных войн и кризисов, ещё раз повернётся к миру спиной. Именно эти вопросы сегодня определяют тон дискуссий о США от черноморского побережья до южноафриканских портов и австралийского побережья Тихого океана.

❮ ❯

Трамп, война с Ираном и «усталый гегемон»: как сегодня во Франции, Германии и Австралии смотрят на...

В конце апреля 2026 года обсуждение США во Франции, Германии и Австралии крутится вокруг нескольких связанных сюжетов: войны США и Израиля против Ирана и её экономических и политических последствий, отношения Вашингтона с союзниками в НАТО и за его пределами, новых угроз Дональда Трампа сократить контингент в Германии, а также внутренней американской политической нестабильности, символом которой стала очередная попытка покушения на президента. Эти линии переплетаются: за каждым высказыванием о Трампе или Иране слышно не только отношение к Америке как таковой, но и страхи, надежды и расчёты самих европейцев и австралийцев.

Главный фон — затянувшаяся война США и Израиля против Ирана. Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш, выступая 13 апреля, вновь призвал Соединённые Штаты и Иран продолжать переговоры, подчёркивая, что «военного решения конфликта нет» и что эскалация уже подрывает стабильность далеко за пределами региона. В его заявлении нет прямого обвинения только Вашингтона, но тон явно адресован прежде всего Белому дому, как к единственной стороне, действительно способной остановить эту спираль насилия. Именно эта война стала главным призматическим стеклом, через которое в Париже, Берлине и Канберре рассматривают нынешнюю Америку. (un.org)

Французская дискуссия особенно чувствительна к теме «имперской усталости» Америки и к разочарованию в трансатлантическом партнёрстве. Газета Le Monde ещё 25 апреля в аналитическом материале о НАТО и войне с Ираном описала нынешний альянс как брак, в котором «развод маловероятен, но отчуждение очевидно». Вашингтон, по оценке французских авторов, раздражён тем, что европейцы отказались посылать флот в Ормузский пролив до перемирия, фактически сказав американцам: «пусть те, кто сломал систему, её и чинят». В тексте звучит формула, которую трудно было бы представить в мейнстримной американской прессе: Европа всё меньше видит смысл помогать США в конфликтах, где не видит ни ясной стратегии, ни собственного интереса. (lemonde.fr)

Во французском медиапространстве параллельно идёт оживлённая дискуссия о политическом насилии в самих Соединённых Штатах. Телепередача «C ce soir» на France 5 посвятила недавнюю программу третьей за два года попытке покушения на Дональда Трампа. В студии обсуждали, как страна, где «огнестрельного оружия больше, чем жителей», стала заложницей собственной политической и культурной поляризации, и что эта токсичная динамика означает для остального мира. Участник передачи Ромуальд Сьора, исследователь и автор книги «L’Amérique éclatée: plongée au cœur d’une nation en déliquescence», описывает США как «расколотую нацию в состоянии распада», у которой всё меньше внутреннего ресурса на роль глобального арбитра. (tv.apple.com)

На праволиберальном поле французского журнала Le Point публицист Абнус Шалмани анализирует последние события вокруг Трампа в колонке «Trump, l’attentat déjoué et la démocratie fragilisée». Публицист напоминает о вмешательстве президента в работу прессы, о его постоянных нападках на журналистов и давлении на независимые институты. Показательно требование более чем 250 бывших журналистов, которые призвали Ассоциацию корреспондентов Белого дома использовать традиционный юмористический ужин не для ритуальной светской игры, а чтобы публично, в присутствии Трампа, осудить его попытки подорвать свободу прессы. В этой оптике Америка предстает не только объектом внешней критики, но и местом, где внутриэлитная борьба за демократию идёт на износ, — и где сама идея «американского примера» стала спорной. (lepoint.fr)

Ещё один французский сюжет — давнее стремление Парижа к стратегической автономии получает новую аргументацию. Courrier international, пересказывая и комментируя позицию британского The Economist, пишет о том, что ухудшение трансатлантических отношений «в каком‑то смысле даёт Франции историческое оправдание»: давно продвигаемая Парижем идея более независимой от США Европы больше не выглядит капризом или антиамериканской позой, а приобретает вид прагматичного расчёта, особенно на фоне войны в Иране и резких выпадов Трампа в адрес НАТО. Постепенное охлаждение в отношениях с Вашингтоном здесь представляется не катастрофой, а, как ни парадоксально, шансом для Европы повзрослеть. (courrierinternational.com)

Если во Франции центральной темой становится «какой ценой мы ещё хотим быть союзниками США», то в Германии дискуссия назойливо возвращается к вопросу: что будет, если американцы действительно уйдут? Немецкий новостной поток последних дней взорвало заявление Трампа о возможном сокращении контингента США в стране. Радио Deutschlandfunk и другие крупные СМИ сообщают, что президент вновь заговорил о снижении числа американских военных в Германии на фоне публичного конфликта с канцлером Фридрихом Мерцем, который раскритиковал ведение Вашингтоном войны против Ирана. В местных комментариях это воспринимается не как очередной твит для внутренней аудитории, а как реальный сигнал пересмотра всей американской архитектуры присутствия в Европе. (deutschlandfunk.de)

Международное агентство Associated Press в материале из Мюнстера фиксирует, что для европейцев подобные угрозы Трампа — не новость: разговоры о сокращении американского контингента ведутся с самого начала его первого срока. Но теперь контекст иной: Германия стала, по сути, опорой европейской обороны и крупнейшим военным бюджетом Европы, а на востоке до сих пор идёт война России против Украины. На этом фоне угроза перераспределить или вывести часть более чем 80 тысяч американских военных в Европе перестаёт быть чисто риторическим жестом. Немецкие комментаторы указывают на двусмысленность: Берлин делает именно то, чего так долго требовал Вашингтон — увеличивает расходы на оборону, реформирует Бундесвер, наращивает промышленную базу, — и одновременно рискует остаться с большей ответственностью и меньшей американской «страховкой». (apnews.com)

Немецкие экономические и деловые медиа добавляют к этому измерение войны с Ираном через призму инфляции и энергетики. Обзор агентства dpa-AFX, опубликованный на финансовых платформах, констатирует, что «шок цен на нефть, вызванный войной с Ираном», подтолкнул инфляцию в Германии почти к трём процентам. При этом в США, по тем же сводкам, заказы на товары длительного пользования в марте растут быстрее прогнозов, а американский фондовый рынок чувствует себя лучше, чем DAX. Этот контраст питает в немецкой прессе старый, но вновь актуальный вопрос: насколько справедливо, что европейские экономики платят по счёту за конфликты, которые инициируются или радикально обостряются решениями Вашингтона? (de.investing.com)

Официальный Берлин, по‑прежнему говорящий языком дипломатической лояльности, в правительственных брифингах подчёркивает, что цели Германии и США по Ирану «совпадают». Представитель правительства на пресс‑конференции в начале марта напомнил о существующем соглашении о размещении войск и о том, что база Рамштайн — элемент двустороннего договора, а не жеста доброй воли Вашингтона. Но в подводном течении немецкой пресс‑дискуссии всё чаще звучит мысль о том, что нынешний кризис — шанс для Европы довести до конца переосмысление собственной обороны: если США действительно «устали» быть гарантом европейской безопасности, придётся наконец всерьёз заняться европейским стратегическим суверенитетом, о котором годами говорили больше, чем действовали. (bundesregierung.de)

Австралия смотрит на Америку сквозь ещё один ракурс — опыта «младшего партнёра» в американских войнах на Ближнем Востоке. Формально Канберра выступает союзником Вашингтона и Лондона в нынешнем конфликте против Ирана, но публичная дискуссия куда острее, чем можно было бы ожидать от страны‑союзника. В анализе об участии Австралии в войне 2026 года подчёркивается, что решение присоединиться к ударам по Ирану стало продолжением долгой традиции участия в «американских войнах», от Вьетнама до Ирака и Афганистана. Лидер партии зелёных Ларисса Уотерс назвала это «ещё одной бесконечной войной под руководством США», предупреждая, что страна рискует снова оказаться втянутой в конфликт без ясного плана выхода и с тяжёлыми политическими издержками внутри страны. (en.wikipedia.org)

Австралийские комментаторы проводят параллели между нынешним конфликтом и опытом Ирака в 2003 году, отмечая, что риторика Вашингтона о «необходимости» удара по Ирану строится на аргументах, крайне похожих на прежние оправдания интервенций: от ссылок на «угрозу мировой безопасности» до апелляции к защите союзника — теперь уже Израиля. В отличие от части европейских медиа, где доминирует тема трансатлантического кризиса, австралийская пресса больше говорит о том, как участие в войне под командованием США отразится на образе Австралии в регионе Индо‑Тихого океана, где Китай и другие державы внимательно следят за каждым шагом Канберры. Америка здесь воспринимается не только как проблемный союзник, но и как источник дилемм, заставляющих Австралию балансировать между жёстким союзом с Вашингтоном и необходимостью не потерять манёвренность в Азии.

Общий сквозной мотив трёх стран — растущий скепсис по поводу мотивов американской внешней политики. Исследование Ipsos, вышедшее в конце апреля, показывает, что для многих европейцев и жителей других регионов главная проблема не только в действиях Вашингтона, но в том, что за ними, как кажется, стоят внутренние политические расчёты, а не реальные соображения безопасности. По данным опросов, две трети опрошенных в Италии, к примеру, убеждены, что недавние решения США в военной сфере продиктованы прежде всего внутренней политикой. Аналитики Ipsos подчёркивают: за этим скепсисом стоят годы наблюдения за цепью кризисов, в которых Америка то заявляла о своей незаменимости, то демонстрировала непоследовательность и усталость. (ipsos.com)

Во Франции это выражается в аргументе о необходимости европейской стратегической автономии; в Германии — в тревоге перед возможным уходом американцев и в обсуждении, как долго можно ещё опираться на чужую военную «зонтичную» защиту; в Австралии — в страхе перед очередной «чужой войной», в которой политическая цена для Канберры может оказаться выше, чем для Вашингтона. Но во всех трёх дискуссиях звучит и другая нота: ни одна из этих стран пока не готова по‑настоящему жить в мире без американской силы. В этом парадоксе — ядро сегодняшнего разговора о США: страна, которую одновременно воспринимают как неустойчивого, циничного и опасного гегемона, остаётся тем самым гегемоном, отсутствие которого пугает не меньше, чем его присутствие.

Наконец, мало где в американской прессе так откровенно, как за рубежом, говорят о кризисе самого «американского примера». Для французских интеллектуалов покушения на Трампа и его война с журналистикой — это не просто эпизоды внутренней борьбы, а симптом того, что демократия в стране‑символе «свободного мира» трещит по швам. Для немецких обозревателей попытки Белого дома шантажировать союзников выводом войск ставят под вопрос саму идею «ценностного сообщества». Для австралийских критиков очередная война в Иране под американским флагом поднимает старый вопрос: насколько разумно продолжать следовать за Вашингтоном в каждый новый конфликт.

Снаружи Соединённые Штаты выглядят всё менее предсказуемыми и всё более зависящими от внутренних политических штормов. Но именно поэтому к каждому шагу Вашингтона приковано столько внимания — и столько недоверия. Международная реакция сегодня — это не антиамериканизм в привычном смысле, а скорее усталый, настороженный разговор о том, можно ли ещё строить мировой порядок вокруг страны, которая сама всё чаще сомневается в собственном предназначении.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Россия, Япония и Саудовская Аравия о новой роли США

В конце апреля 2026 года США снова в центре мировых дискуссий, но фокус сместился: меньше разговоров о «гегемоне‑по‑умолчанию» и больше — о нервном, уставшем, но по‑прежнему невероятно влиятельном игроке, который одновременно воюет, спорит с союзниками, судорожно реагирует на внутренние потрясения и пытается удержать контроль над мировой экономикой. В России, Японии и Саудовской Аравии о США пишут много, но ключевые темы повторяются: война США и Израиля с Ираном и её последствия для регионов; новая волна изоляционизма Вашингтона и демонтаж международных институтов; экономическая и энергетическая политика Америки, влияющая на нефть, курсы и рынки; а также внутренние политические и даже насильственные эпизоды в самих США, которые за рубежом читают как симптом ослабления политической системы.

Одним из самых обсуждаемых сюжетов стала война США и Израиля с Ираном, начавшаяся 28 февраля 2026 года. В российской и арабской прессе она нередко фигурирует не как ограниченная операция, а как новый рубеж «американской авантюры» на Ближнем Востоке. Российские комментаторы напоминают, что кризис сопровождался беспрецедентной кампанией дезинформации с использованием дипфейков и генеративного ИИ, что само по себе стало темой анализа: в русскоязычном обзоре кризиса подчёркивается, что для запугивания иранского общества распространялись поддельные ролики о мятежах в Тегеране и «ликвидации высшего руководства», что вызвало кратковременную панику на энергетических рынках. В статье «Кризис в отношениях между Ираном и США (2026)» отмечается, что конфликт стал первым крупным противостоянием, где искусственный интеллект применялся столь массово и осознанно как оружие психологической войны, что в России описывают с явным недоверием к американской стороне как главному бенефициару такого хаоса. (ru.wikipedia.org)

Японские авторы смотрят на тот же конфликт сквозь призму экономики и риска для морской торговли. В аналитических заметках по международной экономике за апрель 2026 года подробно пересказывают эпизод с записью министра энергетики США в X (бывший Twitter), который хвалился тем, что ВМС США «успешно обеспечили охрану танкеров в Ормузском проливе». После этого, как отмечает блог «週間国際経済», нефть на NYMEX рухнула с 85 долларов до 70 с лишним, а затем, после удаления поста, вновь вернулась в диапазон 80+. Экономист объясняет японскому читателю, что одно легкомысленное сообщение американского чиновника в разгар иранского кризиса добавило волатильности мировому нефтяному рынку, что больно бьёт по импортёрам энергии вроде Японии. Автор прямо пишет, что «политика Вашингтона всё больше напоминает правление через соцсети», и это воспринимается не только как геополитический риск, но и как фактор, делающий бизнес‑планирование в Токио значительно сложнее. (sobon45.kim)

В Саудовской Аравии дискуссия об американско‑иранском конфликте и вообще о роли США на Ближнем Востоке гораздо более прагматична. В арабских колонках и комментариях, опубликованных в конце апреля, конфликт часто описывается не как «война цивилизаций», а как ещё один цикл борьбы за контроль над нефтяными потоками и региональным лидерством. При этом заметна осторожность: официальные саудовские медиа подчёркивают необходимость «деэскалации» и «ответственной роли великих держав», но не спешат однозначно становиться в американский лагерь. В одном из экономико‑политических обзоров, где обсуждается возможный распад ОПЕК на фоне нарастания давления Вашингтона и растущей самостоятельности ОАЭ, отмечается, что недавнее решение эмиратских властей явно «сыграть на стороне США» воспринимается в Москве как сигнал: затяжная война и санкции меняют расклад внутри картеля и ослабляют способность стран ОПЕК+ скоординированно противостоять американскому влиянию. На портале EADaily так и формулируют: «ОАЭ взяли американскую сторону: России пора готовиться к развалу ОПЕК?» — и этот вопрос рикошетом уходит и в арабскую прессу, где обсуждают, выдержит ли саудовская стратегия балансирования между Вашингтоном, Москвой и Пекином. (eadaily.com)

Второй крупный сюжет — усиливающийся изоляционизм США и их отношение к международным организациям. В русскоязычных энциклопедических и аналитических обзорах постепенно закрепляется нарратив о том, что Вашингтон больше не заинтересован в «многосторонних правилах», если те ограничивают свободу рук. В ряде материалов подчёркивается январское решение администрации выйти сразу из десятков международных организаций, которое российские авторы трактуют как «отказ от коллективной ответственности» и продолжение линии на односторонние действия. В статье о внешней политике США эта тенденция прямо называется усилением «политики изоляционизма», и параллели проводятся не только с эпохой Трампа, но и с межвоенным периодом XX века. Для российской аудитории такой поворот описывается скорее как шанс: мол, раз США сами разрушают архитектуру, которую создавали после 1945 года, у других центров силы появляется пространство для собственных блоков и институтов. (ru.wikipedia.org)

Японские аналитики в свою очередь не используют столь жёсткое слово «изоляционизм», но в экономических прогнозах аккуратно закладывают риск того, что перед промежуточными выборами 2026 года администрация в Вашингтоне может резко поднять тарифы и ужесточить миграционную политику, руководствуясь в первую очередь внутренним электоральным расчётом. Исследователи из Японского исследовательского института в обзоре американской экономики для японского бизнеса подчёркивают, что такая комбинация протекционизма и политической нервозности способна ускорить инфляцию и вызвать скачок ставок, что ударит по мировой экономике, включая Японию, где долгие годы держались сверхнизкие проценты. Фраза о том, что «если администрация Трампа во имя расширения электората пойдёт на резкое повышение тарифов и усиление миграционных ограничений, это может резко ухудшить перспективы роста», прямо адресована японским компаниям, зависящим от американского рынка. (jri.co.jp)

Третий блок тем — экономическая и энергетическая политика США, которую в Москве, Токио и Эр‑Рияде читают как комбинацию силы и уязвимости. В российском инвестиционном сообществе ежедневные дайджесты по геополитике и рынкам упоминали на днях американский торговый баланс и динамику сырьевых цен в одном ряду с заявлениями Путина о роли бизнеса и с новостями о войне и санкциях. Для российского частного инвестора США — это одновременно главный внешний источник рисков (санкции, доллар, нефть, иранский конфликт), но и ключевой референс по ставкам ФРС и глобальной ликвидности. В популярном финансовом дайджесте на vc.ru торговые данные США и сигналы с Уолл‑стрит обсуждаются в одном абзаце с ценой нефти и новостями об ОПЕК, подчёркивая, что для Москвы экономическая «повестка США» давно уже не только про санкционное давление, но и про объективную зависимость российского рынка от решений Вашингтона по монетарной политике. (vc.ru)

В Саудовской Аравии нефтяная составляющая американской политики наблюдается ещё более пристально. Для саудовских авторов вопрос в том, выдержит ли модель, в которой США одновременно давят на производителей нефти в ОПЕК+, требуют увеличения добычи для снижения цен у себя дома, ведут войну с крупным игроком вроде Ирана и при этом декларируют зелёный переход. Саудовские экономические комментаторы, анализируя разногласия внутри ОПЕК и активность ОАЭ, постоянно соотносят их с движениями американской внешней политики: насколько Вашингтон готов к длительному противостоянию с Тегераном, что это значит для премии за риск в цене нефти, и как изменится роль саудовской нефти, если конфликт затянется и инфраструктура Персидского залива останется под угрозой. В этих материалах США уже не выглядят всесильным дирижёром, скорее нервным крупным клиентом, который одновременно требует скидок и провоцирует пожары в соседнем квартале. (eadaily.com)

Японская перспектива в экономических обсуждениях США отличается подчеркнутой трезвостью. В одном из аналитических обзоров за апрель говорится, что «эра безусловного американского экономического доминирования фактически подходит к концу» — на это указывают рост развивающихся экономик и технологический прогресс вне США. Блогер‑экономист, пишущий для японской аудитории, отмечает снижение «софт‑пауэр» Америки и то, как японская оборонная и торговая политика вынуждена приспосабливаться к миру, где Вашингтон уже не единственный полюс, но по‑прежнему крайне важный. На этом фоне решение Токио смягчить ограничения на экспорт вооружений объясняется как вынужденная адаптация к «перестройке мирового порядка», в которой Америка остаётся ключевым, но уже не единственным столпом. (shibataku-ai.hatenablog.com)

Внутренняя американская политика тоже становится объектом внимательных, иногда тревожных комментариев. В японской региональной прессе, например, свежая передовица в «Гифу симбун» посвящена вооружённому нападению, в котором целью стал представитель администрации США. Редакция «岐阜新聞» в комментарии под заголовком «社説　米政権標的に銃撃» отмечает, что нападение на представителя власти — это не просто криминальный эпизод, а симптом общества, где политическое насилие становится «нормализованным». Для японского читателя, сильно травмированного покушением на бывшего премьер‑министра Абэ, это подаётся как тревожная параллель: Америка, которая долго учила других демократии, сама погружается в цикл радикализации и насилия. (gifu-np.co.jp)

Российские комментаторы на внутренние потрясения в США обычно смотрят сквозь призму ослабления соперника. В публикациях, посвящённых американским выборам 2026 года и внутриэлитным конфликтам, часто проводится линия: «политическая система США теряет устойчивость», а элиты «раздираемы противоречиями» на фоне войны с Ираном и продолжающегося украинского конфликта. Даже упоминания о скандалах вокруг высоких зарплат в американских ведомствах, как в заметке EADaily о главе USAID, подаются как симптомы «коррупции и отрыва элиты от народа». Для российской аудитории это подкрепляет удобный нарратив: пока Вашингтон критикует Москву за демократию и коррупцию, у него самого «дом горит». (eadaily.com)

Саудовская дискуссия о внутренней американской политике гораздо более сдержанная, но и там проскакивают аналитические материалы, где нестабильность в США увязывают с непредсказуемостью их внешней политики. В арабских колонках для бизнес‑аудитории подчёркивается, что каждая смена Конгресса и каждая волна политического скандала в Вашингтоне может означать резкую переоценку рисков: то вводят новые санкции, то угрожают отказом от военных гарантий союзникам, то, наоборот, наращивают присутствие в регионе. Для Эр‑Рияда вопрос не в том, «упадёт ли Америка», а в том, насколько ещё можно строить долгосрочные оборонные и энергетические стратегии, опираясь на непредсказуемого партнёра.

Интересно, что во всех трёх странах чувствуется усталость от американской исключительности, но по‑разному артикулированная. В России это чаще всего выражается в открытой иронии: авторы пишут, что США «сами разрушают созданный ими же порядок» и «боятся многополярности, которую уже не могут остановить». В Японии иронии меньше, зато больше холодного расчёта: аналитики спокойно объясняют, как бизнесу жить в мире, где американские выборы, твиты министров и тарифные войны превращают глобальную экономику в серию шоков. В Саудовской Аравии на первый план выходит прагматичный вопрос цены: какую премию за риск доллар и американские гарантии безопасности ещё заслуживают после Ирана‑2026 и возможного пересмотра региональных альянсов.

Если читать только американскую прессу, может сложиться впечатление, что США по‑прежнему в центре мира — просто переживают очередной кризис. Но если всмотреться в русские, японские и саудовские тексты, картина другая: Америка остаётся критически важной, однако всё чаще становится предметом анализа, а не безусловного подражания. Российские авторы видят в её шагах шанс для альтернативных центров силы, японские — источник рисков, которые нужно аккуратно хеджировать, саудовские — ключевого, но уже не единственного партнёра в регионе, где баланс может качнуться в любую сторону.

Эта смена интонации, возможно, и есть главное изменение 2026 года: США всё меньше выглядят в мировых колонках «арбитром» и всё больше — одним из спорящих игроков, чья сила по‑прежнему огромна, но чья способность навязывать свою повестку без оглядки на других всё заметнее ограничена.

❮ ❯

Как мир отвечает Вашингтону: взгляд из Бразилии, Южной Кореи и ЮАР на сегодняшнюю Америку

В конце апреля 2026 года Соединённые Штаты снова оказываются в центре чужих новостей — но не как абстрактная сверхдержава, а как очень конкретный, порой нервный партнёр, чьи решения напрямую бьют по внутренним дебатам в Бразилии, Южной Африке и Южной Корее. Там обсуждают не только очередной виток кризиса на Ближнем Востоке и торговые трения, но и то, как изменился сам характер американской власти при втором сроке Дональда Трампа и его линии «America First» в более агрессивном, санкционно‑карательном изводе.

В Бразилии в эти дни Америка — это прежде всего дипломатический скандал вокруг беглого болсонариста Александри Рамажема и ответной реакции Лулы. Испорченные нервы и взаимные подозрения в политической мотивации действий правоохранителей превращают историю о сотрудничестве полиции двух стран в символ более широкой борьбы за суверенитет. Испаноязычная версия детали этой истории, опубликованная в издании El País, подробно описывает, как США сначала задержали, а затем почти без объяснений освободили Рамажема, осуждённого в Бразилии за участие в попытке переворота, и почти одновременно фактически выслали бразильского связного при ICE, обвинив его в «манипуляции системой иммиграции» и «экспорте политического преследования на территорию США». В ответ Бразилия отозвала аккредитацию американского полицейского в посольстве, ссылаясь на принцип взаимности, а директор Федеральной полиции Андреи Родригис подчеркнул в интервью, что делает это «с большим сожалением», но «не может принять такое вмешательство и злоупотребление властью со стороны некоторых американских персоналий». Эта линия — не эпизод, а часть более широкой кампании Лулы по демонстрации независимой внешней политики: левое издание Brasil 247 прямо пишет о «нарастающем напряжении с США» и интерпретирует реакцию правительства как сознательную стратегию защиты суверенитета и отстаивания многополярного порядка, ключевой темы третьего мандата Лулы. (elpais.com)

Бразильские комментаторы видят в Вашингтоне сегодня не столько союзника, сколько нервного и непредсказуемого гегемона, особенно после серии жёстких тарифов Трампа против бразильского импорта в 2025 году, когда были подняты пошлины вплоть до 50 % на широкий перечень товаров под предлогом «защиты американских рабочих» и якобы коммерческого дисбаланса, несмотря на фактический профицит США во взаимной торговле. Эта «кризисная» хроника уже описана в аналитических материалах как дипломатический конфликт 2025 года, ставший точкой кристаллизации анти‑трамповского консенсуса в левоцентристской элите Бразилии: внешняя политика США, по их мнению, превратилась в инструмент внутренней кампании Трампа, а Бразилия — в удобную мишень. (pt.wikipedia.org)

Отсюда — популярный мотив в комментариях: Лула сознательно делает из Трампа «внешнего врага», чтобы сплотить базу и перевести разговор с внутренних проблем на национальную гордость. Правоцентристская Gazeta do Povo замечает, что президент «повышает градус провокаций против Трампа, делая ставку на образ внешнего противника», связывая это с опытом 2025 года, когда жёсткая риторика против американских тарифов помогла ему даже немного восстановить рейтинг. В той же логике многие в правой оппозиции видят в ответных шагах по делу Рамажема не только защиту суверенитета, но и электоральный расчёт. (gazetadopovo.com.br)

При этом лево‑патриотический лагерь не скрывает, что видит в нынешних шагах США по региону — от экономического давления до захвата президента Венесуэлы Николаса Мадуро в январе 2026 года — возвращение к худшим образцам интервенционизма. В одном из обзоров внешней политики, подготовленном бразильским исследовательским центром и цитирующем позицию представителя Бразилии при ОАГ, захват Мадуро Соединёнными Штатами прямо описан как подрывающий международное право и создающий тревожный прецедент для всей Латинской Америки. В Бразилии это сопоставляют с собственной военной диктатурой и поддержкой, которую Вашингтон в те годы оказывал антикоммунистическим режимам региона. (gedes-unesp.org)

Таким образом, первый крупный сквозной сюжет в восприятии США — это «жёсткая, персонализированная Америка Трампа», сочетающая торговые войны, политически заряженные решения правоохранительных органов и демонстративное пренебрежение к многосторонним нормам. Для бразильской публики этот образ бьёт в давнюю чувствительность по поводу зависимости от США и оживляет память о периодах, когда Вашингтон считался главным архитектором латиноамериканских кризисов.

Во втором крупном сюжете объединяются Бразилия и Южная Африка: это восприятие американской глобальной политики через призму войны с Ираном и общего кризиса доверия к роли США как «ответственного лидера» международного порядка. В бразильском медиапространстве война США и Израиля против Ирана, начавшаяся в конце февраля 2026 года, появляется как фон множества сюжетов — от подорожания топлива и макроэкономических рисков до парламентских дебатов о внешней политике. В передаче «A Voz do Brasil» один из левых депутатов прямо говорит, что внешняя политика Соединённых Штатов «стимулирует насилие, атакует гуманитарные ценности и угрожает мирному сосуществованию народов», связывая это не только с Ближним Востоком, но и с более широкой линией Трампа. Для федерального правительства война в Иране — в первую очередь фактор инфляции, корректировок бюджета и потенциального замедления мировой экономики, но в комментаторском поле она быстро превращается и в моральный вопрос: допустимы ли односторонние действия США, даже если формально они обосновываются борьбой с терроризмом и защитой союзников. (reddit.com)

Южноафриканский дискурс идёт ещё дальше, накладывая Ближний Восток и другие эпизоды на собственную историю зависимости от зарубежного финансирования и политического давления. В отчёте южноафриканских и международных правозащитников о судьбе американских инвестиций в систему здравоохранения ЮАР, вышедшем в апреле 2026 года, политика «America First» в глобальном здравоохранении описывается как курс на фактическое сворачивание прежних программ помощи, основанных на партнёрстве, и замену их более условной, односторонней моделью. Авторы подчёркивают, что Южная Африка — уникальный случай: страна, которая десятилетиями была полигоном для сотрудничества с США в борьбе с ВИЧ/СПИДом, рискует потерять «практически все инвестиции» из‑за изменения приоритетов администрации Трампа. В тексте говорится, что к апрелю 2026 года Вашингтон «шёл по траектории отказа почти от всех своих инвестиций», не предложив полноценного соглашения или меморандума о взаимопонимании, что воспринимается как недооценка роли ЮАР и игнорирование африканской субъектности. (parliament.gov.za)

В южноафриканской политической аналитике тезис о «снижающемся доверии к правительству США» теперь звучит на разных уровнях. Брифинг парламентского бюджетного офиса, рассматривающий глобальную и национальную перспективу, связывает ухудшение доверия к Соединённым Штатам с их ролью не только в войне с Ираном, но и в драматическом эпизоде — похищении президента Венесуэлы Мадуро, квалифицированном в африканской дипломатии как нарушение принципов суверенного равенства. В документе приводится и позиция 39‑й сессии Африканского союза, которая «выражала глубокую обеспокоенность» подобными действиями. В этой оптике США становятся не гарантом, а источником глобальной нестабильности, в том числе для Африки, которая формально находится далеко от ближневосточной линии фронта. (parliament.gov.za)

Эта тема отзывается и в бразильском контексте Южной Атлантики. В апреле 2026 года в Рио‑де‑Жанейро прошла IX министерская встреча Зоны мира и сотрудничества в Южной Атлантике — форума стран Африки и Южной Америки, созданного для сохранения региона в качестве пространства, свободного от военного соперничества великих держав. Итоговая декларация и принятая стратегия прямо направлены на укрепление региональной кооперации и снижение внешней военной активности в Южной Атлантике — и хотя США там не названы, для многих южноамериканских и африканских аналитиков тень Вашингтона и НАТО очевидна. На этом фоне и в Бразилии, и в ЮАР растёт интерес к идее «южного мира», в котором именно эти страны могли бы играть более активную роль без оглядки на американские приоритеты. (pt.wikipedia.org)

Третий крупный сюжет — образ Америки как внутренне нестабильной, поляризованной страны, чьи кризисы теперь вызывают не только тревогу, но и усталое чувство дежавю. В бразильском информационном поле недавняя стрельба у входа на ужин Ассоциации корреспондентов Белого дома в Вашингтоне — традиционно светский и в некотором смысле символический ритуал американской демократии — воспринимается как ещё одно подтверждение того, что «насилие в США стало обыденностью». Даже энциклопедические сводки на португальском, описывающие событие 25 апреля 2026 года, подчеркивают парадокс: нападение происходит не где‑то на периферии, а у входа на мероприятие, где собирается политическая и медийная элита страны. Для бразильской аудитории, живущей с собственной проблемой вооружённого насилия, Соединённые Штаты в этом аспекте становятся не примером, а скорее предупреждением — образцом того, как даже развитое государство может утратить контроль над безопасностью. (pt.wikipedia.org)

В Южной Африке внутренние американские конфликты чаще всего обсуждаются через призму расовой и миграционной политики. В колумне Mail & Guardian профессор Университета Претории Адекейе Адебаджо анализирует кампанию Трампа против сомалийских мигрантов и персонализированную атаку на конгрессвумен Илхан Омар, саму бывшую беженку из Сомали. Автор задаётся вопросом, почему президент Соединённых Штатов «ведёт войну против сомалийских мигрантов», и проводит параллели с апартеидом и ксенофобскими настроениями в самой ЮАР, где мигранты из других африканских стран стали объектом насилия и стигмы. Такой взгляд разворачивает оптику: Америка перестаёт быть «дальним образцом демократии» и превращается в лабораторию тех же проблем, что и в Южной Африке, — ксенофобии, неравенства, политической эксплуатации страхов. (mg.co.za)

Южнокорейская дискуссия о США на первый взгляд менее взрывная и куда более прагматичная. В корейских новостных и образовательных изданиях Америка по‑прежнему присутствует как ключевой союзник и, одновременно, как источник рисков из‑за нестабильности мировой системы: упоминания о войне США и Ирана появляются в обзорах мировой обстановки для школьников и студентов, в контексте «снова обостряющегося Ближнего Востока» и того, как это отзывается на экономике и безопасности. В одной из популярных образовательных журналов для школьников война США и Ирана выносится в рубрику «события, которые снова напрягают Ближний Восток», рядом с обсуждением роста цен и глобальных энергетических тревог. Это типичная для Кореи приземлённая перспектива: главное — как это повлияет на цены, экспорт, безопасность морских путей, а не моральная оценка американской роли. (yes24.com)

Тем не менее в корейском медиапространстве постепенно пробивается и более критический взгляд на американскую политику. В аналитических материалах о будущей «шестой технологической волне» и становлении «физического ИИ» США фигурируют как один из лидеров, но сценарии всё чаще описывают мир, где Вашингтон уже не единственный центр силы: на горизонте стоят Китай, ЕС и сами азиатские державы. В то время как европейские лидеры открыто говорят об ослаблении американских альянсов и необходимости самим строить новый порядок, в Южной Корее это пока формулируется мягче — как необходимость «диверсифицировать» партнёрства, не разрывая связей с США. Эту линию можно было увидеть и в заявлениях европейских политиков, например польского премьера Дональда Туска, называющего Южную Корею «самым важным союзником после США» на фоне того, как «американские альянсы слабеют»; подобные формулировки активно цитируются и в корейских медиа, усиливая ощущение тектонического сдвига в системе союзов, где Вашингтон — уже не безусловный центр. (washingtonpost.com)

Южноафриканская перспектива на союзничество с США тоже меняется, хотя и иначе. Недавние заявления американского госсекретаря Марко Рубио по случаю Дня свободы 27 апреля 2026 года звучат как попытка сделать шаг к «перезагрузке»: Вашингтон «передаёт тёплые приветствия народу Южной Африки» и говорит о готовности к диалогу. Но на фоне нарастающей критики по поводу сокращения инвестиций в здравоохранение и расхождений по международным вопросам, включая позицию Африки по войне в Иране и эпизод с Мадуро, такие слова воспринимаются скорее как запоздалый жест, чем как основу нового партнёрства. Африканские аналитики обращают внимание на асимметрию: США продолжают вести глобальную игру, мало учитывая коллективную позицию Африканского союза, тогда как ЮАР пытается балансировать между БРИКС, западными партнёрами и внутренним давлением. (chimpreports.com)

На этом фоне особенно показателен один штрих, объединяющий дискуссии в Бразилии и Южной Африке: обе страны всё чаще говорят о необходимости выстраивать собственные региональные архитектуры безопасности и экономического сотрудничества, в которых Соединённые Штаты будут не центром, а одним из внешних игроков. Для Бразилии это Южная Атлантика и Латинская Америка, для ЮАР — Садк, Африканский союз и БРИКС. В обоих случаях Америка Трампа выступает мощным ускорителем этого поиска альтернатив.

Наконец, существует ещё одна, менее заметная, но важная линия — отношение к США как к культурной и нормативной силе. В Южной Корее Америка по‑прежнему остаётся источником культурных кодов — от фильмов и сериалов до политических дебатов, которые адаптируются под местный контекст. Но одновременно усиливается рефлексия: публикации о том, как американская поляризация, фейковые новости и кризис доверия к институтам разрушают демократию, используются как предупреждающий пример для самой Кореи, где тоже растёт цифровое разделение и политический радикализм. В Южной Африке культурная критика США часто накладывается на разговор о расизме и медийных двойных стандартах: пример скандала вокруг репортажа CBS о белых южноафриканских «беженцах» в США, в котором американские редакционные решения рассматриваются как попытка не раздражать Трампа, показывает, как американская медиасреда сама попадает в зависимость от агрессивной президентской риторики, что в ЮАР читают через собственный опыт давления на СМИ. (en.wikipedia.org)

Таким образом, если собрать эти фрагменты воедино, складывается многослойный портрет нынешней Америки глазами Бразилии, Южной Кореи и Южной Африки. Для Бразилии США — это и агрессивный торговый партнёр, и политически мотивированный шериф, вмешивающийся в дела союзников, и удобный внешний противник для мобилизации электората. Для Южной Африки — одновременно долгий донор в сфере здравоохранения и новый источник нестабильности из‑за произвольных решений, от сворачивания программ до нарушений суверенитета других стран, и пример общества, которое так и не справилось с расовыми и миграционными вызовами. Для Южной Кореи — по‑прежнему незаменимый союзник и технологический партнёр, но уже не безальтернативный центр мира, а один из полюсов в системе, где приходится всё чаще думать о диверсификации.

Общее в этих перспективах — усталость от односторонности и непредсказуемости Вашингтона, особенно при Трампе, и растущее желание стран «глобального Юга» и средних держав не только реагировать на американскую политику, но и строить собственные региональные и глобальные порядки. Разница — в степени зависимости и стратегического выбора: кто‑то, как Бразилия и ЮАР, открыто говорит о многополярности и суверенитете, иногда заходя в острый конфликт; кто‑то, как Южная Корея, пока предпочитает более мягкий язык, оставляя за собой пространство для манёвра. Но во всех трёх случаях Америка перестаёт быть недосягаемым центром и всё чаще становится одним из, пусть и всё ещё самых громких, голосов в шумном хоре мировой политики.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку: Бразилия, Украина и Израиль о новой «глобальной» роли США

В конце апреля 2026 года США вновь оказываются в центре мировых дискуссий – но не только из‑за привычной темы выборов в Вашингтоне. Внимание в Бразилии, Украине и Израиле сегодня сосредоточено на трёх пересекающихся сюжетах: беспрецедентной военной интервенции США в Венесуэлу и её последствиях для Латинской Америки, войне США и Израиля против Ирана и том, как она отражается на Украине и мировой экономике, а также на трансформации внутренней американской политики при Дональде Трампе и её влиянии на союзников. В разных частях света эти истории читают по‑своему, но в одном сходятся почти все: Америка возвращается к жёсткому, одностороннему использованию силы – и это порождает одновременно надежду, страх и чувство глубокой зависимости.

Первый крупный узел обсуждений – американская интервенция в Венесуэле 3 января 2026 года, в результате которой спецподразделения США захватили Николя Мадуро и его супругу прямо в военном комплексе Форт Тиуна в Каракасе. Бразильская интеллектуальная и дипломатическая среда увидела в этом не только «возвращение Монро» в XXI веке, но и качественно новый уровень прямого вмешательства. В аналитическом центре OPEU юрист Ясмин Абриу характеризует операцию как крупнейшее вмешательство США в регионе со времени вторжения в Панаму в 1989 году и прямое нарушение Устава ООН, подчёркивая, что ни решения Совбеза, ни очевидной ситуации самообороны не было, а значит, применённая сила подрывает саму архитектуру послевоенного международного права, на которой Бразилия исторически строила свою внешнюю политику и притязания на статус «нормативной державы» в Глобальном Юге. В своей развёрнутой статье на портале OPEU она пишет, что атака «coloca em xeque os fundamentos da ordem jurídica global instaurada após a Segunda Guerra Mundial» и встраивается в новый «королларий Трампа» – латиноамериканскую переформулировку старого доктринального права США вмешиваться в дела полушария под предлогом защиты демократии и рынка, но теперь без даже формального прикрытия многосторонностью. Автор показывает, что операция была спланирована и управляется фактически из личной политической штаб‑квартиры президента в Мар‑а‑Лаго, что в бразильской оптике усиливает впечатление «приватизации» американской внешней политики и превращения целых стран региона в поле для электоральной стратегии одного политика в США. Это настроение резонирует и в более широком бразильском публичном поле. Исследование AtlasIntel, на которое ссылаются и экономическое издание InfoMoney, и журнал Exame, показывает парадоксальную картину: большинство граждан Латинской Америки, включая самих венесуэльцев, одобрило операцию по свержению Мадуро, но в Бразилии уровни одобрения и осуждения значительно ближе друг к другу, чем в соседних странах. В материале Exame подчёркивается, что тогда как в большинстве стран региона поддержка интервенции вдвое превышает недовольство, в Бразилии раскол гораздо более ровный, что отражает традиционное недоверие к американскому «интервencionismo» даже среди тех, кто ненавидит мадуристский режим. Такой двойственный тон проявляется и в академическом анализе: в другом материале OPEU о «Венесуэле после Мадуро» авторы подчеркивают, что Вашингтон сознательно оставил у власти значительную часть старой структуры – от Делси и Хорхе Родригес до военного блока – и предпочёл не разрушать существующий порядок, а взять его под своего рода «опеку», рассчитывая, что «управляемый» авторитаризм лучше защитит от хаоса и обеспечит поставки нефти в нужных объёмах. Экономические и ресурсные мотивы видны и в бразильском внутреннем споре: колумнисты журнала Veja и региональные издания связывают интервенцию в Венесуэлу с растущим интересом США к «террас‑хас» – редкоземельным металлам в Амазонии, намекая, что Венесуэла становится моделью того, как Вашингтон может обращаться с государствами, обладающими критическими ресурсами. В одной из колонок José Casado в Veja обсуждает покупку американской компанией стратегического месторождения редкоземов в Бразилии и вспоминает прошлые высказывания близких к Болсонару политиков, обещавших США «надёжные цепочки поставок» из Амазонии, что ставится в один ряд с венесуэльской историей и подогревает страхи перед постепенной утратой суверенного контроля над природными богатствами.

На этом фоне значительно обострились двусторонние трения между Бразилиа и Вашингтоном. Испаноязычное, но активно читаемое в Бразилии издание El País подробно описало символический ответ Бразилии на односторонние действия США в сфере правоохранительного сотрудничества: Федеральная полиция отозвала аккредитацию американского полицейского офицера, работавшего в столице, после того как администрация Трампа объявила о высылке бразильского связного в штате Флорида, участвовавшего в поимке беглого болсонаристского политика Александре Рамажема. В репортаже подчёркивается, что этот дипломатический обмен репрессиями стал прямым следствием политизации правоохранительного сотрудничества: когда арестованного в США крайне правого деятеля почти сразу отпустили, он публично поблагодарил «самые высокие эшелоны администрации Трампа», а Госдеп предъявил бразильскому офицеру обвинения в «манипуляции миграционной системой» и «экстерриториальном преследовании оппонентов». Отвечая на это, директор Федеральной полиции Бразилии Андреи Родригеш объявил в эфире GloboNews о немедленном отзыве допуска американского коллеги к бразильским базам данных и рабочим помещениям, а президент Лула, находясь в Ганновере, заявил, что страна не может «aceitar essa ingerência e esse abuso de autoridade que algumas personalidades americanas querem ter em relação ao Brasil», подчёркивая принцип взаимности как инструмент защиты суверенитета. Этот эпизод в Бразилии читают как симптом более широкого сдвига: США при Трампе всё чаще воспринимаются не как абстрактная «империя», а как активный игрок внутри бразильской внутренней политики – поддерживающий определённые правые сети, вмешивающийся в судебные дела и одновременно требующий привилегированного доступа к ресурсам и безопасности. Не случайно провинциальная, но показательная «Folha de Paraguaçu» описывает недавний отказ правительства пустить в страну советника Трампа под предлогом возможного вмешательства в выборы 2026 года, а президент Лула и левое крыло обвиняют оппозицию в готовности «продать» редкоземельные богатства США в обмен на протекцию.

Второй крупный фокус – война США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля 2026 года и уже почти два месяца определяющая повестку в Израиле и косвенно – в Украине и Бразилии. В русскоязычных аналитических публикациях, которые внимательно читают и в Украине, конфликт описывается как затянувшаяся кампания без ясного исхода: издание EX‑PRESS пишет, что после массированных ударов по Ирану реального мира нет, но и видимых результатов операции немного, а к осени 2026 года, когда в США пройдут промежуточные выборы, война может превратиться в серьёзное внутреннеполитическое бремя для Трампа. Автор напоминает, что сами США и Израиль выбрали стратегию сложной эскалации: с одной стороны, стремятся ослабить иранский ракетный потенциал и инфраструктуру Корпуса стражей исламской революции, с другой – не готовы к полномасштабной наземной войне и пытаются сочетать давление с закрытием Ормузского пролива и экономической блокадой. Ссылаясь на публикацию Axios, комментатор отмечает, что Тегеран уже сигнализировал о готовности открыть пролив в обмен на снятие части американской блокады и отложение вопроса по ядерной программе, что ставит Вашингтон перед дилеммой: либо идти на частичное смягчение ради стабилизации рынка нефти и внутриполитического спокойствия, либо рискнуть затяжным конфликтом с нарастающими экономическими последствиями.

В израильском публичном поле эта война прежде всего воспринимается как вопрос выживания и восстановления сдерживающего эффекта после многолетней конфронтации с Ираном и «Хезболлой». Официальный нарратив подчёркивает, что речь идёт о разрушении инфраструктуры, которая угрожала Израилю, и о праве на самооборону после атак с иранской стороны. Вместе с тем даже в лояльных правых медиа усиливается дискуссия о том, насколько тесная увязка с США в этой войне усиливает или, напротив, ограничивает свободу действий Израиля. Премьер‑министр Биньямин Нетаньяху обещает «удары по тысячам целей» в Иране и настаивает, что нынешняя операция – это проверка всей архитектуры регионального сдерживания, выстроенной вокруг американо‑израильского альянса. Но в тени официальных заявлений растёт тревога: зависимость от американской военной логистики и дипломатического зонтика делает Израиль более уязвимым к изменениям настроений в Вашингтоне, особенно на фоне предстоящих выборов и поляризации в США.

Для Украины эта война – опасный отвлекающий фактор. В украинской аналитике всё чаще звучит мысль, что Соединённые Штаты физически и политически не могут вести сразу две большие кампании, не сокращая внимания к одной из них. Русскоязычные и пророссийские ресурсы вроде InoСМИ уже с удовольствием транслируют тезис о том, что Вашингтон якобы «вычеркнул Украину из списка приоритетов» и переносит центр интересов на Ближний Восток. В иностранном интервью, пересказанном этим ресурсом, бывший аналитик ЦРУ Ларри Джонсон утверждает, что для американской публики война в Украине давно перестала быть главным сюжетом, а в Вашингтоне её во многом воспринимают как инструмент европейской политики и вопрос внутри НАТО, тогда как Иран и Ормузский пролив напрямую задевают энергетическую безопасность и глобальные рынки. С иронией комментируется и решение ЕС выделить Киеву 90 млрд евро на закупку американского оружия, «которого у вас нет», для украинской армии, «которой у них тоже нет», намекая на исчерпанность ресурсов. Такой взгляд, однако, сильно контрастирует с позицией украинских и прозападных экспертов. В колонке на «Украинской правде» Irwin Redlener, американский врач и эксперт Колумбийского университета, подчёркивает, что, по данным опроса Economist/YouGov, 61 % американцев по‑прежнему симпатизируют Украине, а только 3 % – России, и эта поддержка слабо зависит от партийной принадлежности. Он предупреждает: настоящая угроза не в том, что общественное мнение США резко отвернётся от Украины, а в том, что отдельные громкие высказывания и дипломатические шаги, создающие впечатление «усталости» и стремления к сделке с Москвой, вызывают беспокойство среди украинцев и усиливают чувство уязвимости. Для Киева война США и Израиля с Ираном опасна именно как «перетягивание одеяла» внимания и боеприпасов, что особенно болезненно после недавнего массированного ракетно‑дронового удара России 15–16 апреля и растущей потребности в ПВО и дальнобойных ракетах. В экспертных дискуссиях в Киеве всё чаще звучит прагматичная, лишённая иллюзий формула: США остаются незаменимым источником военной и экономической помощи, но Украина больше не может полагаться на автоматический приоритет и должна искать способы встроить свои запросы в более широкий американский стратегический пазл, конкурируя за внимание с Ираном, Китаем и внутренними проблемами США.

Третий общий слой дискуссии – внутренняя политика Соединённых Штатов при Дональде Трампе и её международные последствия. В Бразилии в этом контексте тон задали не только академические, но и более публицистические площадки. Журналistic‑investigative outlet Agência Pública публикует в конце апреля анализ, в котором обсуждается покушение на Трампа во время ужина Ассоциации корреспондентов при Белом доме и его возможное влияние на промежуточные выборы 3 ноября 2026 года. Авторы отмечают, что попытка убийства, вероятно, не изменит фундаментальную поляризацию американского общества, а социологические данные CNBC/All America Economic Survey указывают на крайне низкое одобрение экономической политики Трампа – лишь 39 % поддерживают его курс, 60 % не одобряют. Парадокс в том, подчёркивает публицист, что на внешнем треке Трамп предстаёт в Латинской Америке как решительный и успешный лидер, свергнувший одиозного Мадуро и обеспечивший потенциальный приток инвестиций в венесуэльскую нефть, тогда как дома он сталкивается с серьёзным скепсисом и разочарованием, особенно если война с Ираном затянется и обернётся ростом цен на топливо. Аналитик отмечает: если ближневосточный конфликт продолжится, Трамп может потерять поддержку части республиканцев «America First» и независимых избирателей, которые выступают против втягивания США в новые войны – и это мгновенно почувствуют в Киеве, Иерусалиме и Бразилиа, где внимательно следят за сигналами внутренней усталости Америки от роли «мирового полицейского».

Украинские и израильские наблюдатели, в отличие от многих бразильских, смотрят на американскую внутреннюю политику прежде всего через призму надёжности союзника. В украинском экспертном дискурсе сохраняется чёткое различение между структурной поддержкой Украины американским обществом и институциями, с одной стороны, и непредсказуемостью конкретного президента, с другой. Redlener и другие комментаторы подчёркивают, что даже при высокой симпатии к Украине внутри США тема становится всё более заполитизированной, а отдельные заявления Трампа о возможности «быстро завершить войну» переговорами с Путиным вызывают в Киеве тревогу, поскольку воспринимаются как готовность торговаться украинскими интересами ради внутреннего политического результата. Для Израиля схожую тревогу вызывает перспектива изменения американских приоритетов после выборов: нынешняя теснейшая координация в войне с Ираном укрепляет впечатление «объятия», но одновременно усиливает страх, что в случае смены конъюнктуры или усиления изоляционистских настроений Вашингтон может резко сузить рамки поддержки, оставив Израиль один на один с региональной коалицией, которой США помогли разбудить.

Особенно показательно на этом фоне, как в Латинской Америке обсуждают международное измерение внутризамериканской поляризации. В аналитике CNN Brasil подчёркивалось ещё до интервенции, что политика Трампа в отношении Венесуэлы сочетает жёсткую риторику против диктатуры с одновременным сворачиванием гуманитарных программ, таких как статус временной защиты (TPS) для сотен тысяч венесуэльских беженцев в США, что отражает внутренний приоритет ограничения иммиграции. Теперь, после операции 3 января, бразильские эксперты предупреждают: сочетание внутреннего популизма, жёсткой миграционной линии и готовности использовать силу за рубежом создаёт новый тип американского лидерства, гораздо менее чувствительный к международному праву и репутационным издержкам. В бразильской перспективе это означает, что даже формально дружелюбные к США правительства в регионе не могут чувствовать себя в безопасности от давления, если вдруг их ресурсы или политическая позиция окажутся важными для американской внутренней сцены.

За пределами этих трёх тем – Венесуэлы, Ирана и внутриполитической борьбы в США – остаются и другие, менее громкие, но важные мотивы. В бразильских экономических кругах продолжают обсуждать, как пошлины и регуляции США влияют на экспорт стали и других товаров, сравнивая нынешнюю администрацию с первым сроком Трампа и с периодом Байдена, когда многие тарифы против Китая были сохранены. В израильских и украинских дискуссиях много внимания уделяется технологическому измерению американо‑китайского противостояния – от контроля за полупроводниками до ограничений на поставки оборудования для 5G и искусственного интеллекта, поскольку и Израиль, и Украина пытаются встроиться в новые цепочки стоимости, не попав при этом под перекрёстный огонь санкций. Но все эти сюжеты подчинены одному большому вопросу: как жить в мире, где Соединённые Штаты снова охотно и демонстративно применяют силу, ставя собственные интересы выше формальных норм и институтов, которые сами же когда‑то создали.

Уникальность сегодняшнего момента в том, что разные регионы видят в этой новой‑старой Америке разные лица. Для значительной части венесуэльцев и многих латиноамериканцев Трамп, по данным AtlasIntel, ассоциируется с избавлением от пожизненного автократа; для значительной части бразильской элиты – с опасным возвратом к эпохе «большого дубинки», когда судьба правительств и границ решалась в Вашингтоне. Для Украины США остаются ключевым гарантом выживания перед лицом российской агрессии, но одновременно источником постоянного напряжения: любое колебание внимания, любое переключение фокуса на Иран или внутренние скандалы немедленно переживается в Киеве как угроза. Для Израиля союз с США – фундамент национальной безопасности, а нынешняя совместная война против Ирана – кульминация десятилетий стратегического сближения; однако чем теснее эти объятия, тем болезненнее мысль о том, что завтрашняя Америка может внезапно устать от роли гаранта ближневосточного порядка.

Объединяет все эти взгляды одно: почти никто больше не верит в абстрактную, универсалистскую Америку, которая действует «во имя демократии и прав человека» в общемировом смысле. Бразильские юристы говорят о грубом нарушении Устава ООН, украинские аналитики – о конкуренции фронтов и риске быть «забытой войной», израильские комментаторы – о необходимости опираться на США, но быть готовыми к дню, когда Вашингтон решит, что его интересы изменились. В мире 2026 года США воспринимаются не столько как «лидер свободного мира», сколько как сверхдержава, чьи решения нужно постоянно мониторить, балансировать и, по возможности, страховать – будь то через региональные союзы, диверсификацию экономических связей или накопление собственных военных и технологических ресурсов. В этом смысле Бразилия, Украина и Израиль, при всей разности их опыта, сходятся в одном: жить рядом с Америкой сегодня – значит одновременно рассчитывать на неё и строить планы на случай, если завтрашний Вашингтон проснётся с совершенно иными приоритетами.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку в войне с Ираном: Индия, Израиль, Франция

В конце апреля 2026 года разговор об Америке в мире почти автоматически превращается в разговор о войне США и Израиля против Ирана, о блокаде Ормузского пролива и о том, как поведение Вашингтона перетряхивает региональные союзы, энергорынки и внутреннюю политику других стран. Индийские аналитики считают, сколько процентов ВВП заберёт нефтяной шок; израильские комментаторы спорят, кто на самом деле рулит войной — Трамп или Нетаньяху; французские обозреватели пишут о «трёх странах, ведущих войну, и длинном списке косвенных жертв» и открыто говорят о «стратегическом поражении» США. На этом фоне картина отношения к Америке складывается из нескольких пересекающихся сюжетов.

Главная общая тема — сама война в Иране как символ того, какой стала американская сила. С конца февраля, когда США и Израиль нанесли массированные удары по Ирану и фактически запустили войну 2026 года, иностранная пресса подробно разбирает, как Вашингтон пришёл к этому решению и что именно он пытается выиграть. Французская Le Monde описывает, как за 40 дней Трамп несколько раз менял стратегию, а война закончилась лишь «временным и хрупким перемирием», заключённым 7–8 апреля под пакистанским посредничеством. Автор подчёркивает, что американский президент шёл в логике израильского премьера Биньямина Нетаньяху — уничтожить ядерную инфраструктуру и ракетные силы Ирана, но столкнулся с упорством и адаптивностью противника. (lemonde.fr)

Во французском экономическом издании La Tribune тон ещё жёстче: прекращение огня называют «стратегическим поражением Трампа», потому что Иран добился частичного открытия Ормуза на своих условиях, сохранил режим и способность наносить удары по судоходству, а США — застряли в полудоговорах и затяжном кризисе с союзниками. (kiosque.latribune.fr) Марокканский журнал TelQuel, обращаясь к франкоязычной аудитории Северной Африки, разъясняет, что из 10 иранских требований, включённых в пакистанский план, большинство реально усиливают позицию Тегерана по сравнению с ситуацией до 28 февраля, и задаётся вопросом: кто в действительности диктует условия — Вашингтон или Тегеран. (telquel.ma)

В Индии дискуссия гораздо прагматичнее: там обсуждают не столько мораль войны, сколько её цену. Аналитические материалы в Дели и Мумбаи подробно показывают, как закрытие или «полузакрытие» Ормузского пролива в марте–начале апреля толкало индийскую корзину импортной нефти с примерно 69 до более чем 85 долларов за баррель, расширяло дефицит текущего счёта и давило на рупию. В докладе MUFG по Индии прямо сказано: если конфликт и перебои в Ормузе затянутся, рупия может просесть на 10–15 %, а дефицит расшириться ещё на 2 % ВВП, потому что 80+ % нефти и почти весь газ Индия получает именно через этот коридор. (india-briefing.com) На этом фоне американские решения — от первых ударов по Ирану до односторонней морской блокады, объявленной 13 апреля после срыва переговоров в Исламабаде, — воспринимаются как внешний шок, в который страна не имела ни голоса, ни вето. (en.wikipedia.org)

В Израиле же Америка одновременно выглядит спасителем, хозяином игры и источником растущего раздражения. Израильские и международные СМИ, комментирующие ситуацию для израильской аудитории, подчёркивают, что без Трампа войны 2026 года просто бы не было: многолетнее лоббирование Нетаньяху, подробно разобранное в расследованиях New York Times и других изданий, в конечном итоге убедило Белый дом ударить по Ирану. Bloomberg в большом материале пишет о «расходящихся целях Вашингтона и Иерусалима»: если США хотят ограниченной кампании плюс сделки, то израильский премьер, подогреваемый собственными уголовными делами и кризисом доверия, видит шанс на долгосрочное ослабление Ирана и его союзников в Ливане. (bloomberg.com)

Из этого вырастают второй и третий крупные сюжеты: экономическое и энергетическое измерение войны и внутренняя политика — как в США, так и в странах‑наблюдателях.

Для Франции, но и шире — для Европы — война США и Ирана, наложенная на блокаду Ормуза, это прежде всего новая волна «геополитической инфляции». В англоязычной версии Le Monde пишут, что «война в Иране ограничена тремя странами, но список побочных жертв растёт», и приводят в пример рост цен на нефть, удобрения и продовольствие. Через Ормуз проходит около трети мирового производства удобрений, и это уже приводит к скачку цен на азотные и калийные продукты. Индия, например, вынуждена была объявить об увеличении субсидий на удобрения на 11,6 % и выделении пакета в 4,5 млрд долларов, тогда как Франция выбрала более косвенный путь — покрывать социальные взносы для наиболее уязвимых фермерских хозяйств и ждать общеевропейского «плана по удобрениям» в мае. (lemonde.fr) Для французской аудитории это становится поводом ещё раз обсудить зависимость Европы от американской и ближневосточной сырьевой архитектуры и то, как «долларовая» и «энергетическая» мощь США конвертируется в давление на европейские экономики.

В индийской дискуссии та же нефть — но всё жёстче в привязке к США. В индийских экономических дайджестах подчёркивается, что Америка, с одной стороны, остаётся ключевым поставщиком СПГ и важным финансовым партнёром, а с другой — её односторонняя блокада и вторичные санкции фактически навязывают Индии выбор: либо ограничить иранскую нефть, либо рисковать доступом к долларовым расчётам и американскому рынку. Подробные обзоры, вроде материалов индийских и международных банков, объясняют читателю, что даже краткая 30‑дневная генеральная лицензия OFAC на иранскую нефть, истекшая 19 апреля, была «узким окном» для Индии и Китая, позволившим выгрузить около 140 млн баррелей уже отгруженной нефти без попадания под санкции США; её не продлили именно для усиления «финансового эквивалента бомбардировки», о котором говорил министр финансов США Скотт Бессент. (globalsecurity.org) В индийских инвестиционных блогах это формулируют проще: «для Индии война неважна напрямую, важно смотреть на Ормуз и на решения Вашингтона». (reddit.com)

Во Франции экономическая тема тесно переплетена с политическим отношением к Америке как к всё менее предсказуемому союзнику. В редакционных колонках говорится, что ЕС оказался между молотом и наковальней: с одной стороны, завязан на американские энергопоставки и безопасность НАТО, с другой — платит за войну ростом цен и необходимостью раздавать новые субсидии фермерам и домохозяйствам. Автор в Le Monde пишет, что война, ведётся «на бумаге» тремя странами — США, Израилем и Ираном, но именно такие страны, как Франция, Испания или Индия, вынуждены компенсировать шок, вкладывая миллиарды в поддержку сельского хозяйства и защиты потребителей. (lemonde.fr)

Третий большой сюжет — политический: во всех трёх странах обсуждают, как война, начатая Вашингтоном, меняет внутренний баланс сил. В Израиле это, пожалуй, самая нервная тема. Статьи в Washington Post и Al Jazeera подчёркивают, что видение войны у Вашингтона и Иерусалима расходится: если Трамп в какой-то момент заговорил о «практически завершённой» войне и о сделке, которая позволит закрыть вопрос Ирана к 4 июля — 250‑летию США, то Нетаньяху и его крайне правые партнёры не скрывают желания «довести дело до конца» и в Иране, и в Ливане. Аналитик Даниэль Леви в комментарии для Al Jazeera говорит, что попытка Нетаньяху «вести за собой» Вашингтон одновременно по иранскому и ливанскому фронтам оказалась чрезмерной, а исход битвы зависит не от израильского лидера, а от готовности США продолжать войну. (aljazeera.com)

Внутри Израиля общественное мнение быстро трезвеет: опросы, на которые ссылается Washington Post, показывают, что после 8‑апрельского прекращения огня больше израильтян оценивают управление войной правительством негативно, чем позитивно. При этом, как подчёркивают авторы, в глазах части израильской правой Трамп остаётся фигурой, «исполняющей молитвы Нетаньяху» — от Иерусалимских решений прошлого срока до войны с Ираном — но уже с оговорками: война не принесла ни полной победы, ни полной безопасности, а зависимость от воли Вашингтона стала слишком очевидной. (washingtonpost.com)

Во Франции обсуждение скорее про то, что война оголила пределы американского могущества. Редакционные материалы региональной и национальной прессы ещё в марте задавались вопросом: «Стоп или ещё больше?» для войны в Иране, отмечая, что Трамп оказался зажат между несколькими ограничителями: внутренней оппозицией к новым наземным войнам, израильскими требованиями «идти до конца» и риском затянуть конфликт до осенних промежуточных выборов в США. (ladepeche.fr) В апрельских текстах для французской аудитории заметен сдвиг: если сначала доминировала критика Ирана и поддержка союзничества с США и Израилем, то теперь на первый план выходит мысль, что Америка больше не может диктовать исход войн так, как привыкла, а Европа платит за иллюзии Вашингтона о быстрой победе.

В Индии политический разговор и вовсе строится вокруг того, что война «сделала Индию маленькой». Аналитические материалы, вроде статьи в The Atlantic, обращённой и к индийской, и к международной аудитории, указывают: Исламабад, а не Нью‑Дели, стал площадкой для американо‑иранских переговоров; пакистанские военные и дипломаты играют роль посредников, в то время как крупнейшая демократия региона оказалась наблюдателем, занятым собственными выборами и энергошоком. (theatlantic.com) Для индийского истеблишмента это болезненный сюжет: страна с амбициями глобального игрока видит, как Вашингтон и Тегеран решают судьбу маршрутов, через которые проходит её нефть, без её присутствия за столом. В комментариях стратегических центров вроде Vivekananda International Foundation прямо говорится, что блокада Трампа представляет для Индии «кризис», а не абстрактную геополитику, и что Нью‑Дели вынужден лавировать между Вашингтоном, Тегераном и Москвой, чтобы не оказаться заложником чужой войны. (vifindia.org)

Ещё один повторяющийся мотив — «управление Ормузом» как тест того, кто на самом деле контролирует глобальную экономику: США или их противники. И французские, и индийские, и ближневосточные обозреватели сходятся в том, что нынешний кризис отличается от прежних нефте‑шоков: Иран не просто угрожал, а на время реально закрыл или существенно сократил движение через Ормуз, а США, в ответ, перешли от «кинетической» войны к экономической, введя военно‑морскую блокаду и доходя до высадки на танкеры в Индийском океане. (apnews.com) Для индийских аналитиков тон здесь особенно кислотный: в одном из популярных инвестиционных блогов прямо говорится, что нынешняя война — «учебник по тому, как воля Вашингтона и Тегерана переопределяет вашу инфляцию, даже если ваша страна официально нейтральна». (reddit.com)

Наконец, сквозной, но по‑разному окрашенный мотив всех трёх стран — ядерный: что именно Америка пытается добиться от Ирана и как мир воспринимает её аргументацию. Испанская El País, чья аргументация широко цитируется и во франко‑, и в англоязычных дискуссиях, напоминает читателю, что ядерная сделка 2015 года (JCPOA), из которой Трамп вышел в 2018‑м, за три года работы обеспечивала то, чего ни нынешняя война, ни ультиматумы не обеспечили: эффективное ограничение и верификацию иранской ядерной программы. Тегеран, подчёркивает газета, апеллирует к «двойным стандартам Запада», который не наказывает за ядерные программы Индии, Пакистана и, в особенности, Израиля, находящиеся вне рамок ДНЯО. (elpais.com) В индийской аудитории этот аргумент звучит особенно контрастно: страна сама находится вне договора, но имеет фактический статус ядерной державы, и наблюдает, как США используют проблемы реального и потенциального иранского оружия в качестве предлога для санкций и военной кампании, не применяя те же подходы к Дели или к Иерусалиму.

Израильская дискуссия о ядерном вопросе по‑другому настроена: для значительной части израильского экспертного сообщества американские удары и блокада — необходимый элемент «коллективной самообороны» против многолетней иранской агрессии и скрытых ядерных намерений. Юристы и аналитики, например в обзорах, которые цитируются в англоязычной Википедии, утверждают, что удар США по Ирану вписывается в право на самооборону как самого Вашингтона, так и его союзника Израиля. Но даже в этих лагерях после апреля звучит тревога: война не привела к капитуляции Тегерана, Ормуз остаётся рычагом давления, а перспектива режима смены в Иране всё менее реалистична. (en.wikipedia.org)

Из всего этого складывается непривычно сложный образ США. В индийской картине Вашингтон — это одновременно необходимый партнёр и источник энергетического и финансового риска; страна, чьи внутренние политические циклы и альянсы с Израилем способны в одночасье переписать расчёты по индийской инфляции и курсу рупии. Во французской — это союзник, втягивающий Европу в очередной конфликт, от которого та зависит экономически, но на ход которого почти не влияет; сверхдержава, демонстрирующая всем пределы своей военной и политической воли. В израильской — сложный патрон: лидер, который дал Нетаньяху то, о чём тот мечтал, но при этом оставляет Израиль в подвешенном состоянии между незавершённой войной, международной критикой и растущим скепсисом собственного общества.

Общий знаменатель в том, что ни для Индии, ни для Израиля, ни для Франции США больше не выглядят как однозначная гарантия порядка. Америка по‑прежнему задаёт правила — будь то через авианосцы в Ормузе или через доллар в расчётах за нефть, — но в локальных дискуссиях всё громче звучит мысль: жить, рассчитывая только на волю Вашингтона, становится слишком дорогим удовольствием.

❮ ❯

Как США выглядят издалека: война с Ираном, Ормузский пролив и новый образ Вашингтона в Южной Африке,...

Сегодняшний образ США в Южной Африке, Израиле и Южной Корее формируется не абстрактными рассуждениями о “Америке вообще”, а вполне конкретным кризисом — войной США и Израиля с Ираном и связанным с ней Ормузским проливом. С 28 февраля 2026 года Соединённые Штаты и Израиль ведут масштабную военную кампанию против Ирана, нанеся совместные авиаудары по военным и ядерным объектам, что привело, по открытым данным, к гибели верховного лидера Али Хаменеи и затянуло регион в новый виток войны. (ru.wikipedia.org) Конфликт быстро вышел за рамки “ещё одного удара” на Ближнем Востоке: он перекинулся на Ливан, залив, глобальные морские перевозки и финансовые рынки. Именно через эту призму в трёх странах переосмысляют роль Вашингтона — кто-то как покровителя и гаранта безопасности, кто-то как безответственного гегемона, чьи внутренние политические импульсы перекраивают карту мира.

Первый и очевидный общий фокус — сама война США и Израиля с Ираном, которая в местных дискуссиях редко рассматривается как “локальный ближневосточный эпизод”. В израильских англо- и ивритоязычных обсуждениях война подаётся прежде всего как кульминация многолетнего “прокси-противостояния” с Тегераном и как момент истины в отношениях с Вашингтоном: насколько надёжен американский зонтик, и где проходит граница между союзнической поддержкой и американским диктатом. Российскоязычные обзоры израильской политики, пересказывая местные опросы и комментарии, отмечают, что часть общественности обвиняет Биньямина Нетаньяху в том, что он оказался “зажат” Белым домом и был вынужден пойти на прекращение огня под давлением президента США Дональда Трампа, причём это давление воспринимается и как спасительное, и как унизительное одновременно. Аналитик Далия Шейндлин в цитируемой израильской прессе говорила о том, что ощущение навязанного Вашингтоном перемирия стало для Нетаньяху политической уязвимостью: израильтяне привыкли видеть в США не только союзника, но и некую “ограничивающую силу”, которая в критические моменты приостанавливает эскалацию. (anna-news.info)

В Южной Корее та же война с Ираном почти автоматически переводится в язык экономических рисков и стратегической уязвимости. Крупнейшие деловые издания в Сеуле связывают траекторию индекса KOSPI не только с заседанием ФРС США, но и с любыми сигналами из Вашингтона о продолжительности и масштабах кампании против Ирана. В материале ChosunBiz о предстоящем заседании FOMC напрямую говорится, что рост корейских акций “отражал ожидания окончания войны США с Ираном”, но появление сигналов о возможном возобновлении геополитической напряжённости вновь внесло нервозность. Аналитик Ли Гён-мин из Daishin Securities подчёркивает, что рынок чутко ловит именно “ожидания переговоров и окончания войны”, а не столько сами военные сводки. (biz.chosun.com) Для Сеула, чья экономика зависит от стабильных морских путей и американского экономического цикла, Вашингтон одновременно и главный риск-фактор, и главный якорь: от решений Белого дома зависят не только цены на нефть и стоимость заимствований, но и то, не придётся ли корейскому флоту физически входить в Ормузский пролив под американским флагом.

Отсюда вырастает второй общий сюжет — кризис в Ормузском проливе как символ нового стиля американской силы. В южнокорейской и центральноазиатской прессе Ормуз фигурирует прежде всего как энергетическая артерия, которую США де-факто “перекрыли” своими действиями. В обзоре CentralAsia, который пересказывает региональную реакцию на удар США и Израиля по иранскому острову Харк, параллельно сообщается, что Южная Корея из‑за конфликта на Ближнем Востоке хочет нарастить закупки нефти у Казахстана. (centralasia.media) Для Сеула это прагматичный расчёт: если американские операции и иранские ответные меры делают Ормуз непредсказуемым, нужно диверсифицировать поставки, и в этой схеме Вашингтон выглядит уже не столько “защитником свободы судоходства”, сколько актором, своими ударами спровоцировавшим цепную реакцию. Корейские эксперты, обсуждая кризис, подводят к знакомому для местной аудитории вопросу: если США могут так радикально менять правила игры в Персидском заливе, то что мешает им в один момент столь же резко изменить подход к Северо‑Восточной Азии — например, потребовать от Сеула большей поддержки в возможной эскалации вокруг Тайваня или в новых санкциях против Китая?

В Израиле Ормузский кризис читается иначе. Для израильских комментаторов, судя по пересказам на русском и английском языках, это логическое продолжение многолетних попыток “отрезать” Иран от военно‑экономических возможностей — лишить его доходов от нефти, ограничить доступ к морским путям, вынудить Тегеран идти на уступки в ядерном и ракетном досье. Википедийное резюме конфликта, основанное на израильских и международных источниках, фиксирует, что в ходе операции “Эпическая ярость” удары США и Израиля по Ирану и последующие атаки Ирана по базам США в Бахрейне, Катаре и других странах заложили основу затяжного кризиса в Ормузском проливе, где Иран начал дифференцировать судоходство: одни страны получали “более безопасный проход”, если дистанцировались от Вашингтона и Иерусалима, другие — сталкивались с повышенными рисками. (ru.wikipedia.org) В этом израильском нарративе США выступают не как автор хаотичного кризиса, а как необходимый партнёр, без которого нельзя “переломить” иранскую стратегию; Одновременно в части общественных дискуссий звучит тревога: если Соединённые Штаты решат в какой‑то момент “переключить внимание” или пойти на большую сделку с Тегераном ради деэскалации в Ормузе, не окажется ли Израиль тем, кто заплатит за это цену?

Для Южной Африки тот же конфликт и тот же Вашингтон оказываются вписаны в совершенно другой контекст — долгой истории зависимости национальной системы здравоохранения от американских денег и споров о том, насколько США надёжны как партнёр в вопросах развития. В южноафриканском медицинском журнале South African Medical Journal недавно вышла редакционная статья о “кризисе PEPFAR” — глобальной программе американской помощи в борьбе с ВИЧ/СПИДом. Авторы напоминают, что 26 февраля 2025 года Агентство США по международному развитию (USAID) фактически в одностороннем порядке прекратило 90% кооперативных соглашений с партнёрами PEPFAR по всему миру, а спустя четыре дня Госдеп распространил “приказ о приостановке работ” и на другие программы внешней помощи. (scielo.org.za) Для южноафриканской аудитории, где PEPFAR десятилетиями ассоциировался с “позитивной Америкой” — страной, которая не только ведёт войны, но и спасает жизни миллионам людей с ВИЧ, — это стало шоком и поводом для пересмотра отношения к США как к донору. Когда теперь те же США разворачивают масштабную военную кампанию на Ближнем Востоке, часть южноафриканских комментаторов задаётся вопросом: почему средства и политическая воля нашлись на дорогостоящую войну и усиление военного присутствия в регионе, но не нашлось устойчивого механизма для продолжения жизненно важной программы здравоохранения?

В этой оптике американская внешняя политика выглядит как смена приоритетов: от “глобальной борьбы с ВИЧ” к “глобальной борьбе с Ираном”. Южноафриканские эксперты по общественному здравоохранению формулируют это особенно жёстко: США, по их словам, демонстрируют, что гуманитарные инициативы могут быть быстро свёрнуты по внутренним политическим соображениям, тогда как военно‑политические проекты получают долгосрочную поддержку, даже если они несут риск эскалации и нарушения международного права. Этот контраст усиливает в южноафриканском дискурсе старый мотив о “двойных стандартах” Запада: Вашингтон, выступающий за верховенство права, готов в обход Совбеза ООН наносить удары по Ирану и поддерживать союзника Израиль, но одновременно может заморозить помощь беднейшим странам, не посоветовавшись с ними.

Третья перекрёстная тема — внутренняя политическая динамика в самих США и её влияние на внешнюю политику, которая везде читается сквозь призму конкретных местных страхов и надежд. Южнокорейская деловая пресса внимательно следит за тем, как политическое насилие и нестабильность в Вашингтоне могут ударить по предсказуемости американской политики. В репортаже ChosunBiz о третьем за короткий срок “инциденте со стрельбой” в американской столице подробно перечисляются имена ключевых фигур администрации — от президента Трампа до вице‑президента Джей Ди Вэнса и главы Пентагона Пита Хегсета, — и делается вывод, что это ещё одна “веха политического насилия в эпоху Трампа”. (biz.chosun.com) Для корейских читателей это не просто экзотический сюжет о далёкой Америке: от устойчивости администрации в Вашингтоне зависят конкретные вопросы — продление договорённостей о переброске американских сил на Корейский полуостров, объём ядерного сдерживания, согласование санкций против Пхеньяна. Локальные комментаторы напоминают опыт 2018–2019 годов, когда корейская повестка оказалась заложницей внутриполитической борьбы в США, и проводят параллели с тем, как нынешняя война с Ираном может стать объектом для внутрипартийных торгов в Вашингтоне.

В Израиле внимание к внутренней политике США ещё острее. Местные аналитики привыкли просчитывать, как любое изменение в американском политическом ландшафте — от смены партии в Белом доме до внутрипартийных расколов — скажется на пакетах военной помощи и дипломатическом прикрытии. В нынешней войне с Ираном, по пересказам в региональных аналитических сводках, израильские эксперты внимательно читают каждое заявление Трампа: его обещание “продлить прекращение огня” и открытость к переговорам при условии снятия морской блокады интерпретируются то как признак желания Вашингтона “сойти с военной карусели”, то как тактический ход. (ixyt.info) Внутри Израиля звучит и более циничный голос: Соединённые Штаты остаются главным союзником, но этот союзник глубоко разделён внутри себя, что делает израильскую ставку на “единственную сверхдержаву” всё более рискованной.

Южноафриканская перспектива здесь снова иная. Для местной элиты, воспитанной и на опыте санкций против апартеида, и на последующих десятилетиях партнёрства с США и Европой, нынешняя американская внутренняя турбулентность — от радикализации отдельных сегментов правых до споров о расовой справедливости и внешней политике — выглядит как своего рода “обратный транзит”: страна, которую представляли образцом демократической стабильности, сама превратилась в арену конфликтов, напоминающих южноафриканские 80–90‑е годы. В контексте войны с Ираном это придаёт критическим голосам дополнительный аргумент: если Вашингтон не может гарантировать предсказуемость собственной политики от выборов к выборам, насколько рационально выстраивать долгосрочные стратегии развития, опираясь на американскую помощь и военные гарантии?

Наконец, четвёртый общий мотив, который по‑разному артикулируется в трёх странах, — это вопрос о международном праве и “легитимности силы”. В израильской дискуссии закреплён тезис о “праве на самооборону” против Ирана и его союзников, и США здесь фигурируют как страна, использующая силу “в рамках коалиции” и в ответ на иранские провокации, включая ракетно‑дроновые удары по американским базам на Ближнем Востоке. Израильские юристы и дипломаты, выступая в СМИ, подчёркивают, что международное право не запрещает превентивные действия против государства, которое систематически угрожает уничтожением и ведёт гибридную войну через прокси; Соединённые Штаты в этой логике — партнёр, который “дополняет” израильскую силу глобальным правовым и дипломатическим ресурсом.

В Южной Африке, наоборот, ведущие правозащитные и академические голоса продолжают апеллировать к международным конвенциям и опыту международных трибуналов, рассматривая действия США и Израиля сквозь призму “несанкционированного применения силы” и возможных военных преступлений. Новые отчёты правозащитных организаций о Ближнем Востоке, где в числе прочего упоминаются авиаудары США, в том числе по объектам за пределами формальных зон боевых действий, подхватываются местными медиа и вписываются в более широкий нарратив о “эрозии международных норм под влиянием великих держав”. (amnesty.org) Для южноафриканской аудитории это разговор не только о Вашингтоне: он проецируется и на собственную внешнюю политику, включая активное участие Претории в инициативах вокруг Международного уголовного суда и исков о геноциде и военных преступлениях.

В Южной Корее вопрос о праве и силе звучит тоньше. Здесь меньше идеологических заявлений о “незаконной агрессии США” и больше разговоров о цене любых военных авантюр для средних держав, живущих под американским ядерным зонтиком. Корейские комментаторы, анализируя Ормузский кризис и войну США с Ираном, часто проводят параллели с гипотетическим столкновением США и Китая вокруг Тайваня: насколько Сеул сможет остаться в стороне, если Вашингтон потребует поддержки, и какова будет цена отказа? Юридические доводы о легитимности тех или иных американских операций отходят на второй план перед прагматичным вопросом: в какой момент союз с США превращается из гарантии безопасности в источник неконтролируемых рисков?

Во всех трёх странах образ США сегодня противоречив, многослоен и далёк от прежней чёрно‑белой схемы “империя добра/империя зла”. В Израиле Соединённые Штаты остаются незаменимым военным и дипломатическим союзником, но к ним всё внимательнее присматриваются как к политически нестабильной и уязвимой державе, способной в любой момент изменить курс. В Южной Корее Вашингтон — это одновременно главный защитник от северокорейской и китайской угрозы и источник глобальных шоков, от процентных ставок до цен на нефть, которые напрямую бьют по благосостоянию корейцев. В Южной Африке, где память о щедрости PEPFAR ещё свежа, а реальность “замороженной помощи” болезненна, США всё чаще видят не благотворителем и не безусловным лидером “свободного мира”, а ещё одним крупным игроком, чьи решения нужно хладнокровно взвешивать и от которых нужно уметь защищать собственные интересы.

Именно через призму войны с Ираном, кризиса в Ормузском проливе, сворачивания программ помощи и внутренней политической турбулентности в самих США формируется новый международный разговор о Вашингтоне. Он гораздо менее доверчив, гораздо более прагматичен и, возможно, куда честнее, чем риторика прежних десятилетий.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Россия, Франция и Китай обсуждают сегодняшнюю Америку

В конце апреля 2026 года США одновременно играют роль воюющей державы, космического пионера, ключевого звена мировой экономики и источника политических потрясений. За пределами Америки это воспринимается не как привычный фон, а как концентрат рисков и возможностей. Российские, французские и китайские медиа и эксперты обсуждают не одно‑два, а сразу несколько пересекающихся сюжетов: войну США и Израиля против Ирана и её последствия для мировой безопасности, агрессивную торгово‑тарифную политику Вашингтона и решение Верховного суда по пошлинам, смену траектории американской монетарной политики и борьбу за контроль над ФРС, энергетический поворот США и их растущую роль экспортёра, а также символический, но очень громкий запуск пилотируемой миссии к Луне в рамках программы «Артемида». На этих темах сходятся три очень разные оптики – российская, французская и китайская – и именно в их наложении видна реальная мировая повестка вокруг США.

Первый и самый острый сюжет – продолжающаяся война США и Израиля с Ираном. Для России это в первую очередь вопрос глобального баланса сил и санкционной архитектуры. В новостной ленте «Парламентской газеты» реакция Тегерана на возможные удары США по нефтяной инфраструктуре подаётся как очередной виток эскалации: иранская сторона «обещала жёсткий ответ, если США ударят по нефтяным объектам страны». Российские комментаторы вписывают это в более широкий контекст: каждая новая американская операция в регионе подтверждает, по их логике, «неспособность Вашингтона жить без войны» и одновременно ускоряет формирование альтернативных форматов – от углубления сотрудничества Ирана с Россией до активизации контактов в рамках БРИКС. В тональности заметна смесь злорадства и тревоги: с одной стороны, «бумеранг санкций» против России, как утверждают, возвращается к США ростом цен и инфляционным давлением; с другой – любое военное столкновение вокруг иранской нефти грозит ударом по мировому рынку, а значит, и по российской экономике, завязанной на сырьевой экспорт.(pnp.ru)

Китайский разговор о том же конфликте практически полностью завёрнут в язык рынков и макроэкономики. В обзорах на платформах вроде «雪球» и в утренних сводках «Синьхуа/Сина» война США и Израиля с Ираном фигурирует в одном ряду с инфляцией и ставками ФРС как «внешний шок». Комментатор под псевдонимом «资本三流分析» в своей разборке «десяти зарубежных горячих тем» описывает объявленную президентом США Дональдом Трампом временную паузу в боевых действиях по просьбе Пакистана прежде всего через призму нефтяных котировок, доллара и ожиданий по ставкам: прекращение ударов снижает премию за риск в ценах на нефть, но усиливает неопределённость относительно того, насколько ФРС сможет продолжать курс на мягкую политику.(xueqiu.com) Для китайских инвесторов Америка здесь – не «империя» и не «полицейский мира», а источник волатильности: любой твит или заявление из Вашингтона об Иране превращаются в движение по индексу S&P 500 и, через него, по портфелям розничных трейдеров в Шанхае и Шэньчжэне. В китайских обзорах прямой морализаторской критики США почти нет; вместо этого авторы говорят о «повышении неопределённости американской денежно‑кредитной политики» и необходимости «дополнительного хеджа» против американских рисков.

Французская дискуссия о Ближнем Востоке и США менее эмоциональна, но значительно политизирована. Там война в Иране рассматривается сквозь призму стратегической автономии Европы. Экономические бюллетени Минфина и аналитика крупных банков констатируют, что военная линия Вашингтона ещё сильнее подчёркивает энергетическую зависимость ЕС от решений США: после превращения Америки в чистого экспортёра углеводородов именно Вашингтон стал одним из ключевых бенефициаров любого нового энергетического кризиса, спровоцированного войной. В одном из аналитических обзоров указывается, что статус экспортёра не делает США иммунными к инфляции, но создаёт для них рычаг влияния на союзников, в том числе европейских.(economic-research.bnpparibas.com) Французские чиновники говорят сухим технократическим языком, но подтекст понятен: «американская безопасность» всё чаще воспринимается в Париже как нечто, что обеспечивается за счёт уязвимости Европы.

Вторая крупная тема – агрессивная торговая политика США и недавнее решение Верховного суда, признавшее масштабные пошлины, введённые администрацией Трампа против ряда стран, незаконными. Это решение, приведшее к потенциальной выплате порядка 1600 млрд долларов возврата пошлин крупнейшим импортёрам, стало одним из ключевых сюжетов в китайских деловых медиа. «Сина‑финанс» подробно пересказывает ожидания компаний вроде Walmart, которые теоретически должны получить часть этих средств, но подчёркивает скепсис: эксперты и сами корпорации не верят, что деньги быстро дойдут до бизнеса из‑за административных барьеров и юридических рисков.(finance.sina.com.cn) В китайских комментариях эта история читается как доказательство непредсказуемости американских институтов: Белый дом годами продвигал тарифы под лозунгами «справедливой торговли», а затем собственный Верховный суд разворачивает политику, создавая правовую и финансовую неопределённость для партнёров.

Во Франции к той же теме подходят с другой стороны. Исследовательский департамент крупного банка и экономисты при Министерстве экономики рассматривают тарифную войну Трампа как уже состоявшийся шок, чьи эффекты в значительной мере абсорбированы в ценах и цепочках поставок. В их моделях пошлины уже заложены в повышенную инфляцию и сжатие маржинальности бизнеса, а вопрос – насколько быстро США смогут скорректировать курс, не подорвав остатки доверия к многосторонним правилам. Один из свежих обзоров подчёркивает, что даже при снятии части тарифов федеральный долг США продолжит расти и превысит 100 % ВВП уже в 2026 году, а неопределённость вокруг судьбы торгового соглашения USMCA и будущих пакетов с ЕС и Японией остаётся высокой.(economic-research.bnpparibas.com) Для французской элиты Америка – одновременно ключевой рынок и партнёр, от которого слишком многое зависит, и игрок, чьи односторонние шаги превращают любой долгосрочный расчёт в лотерею.

Российская дискуссия о торговой политике США проходит через призму санкций и «экономической войны». Открытых симпатий к американским импортёрам, ожидающим возмещения пошлин, нет; напротив, решение Верховного суда подаётся как ещё одно подтверждение «двойных стандартов»: мол, когда речь идёт о собственном бизнесе, Вашингтон готов идти на пересмотр даже флагманских мер, но когда санкции бьют по российским или иранским интересам, их превращают в безальтернативную моральную норму. Российские аналитические издания связывают тарифные манёвры Трампа с его предстоящей борьбой за сохранение большинства в Палате представителей в ноябре 2026 года и ожидаемым перераспределением ресурсов в пользу промышленного «пояса ржавчины» – традиционной базы республиканцев.(zh.wikipedia.org) Здесь США – не абстрактная держава, а электоральная машина, использующая мировую торговлю как инструмент внутренней политики.

Третья перекрёстная линия – американская денежно‑кредитная политика и битва за будущее ФРС. В китайском пространстве это одна из главных тем. В многочисленных обзорах – от подробных разборов на финансовых платформах до популярных видеоаналитиков – обсуждается падение вероятности повышения ставки ФРС в 2026 году на фоне инфляционных скачков, вызванных пошлинами и войной. Китайские комментаторы акцентируют, что, несмотря на резкие колебания ожиданий после начала войны с Ираном, базовый сценарий крупных банков, например Goldman Sachs, по‑прежнему предполагает низкую вероятность ужесточения в этом году.(blockweeks.com) На этом фоне пристально следят за карьерой Кевина Уолша (Warsh), выдвинутого Трампом в главы ФРС: в китайских сводках подробно пересказываются его обещания в Конгрессе сохранять независимость от президентского давления и не поддаваться публичным призывам к снижению ставок.(finance.sina.com.cn) Но подтекст очевиден: Пекин видит в политизации ФРС дополнительный сигнал о том, что «долларовый якорь» становится менее надёжным, и это аргумент в пользу ускорения дедолларизации в региональных расчётах.

Французские экономисты, напротив, смотрят на ФРС скорее как на относительно предсказуемый институт, но при этом фиксируют «возвращение политического риска» внутрь его работы. В последнем исследовании одного из крупных банков подчёркивается, что для Европы ключевым вопросом становится не столько уровень ставки, сколько степень, в которой американская монетарная политика остаётся ориентированной на внутренний мандат, а не превращается в инструмент краткосрочных политических интересов администрации. При этом европейские аналитики признают, что, как бы ни менялись политические расклады, доллар и американский долговой рынок по‑прежнему остаются безальтернативным ориентиром для глобальных инвесторов – и это подталкивает ЕС к сложному балансу между критикой Вашингтона и зависимостью от него.(economic-research.bnpparibas.com)

В России тема ФРС преподносится иначе. Здесь акцент делается на том, как изменения ставок и риторика Федрезерва отражаются на ценах на сырьё, курсах валют и возможностях обхода санкций. В экспертных колонках можно встретить формулу о том, что «каждое движение ставки ФРС – это голосование за или против американской гегемонии», а обсуждение кандидатуры нового председателя интерпретируется сквозь конспирологическую призму борьбы «Уолл‑стрит» и «глубинного государства». На практике российские экономисты внимательно следят за спрэдами между доходностями американских трежерис и альтернативных инструментов, но в публичной риторике ФРС становится почти политическим символом, сопоставимым по значению с Пентагоном или Госдепом.

Четвёртый, менее конфликтный, но символически важный сюжет – запуск пилотируемой миссии NASA к Луне в рамках программы «Артемида» 1 апреля 2026 года. В России это событие вызывает амбивалентную реакцию. С одной стороны, российские ресурсы признают: США впервые с 1972 года отправили к Луне пилотируемый корабль, и это серьёзный технологический и имиджевый успех.(ru.wikipedia.org) С другой – в комментариях звучат упрёки в адрес российского руководства за «упущенный космос» и аргументы, что американский лунный проект преследует не только научные, но и военные цели: милитаризацию окололунного пространства, контроль над ресурсами и демонстрацию политической воли союзникам и соперникам.

Китайские реакции на «Артемиду» ещё более сложные. С одной стороны, государственные медиа подчёркивают, что успех США подтверждает тренд на «возвращение космоса в центр геополитического соперничества» и одновременно служит стимулом для ускорения собственной лунной программы. С другой – в более деловых и экспертных публикациях американский рывок связывают с экономикой: запуск SLS и пилотируемой миссии рассматривается как сигнал о долгосрочных ставках Вашингтона на высокотехнологичный промышленный комплекс, который должен компенсировать удары по традиционным секторам от тарифных войн и релокации производств. В этой логике пилотируемый полёт к Луне – не только флаг в реголите, но и большой кейнсианский контракт для аэрокосмической индустрии, питающий цепочки поставок от редкоземельных металлов до программного обеспечения.

Во Франции интерес к «Артемиде» окрашен европейским комплексом «упущенного шанса». Французские и общеевропейские комментаторы напоминают, что когда‑то именно Европа мечтала о собственной пилотируемой программе, но теперь ей приходится выбирать между тесной кооперацией с NASA и попыткой построить автономный путь практически с нуля. В некоторых колонках указывается, что лунный проект США дополняет экономическую повестку «новой индустриальной политики», нацеленную на создание рабочих мест в высокотехнологичных секторах внутри страны – от оборонки до зелёной энергетики. В этом смысле Париж смотрит на Вашингтон и видит не только милитаризацию космоса, но и образец для собственной, куда менее продвинутой, индустриализации.

Наконец, есть более «тихие», но чрезвычайно важные темы, которые проходят красной нитью через все три дискурса. Первая – хронический рост государственного долга США и вопрос о его устойчивости. Французские аналитики осторожно предупреждают, что к 2026 году долг превысит 100 % ВВП, но тут же успокаивают: пока доллар остаётся мировой резервной валютой, а американский рынок – глубочайшим и ликвиднейшим, речи о немедленном кризисе не идёт.(economic-research.bnpparibas.com) Китайские авторы говорят куда жёстче: для них рост долга – ещё один аргумент за ускорение диверсификации резервов и развитие собственных платёжных инфраструктур. Российские же комментаторы используют эту цифру как риторическую дубинку, чтобы продемонстрировать «надвигающийся крах американской модели» – при том, что многие из них прекрасно понимают: до реальной эрозии долларовой гегемонии ещё далеко.

Вторая сквозная тема – разрыв между восприятием американской экономики внутри страны и за её пределами. Китайские финансовые порталы подчеркивают «устойчивость фундаментальных показателей США», всё ещё высокую занятость и сильную прибыльность ряда корпораций, что делает американский рынок «неприятно привлекательным» даже для тех, кто политически настроен против Вашингтона.(meigu.news) Французские экономисты, не скрывая раздражения по поводу тарифов и односторонних шагов, вынуждены признавать, что именно США тянут мировую экономику из стагнации. Российские медиа, напротив, акцентируют негатив – инфляцию, социальное расслоение, политическую поляризацию, – но даже на этом фоне не могут игнорировать факта, что доллар по‑прежнему доминирует, а американские рынки остаются «главной площадкой игры».

Если сложить все эти пазлы, вырисовывается непростая, но довольно цельная картина того, как мир видит сегодняшние США. В России Америка предстает противоречивым врагом‑гигантом: милитаристской державой, ведущей войны в Иране и Украине через поддержку Киева, но одновременно технологическим и финансовым центром, от решений которого нельзя отмахнуться. Во Франции США – неудобный, но незаменимый партнёр, чьи действия постоянно заставляют Париж и Брюссель выбирать между стратегической автономией и экономическим прагматизмом. В Китае же США – прежде всего переменная в уравнении роста: источник рисков, возможностей и ценовых шоков, к которому относятся холодно и инструментально, переводя почти каждый политический шаг Вашингтона на язык процентных ставок, индексов и курсов.

Общая нить во всех трёх дискурсах – осознание того, что «американский век» не исчез, а просто стал гораздо более конфликтным и непредсказуемым. США по‑прежнему запускают людей к Луне, двигают мировые рынки одним судебным решением и формируют контуры глобальной безопасности своими войнами и мирными паузами. Но теперь каждая из этих проекций силы сопровождается вопросами и сомнениями: где заканчивается защита национальных интересов и начинается подрыв союзников, насколько политизированы институты, которые раньше считались нейтральными, и как долго остальной мир готов мириться с тем, что судьба его экономик так тесно привязана к переменчивому американскому курсу. Ответы на эти вопросы в Москве, Париже и Пекине разные, но в одном они совпадают: эпоха одностороннего доверия к США безвозвратно ушла, и сегодня каждый новый шаг Вашингтона рассматривается через призму собственного суверенитета и собственной уязвимости.

❮ ❯

Вашингтон под прицелом: как Австралия, Бразилия и Южная Африка спорят с Америкой одновременно о войне,...

В конце апреля 2026‑го Соединённые Штаты снова оказались в центре внешнеполитических нервов сразу на нескольких континентах. Для Австралии главный вопрос — насколько далеко она готова зайти, следуя Вашингтону в войне с Ираном и в военном давлении на Ближний Восток. Для Бразилии — где проходит красная линия в отношениях с администрацией Дональда Трампа, когда дело доходит до вмешательства в её внутренние политические войны. Для Южной Африки — как защитить своё право на независимый курс по Палестине, BRICS и торговле, не потеряв при этом жизненно важный доступ к рынку США и американским деньгам в сфере здравоохранения.

На первый взгляд это три несвязанные истории. Но вместе они показывают, как разные страны глобального Юга и союзники США среднего веса одновременно пытаются ограничить американское влияние — не разрывая отношений, но открыто оспаривая право Вашингтона диктовать правила.

Вокруг Австралии спор не о том, «за» она Америку или «против», а о том, должна ли страна по привычке входить в очередную «американскую войну». Решение правительства поддержать действия США и Израиля против Ирана весной 2026 года, отправив контингент и предоставив логистическую поддержку, вызвало бурный политический спор. В англоязычной австралийской прессе и заявлениях оппозиции это выглядит как классическая дилемма Канберры: союзническая солидарность против стратегической автономии.

Особенно жёстко выступили «Зелёные». Их лидер Ларисса Уотерс заявила, что участие Австралии в иранской кампании фактически превращает страну в участницу «ещё одной бесконечной войны под руководством США», проводя прямую параллель с Ираком и Афганистаном, о чём подробно рассказывается в материале об участии Австралии в войне с Ираном 2026 года в английской Википедии, где собраны ключевые политические реакции в Канберре («Australia and the 2026 Iran war»). В этом же дискурсе лейбористские и независимые комментаторы подчёркивают, что США под Трампом действуют всё более односторонне, а Австралия, присоединяясь к такой войне, принимает на себя риски, над которыми у неё нет реального контроля.

Экономисты и рыночные аналитики в Австралии при этом смотрят на Америку через другую призму — как на нервный центр мировой экономики, от которого зависят собственные рынки. Обзоры Westpac и IG Australia подчёркивают, что внимание инвесторов в регионе в ближайшую неделю будет полностью приковано к решению FOMC, инфляционным показателям PCE и другим ключевым релизам из США, а также к эскалации противостояния США и Ирана, поскольку именно это сочетание определяет настроение на глобальных рынках и динамику австралийского доллара и фондовых индексов, как пишет, например, Westpac в своём еженедельном обзоре «Australia and NZ Weekly 27 April 2026» и брокер IG в аналитике «Week Ahead: 27 April 2026»(westpaciq.com.au).

Так формируется двойственная австралийская оптика: с одной стороны, капиталовые рынки и часть политического класса по-прежнему исходят из того, что Америка — незаменимый якорь мировой экономики и ключевой военный партнёр. С другой — усиливается критика участия в «американских войнах», особенно если они воспринимаются как инициативы личного стиля Трампа, а не как неизбежная коллективная реакция Запада. Для тех, кто читает лишь американскую прессу, может быть неожиданным, насколько часто в австралийских обсуждениях звучит мотив необходимости «наконец‑то научиться говорить Вашингтону “нет”», и как норма — мысль, что интересы США и Австралии далеко не всегда совпадают.

В Бразилии спор с США носит более персонализированный и эмоциональный характер. Здесь США — не только военный союзник или экономический гигант, но и арбитр в ожесточённом внутреннем конфликте между болсонаристами и нынешним левым правительством. Последний виток напряжения — высылка из США бразильского полицейского связного, работавшего во Флориде с миграционной службой ICE, под обвинением в том, что он использовал американскую территорию как площадку для «политической охоты на ведьм» против видного болсонариста, скрывающегося в США. Это решение Вашингтона стало ударом по сотрудничеству силовых структур и воспринимается в Бразилии как вмешательство США в её внутреннюю борьбу с крайне правыми.

Луис Инасиу Лула да Силва, который ещё недавно выстраивал с Трампом прагматичный диалог, в апрельских интервью и выступлениях резко ужесточает риторику. В разговоре с испанской El País он прямо говорит, что «Трамп не имеет права просыпаться утром и угрожать какой‑либо стране», связывая личный стиль американского президента с общим ослаблением международного права и многополярности, о чём пишет El País в материале «Lula sopesa aplicar “la reciprocidad” a Estados Unidos»(elpais.com). В той же логике Лула объявляет, что Бразилия будет действовать по принципу взаимности и «ответит тем же», если Вашингтон злоупотребляет полномочиями в отношении бразильского полицейского.

Угроза взаимности уже материализовалась: Федеральная полиция Бразилии отозвала аккредитацию у американского офицера правоохранительных органов, работавшего в Бразилиа в рамках совместных программ. Как отмечает El País в отдельной заметке «Brasil aplica la reciprocidad y retira las credenciales a un policía de Estados Unidos destinado en Brasilia», глава Федеральной полиции Андреи Родригес подчёркивает, что делает это «с большим сожалением», но подчёркивает необходимость защищать суверенитет Бразилии(elpais.com). Комментаторы в бразильской прессе видят в этом эпизоде не только дипломатический инцидент, но и внутренний сигнал: в преддверии выборов октября 2026 года Лула пытается показать электорату, что он не позволит ни США, ни болсонаристской диаспоре в Техасе диктовать повестку бразильской юстиции.

Связка «Вашингтон — папа — Бразилия» добавляет дополнительный слой. Длительный дипломатический конфликт между администрацией Трампа и Ватиканом, начавшийся после резкой критики Папой Львом XIV войны США против Ирана и политики в Венесуэле, обсуждается в португалоязычных аналитических материалах как часть более широкой идеологической линии Белого дома. Согласно обзору португалоязычной статьи о конфликте между США и Святым Престолом на португальской Википедии, американский замминистра обороны по политике Элбридж Колби даже вызывал нунция Пьера на беспрецедентную «лекцию» в Пентагоне, а сам папа публично осудил иранскую войну как морально неприемлемую(pt.wikipedia.org). В этом контексте заявление Лулы в поддержку Папы в обращении к Конференции епископов Бразилии превращается не только в внутрицерковный жест, но и в элемент критики американского «нео‑монроизма». Бразильские политологи в текстах о доктрине Монро в «Journal of Democracy em Português» напоминают, что интерпретация Трампом миссии США в Западном полушарии как права доминировать над «подопечными» государствами идёт вразрез с представлениями левой и части центристской элиты Латинской Америки о суверенном равенстве государств(fundacaofhc.org.br).

На этом фоне не случайно звучат и далеко идущие предупреждения от других латиноамериканских лидеров. Колумбийский президент Густаво Петро в интервью той же El País предупреждает, что если США не пересмотрят свою линию в отношении Латинской Америки — от санкций и миграции до вмешательства в выборы, — «будет бунт», и подчёркивает, что регион всё активнее смотрит на альтернативные центры силы(elpais.com). Эти слова активно цитируются в бразильских и испаноязычных медиа как выражение более широкой усталости от американского патернализма.

Южная Африка смотрит на США прежде всего через призму холодновато‑прагматичных расчётов: торговля, санкционные риски, статус в глобальной архитектуре и последствия внутренней американской политики для африканского континента. Отношения Претории и Вашингтона к апрелю 2026‑го наблюдатели описывают как худшие с 1994 года. Опинион‑колонка в издании Independent Online «Perceptions of South Africa’s Foreign Policy in Turmoil» констатирует, что администрация Трампа рассматривает Южную Африку как «проблемного партнёра», симпатизирующего «противникам США» — России, Китаю и Ирану, а Вашингтон уже поставил под вопрос торговые льготы по AGOA и роль ЮАР в G20(iol.co.za).

Одновременно в американском Конгрессе периодически всплывают инициативы пересмотреть отношения с Южной Африкой, обвиняя её в «предательстве» и выстраивании связей с «террористическими организациями». Ещё в апреле 2025 года двое конгрессменов внесли законопроект о ревизии двусторонних отношений, заявив, что ЮАР «нагло отказалась от отношений с США ради выравнивания с Китаем, Россией, Ираном и террористическими организациями», как цитирует их южноафриканский портал Polity.org.za(polity.org.za). За прошедший год это обвинение только укрепилось на фоне позиции Претории по Палестине, её активной роли в BRICS и контактов с Тегераном.

С южноафриканской стороны картина выглядит иначе: США воспринимаются как партнёр, который слишком легко прибегает к инструменту давления — от угрозы пересмотра AGOA до политических кампаний о «геноциде белых фермеров». В аналитике BusinessTech подчёркивается, что хотя Трамп в феврале 2026 года и продлил действие AGOA до конца 2026‑го, слухи о возможных тарифах и ограничениях создают для Южной Африки «риск ещё одной катастрофы», поскольку миллиарды рандов экспортной выручки могут оказаться под ударом, если очередная проверка американского торгового представителя закончится жёсткими мерами(businesstech.co.za). Для южноафриканских комментаторов это подтверждение того, что Вашингтон готов использовать экономические рычаги ради политического давления.

Особенно болезненной темой является сворачивание американского финансирования в сфере здравоохранения. Отмена большей части программы PEPFAR администрацией Трампа в феврале 2025 года и последующее закрытие USAID лишили ЮАР примерно 17% бюджета борьбы с ВИЧ, а также инфраструктуры, на которой строилась система профилактики и лечения. В колонке в Mail & Guardian о предстоящем запуске инъекционной профилактики ВИЧ авторы подчёркивают, что самые уязвимые пациенты рискуют остаться без доступа к инновационной терапии именно из‑за «выдолбленной» американскими сокращениями системы, через которую раньше шли средства PEPFAR, USAID и CDC(mg.co.za). В южноафриканском дискурсе это укрепляет образ США как государства, чья внутренняя политическая борьба может в одночасье перечеркнуть многолетние усилия по поддержке здравоохранения в Африке.

Эта же связка «внешняя политика США — уязвимость периферийных стран» проявляется в обсуждении более широкой глобальной роли Вашингтона. Аналитическая записка Бюджетного управления парламента ЮАР о мировом и южноафриканском экономическом прогнозе подчёркивает, что стиль нынешнего американского правительства усилил недоверие к цифровым платформам и глобализированному капитализму: накопление данных, манипуляции политическими предпочтениями и торговые войны стали частью того, как африканские общества воспринимают Америку(parliament.gov.za). В южноафриканских дебатах это подхватывается как аргумент в пользу большей стратегической автономии и опоры на Юг, даже если это чревато ухудшением отношений с Вашингтоном.

Если свести эти разрозненные сюжеты вместе, возникают несколько общих мотивов, которые в самих США зачастую остаются на периферии дискуссии. Первый — усталость от «личной внешней политики» Трампа. В Бразилии это появляется через персонализацию конфликтов с Лулой и болсонаристами, где решения Вашингтона трактуются как продолжение идеологической битвы, а не институциональной политики. В Австралии — через осуждение «ещё одной войны США» как выбора президента, а не неизбежности. В Южной Африке — через ощущение, что одна смена политической линии в Вашингтоне может обрушить многолетние соглашения по торговле и борьбе с ВИЧ.

Второй мотив — суверенитет и односторонность. Левые и центристские элиты Бразилии и ЮАР, а также значительная часть австралийского политического спектра подчёркивают, что сотрудничество с США возможно и необходимо, но на равноправной основе. В бразильском контексте это означает право преследовать своих политиков без внешнего вмешательства и сопротивление любым попыткам использовать американскую территорию как убежище для беглых фигурантов. В южноафриканском — право определять позицию по Палестине и отношениям с Россией и Китаем без угроз пересмотра торговых льгот. В австралийском — право сказать «нет» участию в военных кампаниях, не затрагивающих напрямую безопасность страны.

Третий мотив — поиск альтернатив. В статьях об африканской внешней политике или латиноамериканской демократии США всё чаще появляются не как «безальтернативный лидер свободного мира», а как один из полюсов рядом с ЕС, Китаем, региональными блоками и даже моральным авторитетом Папы. Когда южноафриканские авторы обсуждают BRICS и Иран, а бразильские — доктрину Монро и критику Папы в адрес Трампа, они тем самым вписывают Америку в многополярный пейзаж, где можно выбирать партнёров и играть на противоречиях.

Парадокс в том, что ни Австралия, ни Бразилия, ни Южная Африка не стремятся к разрыву с США. Австралийские экономисты по‑прежнему внимательно следят за каждым шагом ФРС и динамикой американских индексов; Бразильское министерство финансов ездит в Вашингтон на совещания МВФ, чтобы обсуждать последствия ближневосточной войны для цен на топливо, о чём напоминает, например, радиопрограмма «A Voz do Brasil» с отчётом о визите министра Дарио Дуригана в США(reddit.com); Южная Африка с тревогой, но настойчиво добивается продления торгового режима и сохранения экспортных ниш.

Но общий фон этих связей меняется. Америка остаётся необходимой, но становится всё менее любимой и всё более спорной. Для Вашингтона это означает, что привычная формула «союзники по умолчанию плюс послушные партнёры по периферии» перестала работать. Для Австралии, Бразилии и Южной Африки — что искусство балансировать между сотрудничеством и сопротивлением США становится центральным навыком их внешней политики. И чем дольше продолжаются иранская война, венесуэльский кризис и жёсткий двусторонний торг по торговле и правам человека, тем громче в Сиднее, Бразилиа и Претории звучит простой вопрос: не пора ли говорить с Америкой как с равной, а не как с имперским центром.

❮ ❯

Как мир смотрит на Вашингтон сегодня: экономическая война, иранский узел и эрозия американских...

Внешний мир сейчас обсуждает США прежде всего не как абстрактную «супердержаву», а как источник очень конкретных рисков: от шока на нефтяном рынке до политизации доллара и хрупкости самих американских институтов. Турецкая, немецкая и китайская медиасреды фокусируются на разных аспектах, но темы заметно пересекаются: «экономическое оружие» Вашингтона, кризис вокруг Ирана и Ормузского пролива, давление политики на ФРС и суды, внутренняя социально‑экономическая напряженность в самих Соединённых Штатах.

Вокруг операции США против Ирана и нефтяных санкций разворачивается, пожалуй, самый острый международный разговор. Китайские официальные и полугосударственные медиа прямо называют новую волну санкций и угроз в адрес покупателей иранской нефти «экономическим бомбардировочным налётом». В аналитической колонке на сайте China News вводится даже особый термин — операция «Экономическая ярость» (Economic Fury) — для обозначения курса Вашингтона: кто продолжит покупать иранскую нефть или обслуживать её потоки, тот попадёт под удар американского Минфина и его «вторичных санкций». Автор сравнивает это с расширением военной блокады на финансовую и логистическую систему: от перехвата танкеров до удара по банкам и судоходным компаниям, поддерживающим экспорт Тегерана, и подчёркивает, что предупреждающие письма уже ушли в Эмираты и Оман, а под санкции внесены более двух десятков компаний, физических лиц и судов, связанных с иранской нефтью. Пекинская интерпретация однозначна: США используют доминирование доллара и контроль над расчётной инфраструктурой как «экстра‑территориальное оружие», вынуждая третьи страны подчиняться американской внешней политике под угрозой финансовой изоляции и подрывая доверие к доллару как к глобальному общественному благу. В этой логике Вашингтон выступает не просто как участник ближневосточного конфликта, а как «掠夺性霸权» — хищническая гегемония, которая не гнушается экономических ударов по союзникам ради давления на противников, о чём прямо говорится в колонке China.com.cn, критикующей «экономическую ярость» как ещё один пример санкционной гипертрофии США. Автор напоминает и более широкую картину: от многолетнего эмбарго против Кубы до серии банковских и энергетических санкций в отношении других государств, рисуя Америку как «санкционную державу» по определению.

С турецкой перспективы иранский сюжет окрашен иначе: это вопрос баланса сил в «глобальной войне» и уязвимости самих США и их союзников. Консервативные турецкие медиа подробно разбирают, как Вашингтон и Тель‑Авив оказываются «зажаты» в районе Ормузского пролива, где Иран, опираясь на асимметричные инструменты, способен дорого обойтись любой попытке силового нажима. В материале телеканала A Haber действия великих держав вокруг Ирана описаны как «шахматы гигантов», а эксперт по международной безопасности Ялдын Дениз подчёркивает, что Вашингтон традиционно ищет «легитимность» перед каждой военной операцией — резолюции, коалиции, гуманитарные поводы, — но в этот раз, по его словам, «картина иная»: международная поддержка фрагментарна, региональные союзники ведут себя осторожно, а сам США всё чаще обвиняют в том, что они подталкивают регион к эскалации под прикрытием речи о «свободе судоходства». Дениз отмечает, что для Анкары и других региональных игроков кризис вокруг Ормуза — это не только риск скачка цен на нефть, но и тест на реальную способность США контролировать ключевые морские узлы в условиях, когда их глобальное лидерство оспаривается. Турецкий анализ обращает внимание на нервозность в Вашингтоне: за кулисами военных решений, по сообщениям американской прессы, обсуждается и психологическое состояние президента, и отсутствие чёткой долгосрочной стратегии по иранскому направлению, что в Анкаре трактуют как симптом более глубокого кризиса управляемости в США. (ahaber.com.tr)

Общий мотив, который явно читается и в Турции, и в Китае, — опасение перед превращением экономической и финансовой мощи США в системное оружие, подрывающее саму основу глобальной взаимозависимости. В турецком контексте это выражается через вопрос нефти и энергорынков: если Вашингтон угрожает санкциями странам, которые просто удовлетворяют свои энергетические потребности через Иран, как быть государствам, чья экономика критически зависит от импорта? В китайском дискурсе сюжет укрупняется до критики всей санкционной политики США, где иранский кейс — лишь последняя итерация. Китайские аналитики связывают нынешнюю «экономическую ярость» с накопленным опытом Кубы, России, КНДР и других стран, попадавших под американские ограничения, и цитируют западных же экспертов, указывающих на ограниченную эффективность и серьёзные гуманитарные последствия подобной тактики. На этом фоне укрепляется тезис, что чем больше США используют доллар как дубинку, тем сильнее мотивируют мир к дедолларизации и поиску альтернативных платёжных механизмов.

Вторая крупная сквозная тема — внутреннее состояние американской экономики и её политическая «надстройка». Китайские медиа используют свежие сюжеты из США как иллюстрацию нарастающего социально‑экономического неравенства и политизации экономической политики. В одной из недавних публикаций China News рисуется картина так называемого «K‑образного» восстановления: по верхней ветви графика идут богатые домохозяйства и Уолл‑стрит, выигрывающие от роста стоимости активов; по нижней — широкие слои среднего и низкого класса, чьи реальные доходы не поспевают за инфляцией. Приводятся данные продовольственного банка столичного региона: около трети семей в районе Вашингтона в прошлом году сталкивались с нехваткой еды. Руководитель организации Лада Мутия отмечает, что за помощью всё чаще обращаются даже семьи с формально высоким доходом — 90–120 тысяч долларов в год, которых раньше относили к устойчивому среднему классу. Она объясняет это устойчиво высокой постпандемической инфляцией и тем, что рост зарплат отстаёт от роста стоимости жизни: аренда жилья, продукты, услуги тянут семейный бюджет вниз. В материале звучат и голоса рядовых американцев: жительница пригорода Вашингтона рассказывает, как семья с двумя работающими взрослыми всё равно «не сводит концы с концами», вынуждена урезать расходы и обращаться за продовольственной помощью, тогда как правительство сокращает федеральное финансирование социальных программ. Китайский автор делает из этого вывод: за фасадом «устойчивого роста ВВП» скрывается обострение социальной трещины, которая становится фактором политической поляризации и недоверия к институтам. (hn.chinanews.com.cn)

Эта социальная напряжённость, по оценке китайских наблюдателей, усугубляется тем, как политика всё более агрессивно вмешивается в работу независимых экономических институтов, прежде всего Федеральной резервной системы. В аналитическом материале на портале Chinanews.com.cn подробно разбирается громкий конфликт между Белым домом и ФРС: председатель Джером Пауэлл, против которого начато уголовное расследование по поводу затрат на ремонт здания Федрезерва и якобы ложных показаний Конгрессу, видит в этих обвинениях лишь «предлог» и считает, что истинная причина давления — отказ ФРС подстраивать денежно‑кредитную политику под пожелания президента. Автор текста описывает это как новую фазу многолетней борьбы между Вашингтоном и Уолл‑стрит за контроль над ФРС, где ключевой вопрос — сохранит ли центрбанк независимость в установлении процентных ставок или превратится в инструмент текущей администрации. В статье подробно обсуждаются кандидаты на пост главы ФРС, фаворитом среди которых называют бывшего экономического советника президента Кевина Хассета — человека, чья тесная политическая связь с Белым домом вызывает тревогу у части финансового сообщества. Исследователь Лю Ин из Института финансовых исследований при Народном университете Китая в комментарии для этого материала подчёркивает, что выбор явно политически лояльного главы ФРС может подорвать доверие к предсказуемости американской денежно‑кредитной политики, вызвать турбулентность потоков капитала и усилить нестабильность мировых рынков. В этом контексте Китай видит американскую экономику не только как источник глобального спроса, но и как потенциальный источник шока, если конфликт между популистской политикой и независимыми институтами выйдет из‑под контроля. (chinanews.com.cn)

Третий пласт международного обсуждения касается эрозии американских политико‑правовых институтов и того, что многие за пределами США воспринимают как кризис «американской демократии». Китайские комментаторы активно используют последние эпизоды — от рекордных приостановок работы федерального правительства до атак на судебную власть — как иллюстрации системных проблем. В аналитике на портале «Гуаньча» разбирается жёсткое выступление главного судьи Верховного суда Джона Робертса, который публично раскритиковал чиновников, угрожающих независимости судов, и, по оценкам американских и британских медиа, имел в виду прежде всего избранного президента Дональда Трампа и вице‑президента Дж. Д. Вэнса. Китайский автор цитирует западных аналитиков, указывающих на парадокс: первоначально недовольство Верховным судом исходило в основном от республиканцев, возмущённых делами против Трампа, но после того, как суд принял решения, расширяющие президентский иммунитет, уже демократы резко утратили доверие к этой институции. В результате, подчёркивается в статье, Верховный суд, который в американской политической системе должен олицетворять стабильность и арбитраж, сам стал объектом массового недоверия и политических атак, что создаёт риски для долгосрочной легитимности всей конституционной конструкции. (guancha.cn)

Этот же мотив слома «образцовой демократии» присутствует и в более идеологически заряженных китайских текстах, где кризис американских институтов связывается с практикой внешнего давления. На сайте МИД КНР и связанных с ним ресурсах подробно разбирается, как США, по мнению авторов, одновременно провозглашают себя защитником демократических ценностей и систематически нарушают международное право через односторонние санкции и военные интервенции. В качестве аргументов приводятся, среди прочего, штурм Капитолия 6 января 2021 года, длительное эмбарго против Кубы и практика «экстра‑территориальных» законов, вроде «Акта Хелмса–Бёртона», которые позволяют наказывать иностранные компании за несоответствие американской политике. Цитируется и статья профессора Дэниела Дрезнера в журнале Foreign Policy, где США называются «республикой санкций» — страной, которая возводит санкции в универсальный инструмент внешней политики, часто игнорируя их реальное влияние на гуманитарную ситуацию. В китайском прочтении всё это складывается в нарратив о том, что Соединённые Штаты теряют моральный авторитет как внутри, так и снаружи, а обозреваемые сейчас конфликты вокруг Ирана, ФРС и Верховного суда — лишь симптомы более глубокой «усталости системы». (gh.china-embassy.gov.cn)

Немецкое медийное поле в отношении США выглядит менее эмоциональным, чем турецкое или китайское, но здесь тоже отчётливо присутствуют схожие мотивы. Немецкие качественные газеты и общественно‑правовые телеканалы продолжают фиксировать двоякое отношение к Америке: с одной стороны, как к незаменимому партнёру по НАТО и экономике, с другой — как к источнику нестабильности через торговые трения, санкционную политику и внутренние политические перекосы. В контексте иранского кризиса и операции «Экономическая ярость» германские аналитики опасаются прежде всего эффектов для энергетического рынка и глобальной экономики: новые скачки цены на нефть, удар по промышленности еврозоны, усиление давления на компании, работающие на Ближнем Востоке. При этом Германия, будучи приверженной многостороннему подходу, традиционно критически смотрит на односторонние американские «вторичные санкции», которые де‑факто навязывают европейскому бизнесу внешнюю политику США. На этом фоне усиливается и немецкая дискуссия о стратегической автономии Европы: насколько долго ЕС может позволить себе зависеть от решений, принимаемых в Вашингтоне, если они ведут к прямым экономическим потерям для европейских стран.

Объединяя эти разные оптики — турецкую регионально‑безопасностную, китайскую системно‑критическую и немецкую прагматично‑экономическую, — можно увидеть общий контур: мир всё труднее воспринимает США как предсказуемого «стража порядка». Во многих национальных дискуссиях Вашингтон превращается в комплексное явление: это и партнёр, и конкурент, и источник рисков, и зачастую — пример внутренних проблем, сопоставимых по масштабу с теми, что он привык указывать другим. Операция «Экономическая ярость» против Ирана, борьба за контроль над ФРС, нарастающее социальное неравенство и политизация Верховного суда — это не разрозненные новости, а симптомы того, что американская мощь всё чаще опирается на инструменты, которые вызывают раздражение и тревогу даже в союзных столицах.

Именно поэтому в Турции, Германии и Китае сейчас обсуждают не столько «будет ли Америка великой снова», сколько то, какой ценой для остальных она пытается удержать своё место в мире, и существует ли у международного сообщества ресурс и желание компенсировать последствия этой политики — через региональные инициативы, альтернативные платёжные системы или просто через более трезвую, прагматичную дистанцию от Вашингтона.

❮ ❯

Мир сквозь призму Вашингтона: как Турция, Германия и Австралия спорят о новой американской силе

На фоне затянувшейся войны с Ираном, обострённой конфронтации вокруг Ормузского пролива и череды импульсивных шагов администрации Дональда Трампа, США снова оказались в центре мировых споров. Но если смотреть не из Вашингтона, а из Анкары, Берлина или Канберры, то картина выглядит куда более тревожно и противоречиво. В Турции спорят, станет ли нынешний жёсткий курс США поводом для перезапуска двусторонних отношений или, наоборот, закрепит стратегическую дистанцию. В Германии видят в американской политике смесь хаотичного силового давления и экономического эгоизма, подрывающего прежнюю архитектуру мировой торговли. В Австралии же общественное и экспертное поле разрывается между инстинктом опереться на союз с США и растущим страхом быть втянутой в чужую войну, не имея для этого ни флота, ни общественного консенсуса.

Сквозной нерв всех этих дискуссий — три больших сюжета. Во‑первых, война США и их союзников с Ираном и кризис в Ормузском проливе, который воспринимается как тест на ответственность и предсказуемость американского лидерства. Во‑вторых, новая торгово-экономическая линия Трампа, от «Дня освобождения» с повышенными тарифами до судебной отмены части его пошлин, — то, как это чувствуется в экспортно ориентированной Германии и финансово зависимом от долларовой ликвидности Турецком частном секторе. И, наконец, эволюция военных союзов США — от AUKUS до давления на союзников с требованием большего вклада, что особенно остро ощущается в Австралии, где новая оборонная стратегия явно написана под призму Вашингтона, но при этом сама Америка, по мнению части экспертов, становится всё менее надёжным партнёром. (en.wikipedia.org)

Вокруг Ирана и Ормузского пролива картина почти гротескно неоднородна. Турецкая пресса, даже та её часть, что ориентируется на финансовых инвесторов, внимательно отслеживает каждое заявление Вашингтона: аналитические бюллетени турецких брокерских домов подробно пересказывают новости о том, что США и Иран ведут переговоры при посредничестве Пакистана, и фиксируют, как заявления Трампа о том, что «бомбардировки» могут быть «более эффективной позицией» в случае провала переговоров, тут же отражаются в ценах на нефть и в курсе доллара. В одной из таких сводок турецкие аналитики отмечали, как сообщение о прогрессе на переговорах в Пакистане и о намерении продлить прекращение огня улучшило настроения рынков, а последовавшие слова Трампа о возможном не продлении перемирия вновь усилили нервозность, что Турция напрямую ощущает через импорт нефти и инфляционное давление. (gedik.com) Именно через эту призму учёта рисков и стоимости заимствований в долларах турецкая деловая аудитория обсуждает американскую стратегию: не как абстрактную «борьбу за демократию», а как источник скачков цен и угрозы новой волны санкций.

При этом на политическом уровне в Анкаре звучат совсем другие ноты. На прошедшей неделе турецкое руководство через дружественные медиа активно транслировало утечки о том, что США готовы пойти на компромисс в многолетнем споре вокруг российских систем С‑400 и исключения Турции из программы F‑35. Подборка международных комментариев, подготовленная аналитическим центром правящей партии, ссылается на материал агентства Reuters, где турецкие официальные лица предупреждают: если США «выведут» свои обязательства из европейской системы безопасности, это может иметь «разрушительные» последствия для континента, но одновременно там же американский посол в Анкаре говорит о «близком урегулировании» санкционного вопроса по С‑400, что в документе рассматривается как возможный поворот к «нормализации» отношений. (akparti.org.tr) В этом турецком разговоре США — это уже не абстрактная сверхдержава, а конкретный силовой и технологический партнёр, от которого зависят судьба оборонной промышленности, статус Турции в НАТО и баланс с Россией.

В Австралии же те же самые события вокруг Ирана и Ормуза проживаются куда более экзистенциально. Австралийские СМИ и эксперты напоминают, что война с Ираном уже напрямую затронула страну: по сообщениям, трое австралийских военнослужащих находились на борту американской подлодки, потопившей иранский фрегат у берегов Шри-Ланки, а Канберра на этом фоне отказалась направить военный корабль в Ормузский пролив по запросу США, сославшись на состояние собственного флота. (en.wikipedia.org) Это решение стало важным маркером того, что безусловная поддержка американских военных инициатив больше не является автоматической.

Авторитетные австралийские комментаторы прямо говорят о «параличе» в осмыслении альянса с США. В аналитическом материале Университета Сиднея подчёркивается, что Вашингтон одновременно втягивает Австралию в конфронтацию с Китаем и в конфликт с Ираном, но сам демонстрирует всё более импульсивную политику, где решения Трампа по санкциям, тарифам и ударам по Ирану трудно предсказать. (ussc.edu.au) В публикации Asia Times об австралийской оборонной стратегии подчёркивается, что документ формально заточен под усиление сотрудничества с США и AUKUS, но почти не отвечает на вопрос: что делать, если сам Вашингтон окажется менее заинтересован в длительном присутствии в регионе или начнёт требовать от союзников всё более политически токсичного участия в операциях вроде нынешней кампании против Ирана. (asiatimes.com) Парадокс в том, что чем рискованнее и менее предсказуемой выглядит американская линия, тем сильнее Австралия вынуждена в неё вкладываться — и тем болезненнее становится внутренний спор о границах лояльности.

Немецкая перспектива на США в последние недели в основном крутится не вокруг Ормуза, а вокруг экономики и архитектуры мировой торговли, хотя фон ближневосточной войны всегда рядом. Аналитики банка Helaba в недавнем обзоре прямо назвали прошлогодний «Liberation Day» — момент резкого повышения пошлин администрацией Трампа ради наказания иностранных поставщиков — «провалом по всем статьям». Подробные графики в этом исследовании показывают, что после всплеска импорта в преддверии введения тарифов, реальные объёмы ввоза в США за период до начала 2026 года в итоге оказались выше, чем в базовый период 2024 года, тогда как американские потребители получили рост цен, а теперь, после того как Верховный суд США в феврале признал большую часть тарифов незаконными, Вашингтон вынужден готовиться к возврату около 200 миллиардов долларов доходов в бюджет. (helaba.de) Это, по мнению немецких авторов, классический пример того, как односторонние шаги США подрывают доверие к долларовой системе и к предсказуемости мировой торговли — риск, который для экспортной экономики Германии носит структурный характер.

Наряду с этим немецкие обзорщики финансовых рынков всё больше воспринимают войну в Иране как фон, осложняющий и без того нервные дискуссии о ставках ФРС и ЕЦБ. В одном из недавних ежедневных аналитических отчётов Helaba подчёркивается, что «ближневосточная война» и надежды на скорое прекращение огня оказывают прямое влияние на доходности облигаций и курс евро к доллару, а также на готовность инвесторов рисковать. Там же отмечается, что рынки пристально ждут очередного выступления Трампа по войне в 3 часа ночи по европейскому времени, поскольку любая новая эскалация может мгновенно изменить ожидания по нефти и инфляции. (helaba.de) В таком немецком разговоре США предстают скорее как фактор глобальной нестабильности, от которых зависит траектория энергетического шока и, следовательно, денежно‑кредитная политика в еврозоне, чем как гарант безопасности в классическом «атлантическом» смысле.

При этом крымским пунктом споров в Берлине остаётся и более широкий вопрос о том, что будет с европейской архитектурой безопасности, если Вашингтон продолжит дрейф к «избирательной» поддержке союзников. Именно этот страх звучит и в Турции, где в изложении Reuters, на которое ссылаются турецкие партийные аналитики, официальные лица в Анкаре прямо предупреждают: любые реальные шаги США по сокращению обязательств в Европе могут оказаться «разрушительными». (akparti.org.tr) Эхо этого же опасения есть и в Германии, где эксперты всё чаще говорят о необходимости собственного «плана Б» на случай, если американская политика при Трампе окончательно утратит предсказуемость.

Общий пункт, где сходятся Турция, Германия и Австралия, — это экономическое измерение американской силы. Турецкие рыночные обзоры почти ежедневно связывают динамику инфляционных ожиданий и курса лиры со статистикой США: отчёты о запасах нефти, данные по импортным ценам, решения ФРС рассматриваются как «внешний шок», против которого Анкара может противопоставить лишь ограниченный инструментарий. В одном из последних аналитических материалов подчёркивалось, как возобновление перекрытия Ормузского пролива и ожидания более жёстких американских санкций немедленно тянут вверх цены на нефть и ухудшают прогнозы по платёжному балансу Турции. (vkyanaliz.com)

В Германии разговор идёт уже не столько о тактических колебаниях, сколько о системной угрозе: искажение мировой торговой системы за счёт американских тарифных войн. Немецкие экономисты в упомянутом исследовании Helaba прямо пишут о том, что односторонние тарифы Трампа подорвали репутацию США как хранителя либерального торгового порядка, а последующее решение Верховного суда только подчёркивает, насколько внутренние американские политические игры способны обрушить предсказуемость для внешних партнёров. (helaba.de) В Австралии же аналитики фондового рынка отмечают, что местные розничные инвесторы активно переводят капитал в оборонный сектор, одновременно ставя на американские технологические и оборонные акции на волне войны с Ираном и украинского конфликта: данные платформы eToro, приведённые в материале ABC, показывают растущий интерес к оборонным и AI‑бумагам в первом квартале 2026 года, что авторы напрямую связывают с усилением американского военного присутствия и риторики. (abc.net.au)

Особую грань международного разговора о США открывает Австралия в контексте AUKUS и более широкой индо‑тихоокеанской конкуренции. Новая оборонная стратегия Канберры, как подчёркивает Asia Times, формально фокусируется на усилении собственных возможностей и сотрудничестве с США и Великобританией, но многие эксперты видят в ней «слона в комнате»: не артикулированный вопрос о том, насколько Австралия готова безоговорочно следовать за Вашингтоном в его конфронтации с Китаем и в одновременной войне с Ираном. (asiatimes.com) В институтских докладах, например в исследовании JRI о роли «средних держав» в эпоху американо‑китайского соперничества, подчёркивается, что Австралия вынуждена искать дополнительную опору в отношениях с Японией и другими региональными партнёрами, потому что одной лишь «страховки» от США больше не хватает в условиях столь турбулентной американской политики. (jri.co.jp)

На этом фоне любопытно выглядит и реакция на недавние удары США по Венесуэле и захват Николаса Мадуро: хотя в Австралии правый Либерально‑национальный блок приветствовал действия Вашингтона, заявив, что «мы должны жить в мире, где диктаторы несут ответственность за свои преступления», эта поддержка воспринимается уже не как самоочевидная линия всей страны, а как позиция одной политической силы, тогда как часть общества, уставшая от иранской кампании, гораздо прохладнее относится к идее ещё одной американской «экспортной» операции. (en.wikipedia.org)

В сумме, если взглянуть на эти три страны вместе, вырисовывается любопытный парадокс: чем более громко США утверждают себя как «лидера свободного мира», тем более сложными, условными и прагматичными становятся отношения с ними даже у формальных союзников. В Анкаре Вашингтон видят одновременно как источник санкций, нестабильности цен на нефть и потенциального партнёра для сделки по С‑400 и возвращения в авиационные программы. В Берлине США всё больше воспринимаются как фактор внешней нестабильности — и на энергетическом, и на торговом фронте, — к которому приходится приспосабливаться, но которого всё труднее считать надёжным «якорем» мировой системы. В Канберре США остаются главным гарантом безопасности и ключевым союзником в индо‑тихоокеанском регионе, но каждый новый кризис — от Ирана до Венесуэлы — усиливает страх оказаться марионеткой в чужой игре.

Эти голоса редко доходят до американской аудитории в полном объёме: англоязычных читателей в США, как правило, не знакомят с деталями турецких споров о С‑400 и F‑35, с немецкими графиками, демонстрирующими провал тарифной политики Трампа, или с австралийскими страхами перед зависимостью от «капризного гегемона». Но именно в этих локальных дискуссиях и проявляется реальное состояние американского влияния: оно по‑прежнему огромно, оно по‑прежнему способно определять повестку от Анкары до Канберры, но оно всё меньше воспринимается как нечто естественное и неоспоримое. Вместо прежнего «атлантического» консенсуса мы видим клубок торга, осторожного дистанцирования и поисков запасных выходов — и в этом новом мире США, возможно, в первый раз за долгие десятилетия сталкиваются с тем, что их союзники не только слушают, но и оценивают, сомневаются и спорят.

❮ ❯

Мир через призму Вашингтона: как Китай, Бразилия и Австралия спорят с Америкой и о ней

В середине апреля 2026 года США снова оказываются в фокусе международных дискуссий, но картина сильно меняется в зависимости от того, откуда на неё смотреть. В Пекине прежде всего обсуждают американскую торгово‑тарифную политику, доллар и роль ФРС в мировой финансовой системе. В Бразилии разговор идёт о дипломатических унижениях, «рецидивах империализма» и о том, как президент Луис Инасиу Лула да Силва выстраивает сложную, противоречивую линию в отношениях с Дональдом Трампом. В Австралии в центре внимания – участие США в войне с Ираном и более широкий вопрос: до какой степени Канберра должна следовать в фарватере Вашингтона, когда на кону её собственная безопасность и репутация. Сквозной нерв этих обсуждений – недоверие к односторонним действиям Америки и попытки сохранить манёвренность в мире, где Вашингтон по‑прежнему силён, но уже не всесилен.

Одна из главных общих тем – «экономический эгоизм» США и его последствия. В Китае аналитики детально разбирают сочетание жёсткой тарифной политики и давления Белого дома на Федеральную резервную систему. Китайские экономические обозреватели подчёркивают, что поворот ФРС к более мягкой денежной политике в 2026 году воспринимается не как техническая настройка, а как часть политического курса Вашингтона по реализации лозунга «Америка прежде всего» через финансизацию мировых дисбалансов. В материале на портале Eastmoney указывается, что шаги ФРС балансируют между инфляцией, ростом и финансовой стабильностью, но при этом американские политики открыто давят на регулятора, чтобы ускорить снижение ставок, превращая независимость Феда в «испытательный полигон» для популистской риторики Трампа. Китайские комментаторы связывают это с риском утраты доверия к доллару как к стабильной расчётной валюте и ростом интереса к альтернативам, включая юань и региональные валютные соглашения. Обозреватели издания Sina Finance прямо пишут, что в 2026 году Вашингтон будет «через манипулирование общественным мнением давить на ФРС, через протекционизм экспортировать внутренние проблемы и подрывать доверие к доллару как к надёжной валюте расчётов», а злоупотребление финансовыми санкциями усиливает системный риск долларовой системы.

С другой стороны земного шара, в Бразилии экономическая составляющая американского курса накладывается на болезненный фон прошлогоднего тарифного конфликта. Память о решении Вашингтона в 2025 году ввести 10‑процентные пошлины на широкий спектр бразильского импорта, а затем расширить тарифный нажим на десятки торговых партнёров, жива не только в экспертной среде, но и в массовом восприятии. Бразильские аналитики подчёркивают, что Трамп, оправдывая новые тарифы, изображал торговые отношения заведомо невыгодными для США, тогда как фактический торговый баланс в 2024 году демонстрировал профицит Америки как по товарам, так и по услугам. Это даёт аргументы тем, кто видит в нынешней торговой политике Вашингтона не защиту «рабочих мест в Огайо», а инструмент политического давления и символ пренебрежения к правилам многосторонней торговли. В бразильской прессе регулярно всплывает сравнение нынешней ситуации с эпохой односторонних санкций и эмбарго времён холодной войны, только теперь объектом оказываются и формальные партнёры США.

Китайский дискурс об американской экономической линии шире и системнее. Здесь тарифы против КНР и других стран, торговые войны и финансовые санкции вписываются в образ долгосрочной попытки Вашингтона через «управляемый хаос» закрепить доминирование доллара и технологическое превосходство. Китайские экономисты, опираясь на анализ международных организаций, отмечают, что действующие к 2026 году взаимные «симметричные» тарифы в более чем 10% в торговле между США и Китаем уже стали новой нормой, а не временной аномалией, и это подталкивает Пекин к ускорению диверсификации экспортных рынков и развитию внутреннего спроса. Одновременно китайские СМИ подчёркивают, что в новой версии американской Стратегии национальной безопасности Пекин перестал фигурировать как «самая серьёзная системная угроза», но обозначен как «почти равный конкурент», а лозунг «полного разрыва» сменился формулой «снижения зависимости в ключевых областях». Это в Китае трактуется двояко: как признание невозможности «развода» двух крупнейших экономик и как сигнал, что Вашингтон просто переходит от открытого конфронтационного курса к более утончённой, управляемой конкуренции.

На этом фоне дипломатические скандалы и конфликты вокруг США воспринимаются в Бразилии как симптомы той же болезни – американской уверенности в праве на односторонние силовые и юридические действия. Последний эпизод – выдворение американскими властями бразильского полицейского офицера‑связного из Флориды – вызвал взрыв возмущения в Бразилиа. В интервью испаноязычной версии газеты El País Лула прямо пригрозил применить принцип взаимности, заявив: если американские власти злоупотребили полномочиями в отношении бразильского офицера, Бразилия ответит тем же в отношении американских сотрудников. Как отмечает издание, Лула в последние недели заметно ужесточил риторику в адрес Трампа, обвинив его в «белицизме и пренебрежении к многосторонности» и подчеркнув, что «Трамп не имеет права просыпаться утром и угрожать какой‑то стране» – слова, прозвучавшие в его недавнем разговоре с журналистами El País. В бразильском дискурсе это выстраивается в линию: от тарифного спора 2025 года до нынешнего дипломатического скандала, усиливая тезис о том, что США трактуют суверенитет партнёров избирательно, а международное право – как набор опций.

Отношения Бразилии и США осложняются и внутренней бразильской поляризацией. Правые сторонники бывшего президента Жаира Болсонару – так называемый «болсонаризм» – критикуют Лулу за «идеологизацию» внешней политики и риск охлаждения с Вашингтоном в момент, когда Бразилия нуждается в американских инвестициях и доступе на рынок. Левые же, наоборот, воспринимают жёсткий тон Лулы как давно назревшую коррекцию: в их трактовке Бразилия должна вести диалог с США «на равных», опираясь на собственную региональную роль и участие в БРИКС. В результате любой шаг Вашингтона – от тарифов до высылки офицера – становится частью внутренней борьбы за определение национальной идентичности: зависимый «младший партнёр» или самостоятельный полюс в многоцентричном мире.

Если из Южной Америки США выглядят как сверхмощный, но капризный партнёр, то для Австралии ключевой вопрос звучит иначе: до какой степени можно и нужно идти в ногу с Вашингтоном в вопросах войны и мира. На фоне обострения войны США и союзников с Ираном и перекрытия Ормузского пролива в австралийском политическом дискурсе развернулась оживлённая полемика о роли Канберры. В марте и апреле 2026 года австралийские СМИ подробно освещали участие страны в действиях коалиции во главе с США, включая инцидент с американской подлодкой, потопившей иранский фрегат, на борту которой находились австралийские военные. Это поставило перед обществом болезненный вопрос: насколько прозрачны для граждан решения об участии Австралии в операциях под командованием США, и какова цена такой связки для национальной безопасности.

В интервью и комментариях для ABC News и других австралийских изданий министр обороны Ричард Марлс подчёркивал, что дополнительное участие Австралии в операции в районе Ормузского пролива будет зависеть от достижении устойчивого прекращения огня. Он публично не согласился с бывшим премьер‑министром Тони Эбботтом, который требовал более решительной поддержки американских военных действий против Ирана. Фактически эта дискуссия символизирует более широкий раскол: часть политического класса по‑прежнему считает, что безопасность Австралии неотделима от демонстрации безусловной лояльности к США, другая настаивает на более «суверенном» подходе – участие только в тех операциях, которые одобряет международное сообщество и которые имеют чёткий мандат.

На этом фоне австралийская стратегическая дискуссия о союзничестве с США приобретает новый масштаб. Материалы специализированных изданий, таких как Defense News, подчёркивают, что Австралия одновременно резко увеличивает оборонный бюджет и инвестирует в модернизацию флота, авиации и киберспособностей, опираясь на технологическое и разведывательное сотрудничество с Вашингтоном. Но всё чаще задаётся вопрос: не запаздывают ли эти шаги и не подрывают ли они в долгосрочной перспективе инициативу Канберры в собственной региональной политике. Обозреватели говорят о «дилемме зависимости»: чем больше Австралия вкладывается в совместные с США программы, тем сложнее ей проводить отличную от американской линию в кризисах вроде иранского.

Любопытно, что и в Китае, и в Австралии американская линия в отношении Ирана и Ближнего Востока рассматривается как симптом более широкой доктрины: применения угрозы непропорциональной силы и игнорирования посреднических усилий других игроков. В Китае официальные и полуофициальные комментаторы, включая авторов, пишущих для партийных и академических площадок, подчёркивают, что ставку Вашингтона на «сдерживание через отказ» – стратегию, зафиксированную в американском оборонном планировании, – Пекин воспринимает как оправдание наращивания военного присутствия США в Индо‑Тихоокеанском регионе. Китайские эксперты отмечают, что та же логика, которую США применяют к Ирану и Ормузскому проливу, легко переносится на Тайваньский пролив и Южно‑Китайское море: США декларируют готовность «лишить противника возможности победить», даже ценой эскалации риска крупного конфликта.

Ещё один пласт международных реакций на США – это критика их морального и политического лидерства со стороны религиозных и гуманитарных авторитетов, которая особенно заметна в латиноамериканском информационном пространстве. История конфликта между Вашингтоном и Святым престолом, начало которого было положено в январе 2026 года публичной оппозицией Папы Льва XIV американской внутренней и внешней политике – от действий в Венесуэле и Иране до угроз аннексии Гренландии, – вызвала живой отклик в преимущественно католических странах Южной Америки. Папа резко осудил заявление Трампа от 7 апреля с угрозой «уничтожить иранскую цивилизацию» ради принуждения Тегерана к открытию Ормузского пролива, назвав его «подлинно неприемлемым». Бразильская пресса использует этот конфликт как аргумент в пользу того, что критика США исходит не только от «антиамериканских режимов», но и от центральных фигур глобального католицизма.

На этом фоне Лула и другие латиноамериканские лидеры охотно вписывают свои разногласия с Вашингтоном в более широкий морально‑политический контекст: защита многосторонности, неприменение угроз геноцида как инструмента дипломатии, уважение к суверенитету слабых стран. Для внутренней аудитории Бразилии это позволяет представить жёсткую риторику в адрес США не как рискованную браваду, а как солидарность с Папой и развивающимся миром, выступающими против «безнаказанного гегемонизма».

Наконец, в Китае обсуждение США всё чаще происходит в привязке к «конкуренции систем» и долгосрочной геополитике. На китайских политических и экспертных ресурсах анализируется предстоящий визит Дональда Трампа в Пекин и вопрос, возможен ли новый, условный «четвёртый совместный коммюнике» США и КНР, который переопределил бы рамки отношений после очередного витка эскалации вокруг Тайваня и торговых войн. Китайские авторы, среди них – публицисты, пишущие для изданий, ориентированных на зарубежную китайскую диаспору, подчёркивают, что в новой американской стратегии Пекин больше не обозначается как абсолютный враг, но это не означает ослабления конфронтации: Вашингтон лишь адаптируется к ситуации «почти равной конкуренции», в которой ему приходится одновременно сдерживать, договариваться и соревноваться. В этой логике любая уступка Вашингтона – в тарифах, технологических ограничениях или риторике – воспринимается в Китае не как жест доброй воли, а как вынужденное признание взаимозависимости.

В итоге складывается многомерная, противоречивая картина. В Китае США – это прежде всего экономико‑финансовый и технологический конкурент, который, играя на грани разрушения собственной же долларовой архитектуры, пытается сохранить преимущество. В Бразилии Америка видится могущественным, но непредсказуемым партнёром, чьи тарифы, высылки и военные угрозы заставляют говорить языком «взаимности» и суверенитета, при этом внутренние бразильские споры о США отражают раскол общества. В Австралии Вашингтон – гарант безопасности и главный союзник, но одновременно источник стратегической зависимости, заставляющей спорить о границах участия в его войнах и о цене за доступ к американским технологиям и ядерным подлодкам. Объединяет все эти перспективы одно: вера в то, что эпоха однополярности ушла, а способность США диктовать условия без оглядки на партнеров и институты встречает всё более жёсткую, артикулированную и по‑своему рациональную реакцию по обе стороны Тихого и Атлантического океана.

❮ ❯

Мир через призму Вашингтона: как в Восточной Азии сегодня спорят о США

В Восточной Азии США сейчас смотрят как в увеличительное стекло: всё, что делает Вашингтон – от торговых пошлин до военных учений и внутриполитических скандалов – немедленно переводится на язык локальных интересов. В Сеуле обсуждают, выдержит ли корейская экономика очередной виток американско‑китайской конфронтации. В Токио спорят, как далеко можно зайти в опоре на американский «ядерный зонтик», не превратившись в простое стратегическое приложение к США. В Пекине же почти любая новость из Вашингтона вписывается в более широкое повествование о «гегемонизме» и «упадке американской модели», но одновременно – о болезненной взаимной зависимости двух экономик.

На первый план в апреле выходят несколько тем. Во‑первых, последствия решения Верховного суда США, который ограничил полномочия президента по введению «чрезвычайных» пошлин, и вся последующая перекройка американского тарифного режима – это тема №1 для китайских экономических и юридических кругов и важный нерв для Сеула. Во‑вторых, вся связка «США – Китай – региональная безопасность»: от Тайваня до Южно‑Китайского и Восточно‑Китайского морей. Японские аналитики буквально строчат доклады о том, как перестраивать свою политику под долгую стратегическую конкуренцию США и Китая. В‑третьих, состояние американской внутренней политики и феномен «Трамп 2.0» рассматриваются и в Корее, и в Японии как фактор глобальной нестабильности, способный радикально менять внешнюю повестку Вашингтона каждые четыре года. И, наконец, есть более «технические» сюжеты – от американских финансовых показателей до инвестиций в ИИ, которые через азиатскую оптику выглядят частью борьбы за технологическое превосходство.

Если смотреть по темам, то вырисовывается сложная мозаика: те же шаги Вашингтона вызывают в Сеуле осторожную тревогу, в Токио – прагматичное, но вдумчивое согласие, а в Пекине – смесь официального возмущения и прагматичного перерасчёта издержек.

Одно из самых обсуждаемых событий последнего времени в китайских профессиональных кругах – решение Верховного суда США от 20 февраля 2026 года, признавшего, что администрация Трампа превысила полномочия, используя закон об международных чрезвычайных экономических полномочиях (IEEPA) для ввода широких импортных пошлин против более чем ста стран, включая Китай. Китайская юридическая фирма Fangda в своём подробном аналитическом обзоре подчёркивает, что суд фактически «отрезал» Белому дому возможность обходить обычное торговое законодательство и тем самым уменьшил произвольность американской тарифной политики. В их материале, опубликованном на сайте фирмы, говорится, что в результате решения базовая «страновая» надбавка к пошлинам на китайские товары снизилась с 20 % до 10 %, хотя секторальные надбавки для отдельных отраслей (например, высоких технологий) сохраняются на прежнем уровне. Аналитики Fangda интерпретируют это не как окончание «тарифной войны», а как переход к более «юридически оформленной» фазе противостояния, где Конгресс и традиционные инструменты торговой политики снова выходят на первый план. Их комментарий опубликован в аналитической заметке «终局还是第二幕的开场？—特朗普政府的关税政策被美国最高法院认定非法», размещённой на сайте Fangda Partners.

Параллельно китайское Министерство коммерции комментирует уже не суд, а практические шаги администрации: в марте официальный представитель ведомства отвечал на вопрос о том, что с 24 февраля 2026 года США перестали взимать дополнительные пошлины по линии IEEPA и перешли к взиманию «импортной надбавки» по разделу 122 Закона о торговле 1974 года – на недискриминационной основе ко всем партнёрам. В комментарии, опубликованном на сайте Минкоммерции КНР, подчёркивается, что, хотя номинально шаг выглядит «универсальным», де‑факто он продолжает линию Вашингтона на «политизацию торговли» и подрывает многостороннюю систему ВТО, поскольку создаёт нестабильность условий доступа на американский рынок. Этот комментарий размещён в формате ответов пресс‑секретаря Министерства на сайте ведомства: «商务部新闻发言人就美近期关税调整举措答记者问» на портале Министерства коммерции КНР.

Интересно, что в китайских бизнес‑СМИ обсуждение американских пошлин уже переходит от чисто политической оценки к вполне прагматичному вопросу: как возвращать переплаченные «незаконные» тарифы. Финансовый портал Sina в одном из апрельских материалов о состоянии фондового рынка сообщает, что США запустили процедуру возврата незаконно взимавшихся пошлин, и на рассмотрении уже находятся заявки на сумму свыше 100 млн долларов. Для китайских экспортёров это не только шанс компенсировать часть потерь, но и индикатор того, что даже внутри американской системы идёт борьба за пределы президентских полномочий в торговле. Эти данные приводятся в обзоре «A股特别提示（4-16）：美国启动非法关税退款流程，已有上亿美元申请待处理» на портале Sina Finance.

С южнокорейской точки зрения та же тарифная история США выглядит иначе. Большая часть корейских комментариев сосредоточена не столько на юридической стороне вопроса, сколько на рисках для экспортной модели страны, завязанной и на США, и на Китай. В экономических редакциях ведущих сеульских газет новую американскую «импортную надбавку» рассматривают как ещё один элемент «декуплинга по‑американски», который может стимулировать частичный перенос производственных цепочек из Китая, но одновременно ударит по корейским компаниям, глубоко встроенным в китайскую промышленность. В одной из колонок экономический обозреватель крупного делового издания описывает настроение бизнеса так: «Корея становится побочным ущербом тарифной войны, которую Вашингтон и Пекин ведут друг с другом». При этом, в отличие от Пекина, Сеул избегает жёсткой политической риторики: звучит скорее призыв к «тонкой дипломатии», позволяющей добиваться исключений и специальных режимов для ключевых корейских товаров – от стали до аккумуляторов.

Для Японии американская экономическая политика воспринимается через призму долгосрочной стратегии: здесь активно обсуждают не только тарифы, но и общую переориентацию США на геоэкономическое сдерживание Китая. В этом смысле показателен апрельский аналитический текст Института геоэкономики (IOG), где сравнивается, как США позиционируются в стратегиях Японии и Австралии. Автор отмечает, что в новой оборонной стратегии Австралии, как и в японской стратегии национальной безопасности 2022 года, союз с США рассматривается как «необходимый не только для собственной безопасности, но и для поддержания мира и стабильности в Индо‑Тихоокеанском регионе и международного сообщества в целом». При этом подчёркивается, что Япония, находясь в непосредственной близости от потенциального «очага» конфликта в Тайваньском проливе, вынуждена всерьёз закладывать в расчёты сценарий, при котором часть её территории фактически окажется в зоне боевых действий. Этот анализ представлен в статье «戦略三文書における米国の位置づけ方：オーストラリアの戦略を参考に» на сайте Института геоэкономики IOG.

Тема безопасности – вторая большая призма, через которую Восточная Азия смотрит на США. В японском дискурсе здесь заметен раскол: официальные документы Минобороны и близкие к правительству аналитики подчёркивают незаменимость американского присутствия для сдерживания Китая и Северной Кореи, тогда как более левые СМИ и эксперты предупреждают о риске «втягивания» Японии в американские военные авантюры. Официальный оборонный белый доклад 2024 года, размещённый на сайте Минобороны, описывает международную систему как пространство «глубокого соперничества» между США, стремящимися сохранить «порядок, основанный на правилах», и Китаем с Россией, которые бросают этому порядку вызов. Там же подробно разбираются растущие ядерные и конвенциональные возможности Китая и делается вывод, что «японская безопасность всё теснее переплетается с глобальной стратегией США», включая планы укрепления американской активности в Индо‑Тихоокеанском регионе, зафиксированные также в новой стратегической концепции НАТО. Эти тезисы можно найти в разделе «対外関係など» доклада «令和6年版防衛白書» на сайте Министерства обороны Японии.

Совершенно иначе выстраивается нарратив в Китае. Если для Токио американский военный зонтик – основа национальной стратегии, то для Пекина любые шаги США по укреплению альянсов трактуются как «окружение» и попытка блокировать законный подъём Китая. В китайской прессе и официальных комментариях США по‑прежнему описываются как страна, которая «злоупотребляет своей гегемонией» в военной и экономической сферах. Характерен один из комментариев экономического издания, перепечатанный на портале Министерства по делам ветеранов, где новая волна американских пошлин против китайских товаров описывается как «关税讹诈» – «тарифный рэкет». Автор утверждает, что, действуя «под лозунгом “равных пошлин”», Вашингтон фактически развязывает «тарифную холодную войну», которая подрывает не только китайский экспорт, но и устойчивость всей глобальной торговли, в которой сами США долгие годы были главным бенефициаром. Этот комментарий опубликован на сайте Министерства в материале «经济日报评论员：“关税讹诈”阻挡不了中国人民前进步伐», доступном на портале Министерства по делам ветеранов КНР.

Сеул находится между этими двумя полюсами. С одной стороны, Южная Корея – формальный союзник США, завязанный на американские ядерные гарантии и совместное военное планирование в отношении КНДР. С другой – китайский рынок остаётся критическим для корейского экспорта, а память о китайском ответе на размещение американской системы ПРО THAAD в 2017 году по‑прежнему жива. Именно поэтому корейские аналитические колонки по американской безопасности полны призывов к «стратегической автономии в узких пределах»: идея в том, чтобы укреплять союз с США, но при этом минимизировать участие в открытой конфронтации Вашингтона с Пекином в Южно‑Китайском море и вокруг Тайваня. Для многих корейских авторов негативный пример – Япония, которую они видят как слишком тесно «вшитую» в американскую глобальную стратегию.

Третья крупная тема – американская внутренняя политика и восприятие феномена «Трамп 2.0». В Японии этому посвящены не только газетные колонки, но и целые аналитические серии. Исследовательские центры вроде того же Института геоэкономики проводят обзоры международных реакций на возвращение Трампа в Белый дом, пытаясь понять, какие слои американского общества стоят за нынешней политикой. Один из японских публицистов в своём материале на портале Livedoor, анализируя последние опросы к промежуточным выборам 2026 года, пишет, что привычный образ «образованные – за демократов, массы – за республиканцев» в США больше не работает: «Новая социология американской политики показывает, что поддержка Трампа всё более расползается по возрастным, региональным и культурным линиям, а не по уровню образования». Автор, имеющий за плечами десятилетний опыт работы в бюджетных структурах Вашингтона, предупреждает японскую аудиторию: нестабильность и поляризация в США – не временный сбой, а новая норма, с которой Токио должен научиться жить. Его размышления представлены в статье на портале Livedoor News.

В Китае внутренняя американская политика традиционно подаётся как свидетельство «упадка» западной демократии. Но в профессиональной среде – среди учёных‑американистов, экономистов, юристов – отношение более тонкое. Они видят, что те же институты, которые порождают популизм и политический хаос, одновременно генерируют серьёзные сдержки для внешнеполитического волюнтаризма Белого дома – примером этому служит уже упомянутое решение Верховного суда по тарифам. Китайские эксперты в университетских и think tank‑овских публикациях обсуждают, как сочетаются в современной Америке институциональная устойчивость и политическая турбулентность, и пытаются спрогнозировать, насколько долго Китай может пользоваться внутренними разрывами в США для укрепления собственных позиций в мире.

В Южной Корее контраст ещё ярче: многие комментаторы откровенно раздражены тем, что каждые четыре года внешняя политика их ключевого союзника может круто менять курс. В одной из редакционных статей крупной сеульской газеты говорится: «Вопрос для Кореи не в том, кто именно сидит в Овальном кабинете – демократ или республиканец, – а в том, можем ли мы позволить себе стратегию, полностью зависящую от американского электорального маятника». Корейские аналитики активно сравнивают поведение Трампа в первом сроке и во второй итерации, делают вывод, что нынешний Белый дом ещё меньше склонен к многосторонним форматам и ещё более охотно использует «односторонние экономические рычаги» – от тарифов до санкций. Отсюда – призывы Корее укреплять собственные сети соглашений с ЕС, Юго‑Восточной Азией и даже некоторыми ближневосточными странами, чтобы хоть немного «диверсифицировать» свою внешнюю опору.

Наконец, нельзя не отметить ещё один слой: взгляды Восточной Азии на американскую экономику и технологический сектор. В Китае пристально следят за любыми сигналами об инвестициях США в ИИ и полупроводники, потому что это напрямую связано с технологической гонкой двух держав и с вопросами экспортного контроля. Китайские финансовые ресурсы активно цитируют новости о том, как крупные японские и южнокорейские корпорации встраиваются в американские ИИ‑экосистемы, и обсуждают, не превратится ли это в ещё один канал утечки талантов и технологий из региона в США. Один из апрельских обзоров китайского рынка, упомянутый выше на портале Sina, приводит в числе ключевых новостей обсуждение гигантской кредитной линии SoftBank для инвестиций в американскую компанию OpenAI – это подаётся как пример того, что США всё ещё остаются магнитом для глобального капитала в сфере высоких технологий, несмотря на их политическую турбулентность. Детали обсуждаются в уже цитировавшемся обзоре на сайте Sina Finance.

Япония, со своей стороны, видит в американском рывке в области ИИ и оборонных технологий шанс и риск одновременно. С одной стороны, альянс с США позволяет Токио получить доступ к передовым разработкам и частично встроить их в собственную оборонную и промышленную базы. С другой – растёт опасение, что усиление американского контроля над цепочками поставок чипов, облачных сервисов и ИИ‑платформ ещё больше укрепит асимметрию в альянсе. На это обращают внимание эксперты не только в СМИ, но и в академических работах о «геоэкономике полупроводников» и «цифровом суверенитете Японии» – они всё чаще задаются вопросом, как сохранить пространство для самостоятельной политики в условиях, когда ключевые технологические стандарты определяются в Силиконовой долине и Вашингтоне.

В Корее техническая сторона американской мощи воспринимается в более прикладном ключе. Здесь много пишут о том, как корейские чеболи лавируют между американскими требованиями по контролю экспорта в Китай и желанием сохранить свои доли на китайском рынке. Для корейских технологических компаний Вашингтон одновременно и крупнейший клиент, и главный регулятор, задающий правила игры в сфере чипов и ИИ. Комментаторы отмечают, что стратегическая неопределённость в американской политике – тарифной, санкционной, технологической – заставляет бизнес активнее лоббировать в Сеуле создание «подушки безопасности» в виде национальных программ поддержки НИОКР и экспортного страхования.

Если свести эти разрозненные сюжеты, вырисовывается довольно парадоксальная картина. В Китае США официально называют источником нестабильности и «тарифного рэкета», но именно американские суды и механизмы возврата незаконных пошлин дают китайскому бизнесу возможность частично компенсировать убытки, а американский спрос остаётся критически важным для многих отраслей. В Японии США – незаменимый стратегический союзник и главный гарант безопасности, однако чем теснее становится альянс, тем громче звучат вопросы о цене зависимости – от участия в потенциальном конфликте вокруг Тайваня до потери технологического и цифрового суверенитета. В Южной Корее США воспринимаются как необходимый, но крайне непредсказуемый партнёр, чьи внутренние политические метания прямо отражаются на судьбе корейской экономики и безопасности.

Во всех трёх странах США по‑прежнему остаются центральным внешним фактором – но уже не тем unquestioned leader, каким они были в 1990‑е. Теперь это сложный, противоречивый, местами хаотичный игрок, которому никто в Восточной Азии не может позволить себе ни полностью доверять, ни полностью игнорировать. Именно поэтому восточноазиатские дискуссии о США сегодня куда глубже и неоднозначнее, чем публицистика в самой Америке: здесь на карту поставлены не абстрактные ценности, а конкретная цена безопасности, роста и суверенитета в регионе, который Вашингтон впервые за долгое время признаёт своим главным стратегическим приоритетом.

❮ ❯

Вашингтон под огнем чужих ожиданий: как Россия, Израиль и Турция спорят о роли США в новой войне на...

С начала 2026 года внимание ключевых региональных игроков — России, Израиля и Турции — почти синхронно приковано к одному сюжету: как Соединённые Штаты ведут себя в разгорающейся войне с Ираном и что эта война говорит о реальной мощи, намерениях и будущем влиянии США. На фоне совместных ударов США и Израиля по Ирану, эскалации в Персидском заливе и демонстративного развёртывания американских сил обсуждение Вашингтона перестало быть абстрактной геополитикой и превратилось в разговор о личной безопасности, внутренней политике и экономическом выживании. Но, взглянув из Москвы, Тель-Авива и Анкары, картина США получается совершенно разной: от образа непредсказуемой, но по‑прежнему опасной сверхдержавы до знака ослабления западного блока и начала более многополярного мира.

Центральная тема, которая объединяет все три дискурса, — это война США и Израиля с Ираном, начавшаяся ударной кампанией 28 февраля 2026 года. В российских источниках она фигурирует как «война США и Израиля с Ираном», подчёркивая двуглавый характер операции и её режимно‑сменный замысел: речь идёт о координированных ударах по иранскому руководству, военной инфраструктуре и Командованию стражей исламской революции, получивших кодовые названия «Ревущий лев» в израильской версии и «Эпическая ярость» в американской. Эта операция заранее описывается как нацеленная на «передачу власти» в Тегеране, а не только на сдерживание ядерной программы, что в российском медийном поле легко вписывают в объяснимый нарратив о Вашингтоне как о глобальном режиссёре смен правительств. В российских текстах параллельно всплывают более общие прогнозы: эксперты, которых цитирует, к примеру, «Московский комсомолец», противопоставляют подход Байдена, стремившегося к «стратегическому поражению» России, нынешней линии Дональда Трампа, который, по их версии, хочет «решить украинский конфликт и развивать отношения с Москвой», и одновременно не стесняется силового давления на Иран. Такое сочетание создаёт в российском дискурсе образ США как державы, которая может частично откатить антироссийскую линию, но не готова отказываться от силового доминирования на Ближнем Востоке — и значит, в долгосрочной перспективе остаётся структурным противником.

Израильская аналитика смотрит на тот же конфликт изнутри американско‑израильского альянса, но и здесь США не выглядят однозначным гарантом безопасности. В материалах правоконсервативных и центристских израильских институтов, таких как Институт Мисгав, США предстают как военный локомотив операции: аналитик Эли Клутштейн описывает, как Вашингтон одновременно стремится уничтожить баллистические ракеты и базы беспилотников, способные поражать американские силы, Израиль и союзников в регионе, и при этом сохраняет окно для переговоров, пытаясь принудить Тегеран к уступкам. Он подчёркивает, что главная задача США — не только защита Израиля, но и безопасность собственных контингентов и морских путей, прежде всего в районе Ормузского пролива, жизненно важного для глобального нефтяного рынка. Но в левоцентристской и либеральной прессе тот же военный союз окрашивается иначе: здесь подчёркивают «дипломатическую цену» совместной операции. В публикациях, моделирующих «гипотетическую войну» с Ираном, авторы прямо пишут, что такая кампания будет сопровождаться «эрозией международной поддержки» Израиля и ростом критики самой Америки как спонсора односторонней силы, а внутри США возрастёт усталость от бесконечных ближневосточных кампаний. Эта линия фактически ставит под сомнение традиционную в израильской правой среде веру в безусловную американскую опору: да, Пентагон и дальше способен организовать «кампанию без теории победы», но это всё меньше соответствует настроениям американского общества и создаёт политический риск в Вашингтоне.

Турецкая дискуссия об Америке вокруг той же войны ещё более противоречива. С одной стороны, в текстах умеренно‑академической направленности, таких как анализы Uluslararası Politika Akademisi, США предстают как всё ещё доминирующая военная сила, способная вместе с Израилем за считаные дни нанести катастрофический ущерб иранскому военному потенциалу. Авторы подробно перечисляют масштабы ударов: уничтоженные или серьёзно повреждённые объекты баллистической и ядерной программы, гибель десятков высших иранских военных и политических фигур, сотни гражданских жертв, при сравнительно малых потерях США и Израиля. Но при этом подчёркивается обратная сторона картины: атаки на американские базы и инфраструктуру союзников, удары по энергетическим объектам в странах Залива, рост цен на энергоносители и туризм, то есть экономические издержки для всего блока союзников Вашингтона. В другом ключе выступают левосоциалистические и антиимпериалистические ресурсы, вроде World Socialist Web Site на турецком и близкие к ним площадки, которые настаивают, что война Вашингтона и Тель‑Авива против Ирана «не имеет ни правового, ни морального оправдания» и сравнивают удар 28 февраля 2026 года с нападением Германии на Польшу в 1939‑м. Там же приводятся данные опросов, вроде исследования YouGov, в котором поддержка операции в американском обществе фиксируется на уровне около трети — «самый низкий показатель для современного крупного военного вмешательства США» и существенно ниже первоначальной поддержки войн в Афганистане и Ираке. Для турецкой аудитории это используется как аргумент: Вашингтон всё ещё способен развязать войну, но уже не может рассчитывать на устойчивый внутренний консенсус, а значит и его дальние кампании всё более уязвимы.

На этом фоне в России особенно внимательно отслеживают, как меняется трансатлантическая связка вокруг иранского конфликта. В публикациях российских госСМИ и аффилированных аналитических центров подчёркивается, что «некогда единый Запад становится дуалистичным»: США, по словам одного из российских парламентариев, «действуют без оглядки на европейских союзников», а Европа, оставаясь экономически и военным образом зависимой, всё же «не хочет помогать в конфликте с Ираном». Турецкие ресурсы, цитирующие анализы египетской «аль‑Ахрам», рисуют очень похожую картину: в Европе многочисленны заявления о желательной «демократической трансформации» Ирана и прекращении его ядерной программы, но прямой поддержки войне США‑Израиль практически нет. Авторы подчеркивают, что призывы Вашингтона к европейским союзникам участвовать в военной операции ради обеспечения свободы судоходства в Персидском заливе не находят отклика, а разногласия уже вышли из‑под ковра дипломатии и перешли в открытую медийную полемику. Таким образом, российский и турецкий дискурс пересекаются: оба используют одинаковый сюжет о «зазоре» между США и Европой, но с разными выводами. Москва видит в этом подтверждение своего тезиса о деградации евроатлантического блока и возможности играть на противоречиях, Анкара — шанс расширить собственный дипломатический манёвр между Западом, Ираном и евразийскими игроками, в том числе Россией и Китаем.

Ещё одна линия анализа, особенно заметная в турецких и пророссийских источниках, касается влияния войны на внутреннюю политику США и перспективы Трампа. В интервью, опубликованном, например, на Sputnik Türkiye, политолог Мехмет Перинчек утверждает, что возможное поражение США в столкновении с Ираном станет не только внешнеполитическим, но и внутренним ударом по Вашингтону и лично по Трампу. Он строит почти программный нарратив: по его словам, продолжение войны загонит США в «ещё более сложное положение» и в военном, и в политическом плане; Трамп уже якобы «вынужден был согласиться на перемирие» после того, как «испытал все варианты и потерпел неудачу», что демонстрирует «ослабление глобальной мощи США» и, шире, «победу Евразии». В этом дискурсе война в Иране превращается не столько в локальный конфликт, сколько в экзамен на реальную состоятельность американской гегемонии. Подчёркивая, что успех Ирана обеспечен опорой на «независимые от США оборонные технологии», Перинчек фактически адресует послание другим странам — от Турции до России и Индии: выход из зависимости от американского вооружения и финансов — ключ к стратегической автономии и снижению уязвимости перед санкциями и военным давлением. Этот аргумент, постоянно тиражируемый в турецких и российских медиа, отчасти объясняет, почему даже в странах, формально сотрудничающих с НАТО, нарастает интерес к альтернативным источникам вооружений и безопасности.

Российский медиадискурс, помимо иранского сюжета, продолжает рассматривать США сквозь призму украинского конфликта и общей архитектуры европейской безопасности. В аналитических материалах подчеркивается, что новая американская стратегия, опубликованная в декабре 2025 года, якобы ставит в приоритет «Украину, а не конфронтацию с Россией как таковой» и допускает ограниченную нормализацию с Москвой. Эксперты на российских площадках развивают мысль, что, сосредоточившись на иранском театре и испытывая растущее давление в Конгрессе по поводу стоимости поддержки Киева, Вашингтон в перспективе может пойти на частичное перераспределение ресурсов, позволяя Европе «самой разбираться» с последствиями украинской войны. Параллельно российские политики публично рассуждают о будущем НАТО: Соединённые Штаты, по их словам, требуют от Европы большей вовлечённости и по Украине, и по Ближнему Востоку, тогда как европейские элиты «не хотят ни воевать с Ираном, ни следовать американским планам в Арктике и вокруг Гренландии». Таким образом, Россия использует текущий кризис, чтобы показать: США перегружены, а их возможности одновременно держать руку на пульсе Восточной Европы и Ближнего Востока близки к пределу.

В Израиле американская роль воспринимается более амбивалентно. С одной стороны, для значительной части израильского общества и политического класса США по‑прежнему остаются незаменимым гарантом противостояния ядерному Ирану: именно американские авианосные группировки, система ПРО и разведка обеспечивают ту глубину удара и степень прикрытия, которую Израиль в одиночку не получил бы. В аналитике, подобной публикации Мисгав, говорится, что США в первую очередь заинтересованы в защите собственных войск и линий снабжения, но в реальности это совпадает с израильскими интересами: разрушение ракетных и беспилотных мощностей Ирана снижает и угрозу по отношению к израильским городам. С другой стороны, в израильской прессе растёт беспокойство: достаточно ли устойчиво американское понимание Израиля как приоритетного союзника на фоне усталости общества от войн и внутренних расколов в США? Материалы, которые сравнивают нынешнюю операцию с гипотетическими сценариями прошлых лет, подчёркивают: любая затяжная кампания с высокой ценой в жизнях и ресурсах неминуемо обостряет дебаты в Конгрессе и среди американских избирателей о том, «стоит ли Израиль всех этих войн». Таким образом, даже в Израиле, где традиционно сильна вера в «железную» поддержку Вашингтона, в публичное поле проникает сомнение: можно ли опираться на США стратегически, если их внутренняя политика становится всё более непредсказуемой.

Турция же читает Вашингтон через собственный опыт балансирования между НАТО и евразийскими альтернативами. В экспертных колонках подчёркивается, что США всё ещё играют ключевую роль в архитектуре НАТО, но потеряли прежний монопольный авторитет: нежелание многих европейских столиц участвовать в иранской кампании и осторожное дистанцирование Анкары от резкой антииранской риторики демонстрируют, что американская «линия фронта» на Ближнем Востоке больше не воспринимается как общая. Турецкие авторы открыто говорят, что никакого «консенсуса Запада» вокруг войны США и Израиля против Ирана нет, а решения в Вашингтоне всё чаще выглядят как продукт внутренних электоральных расчётов, а не устойчивой стратегии. Это, в свою очередь, укрепляет в турецком дискурсе мысль, что стране выгоднее сохранять собственную автономию: выстраивать отношения и с Россией, и с Ираном, и с Китаем, а с США взаимодействовать прагматично и точечно, в сферах совпадающих интересов, но не идти в фарватере любых американских кампаний.

На пересечении этих трёх оптик — российской, израильской и турецкой — вырисовывается менее привычный для американской аудитории образ США. Это больше не безусловный «мировой полицейский», чьи действия автоматически формируют коалицию союзников и одобряются собственным обществом, а перегруженный и внутренне поляризованный центр силы, чьи инициативы вызывают растущий скепсис даже у ближайших партнёров. Для России это сигнал о том, что окно возможностей для расширения собственного влияния и манёвра между Западом и Востоком остаётся открытым. Для Израиля — тревожный звоночек о том, что опора на США как на безусловного гаранта безопасности может столкнуться с пределами в американской внутренней политике. Для Турции — подтверждение, что ставка на многовекторность и автономизацию от Вашингтона не только возможна, но и становится всё более рациональной.

В то время как в самом Вашингтоне споры сосредоточены на тактике в Украине, раскладе в Конгрессе и рейтингах Трампа, за пределами США обсуждают уже другое: насколько долгим будет период, когда Америка ещё способна запускать крупные войны без чёткого мандата собственного общества и широкой международной коалиции. Ответы на этот вопрос в Москве, Тель‑Авиве и Анкаре различаются, но в одном сходятся почти все: эпоха автоматического согласия с каждой новой военной кампанией США завершилась, и это меняет правила игры для всех — как союзников, так и оппонентов Вашингтона.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Россия, ЮАР и Германия переосмысляют роль США

В начале 2026 года Соединённые Штаты снова оказываются в центре мировой повестки — но не как одинокий «гегемон», а как бурный, противоречивый фактор, от которого одновременно ждут сдержанности и боятся резких шагов. В России, ЮАР и Германии обсуждают не один‑два громких эпизода, а целый клубок сюжетов: войну США и Израиля с Ираном и удары по американским базам, новую военную операцию Вашингтона в Венесуэле, будущее контроля над вооружениями, поведение администрации Трампа по отношению к союзникам и оппонентам, влияние американской политики на мировую экономику и энергорынки. Каждый из этих сюжетов переламывается через местный опыт и страхи — отсюда и столь разные интонации: от прагматичного раздражения до осторожной надежды и откровенного недоверия.

Первый крупный фокус — масштабное обострение на Ближнем Востоке и война США и Израиля с Ираном. В немецких и южноафриканских дискуссиях это прежде всего удар по экономике и безопасности, в российских — ещё одно доказательство того, что Вашингтон остаётся источником нестабильности. Конфликт, начавшийся в начале 2026 года, привёл к ракетным ударам Ирана по американским базам на Ближнем Востоке, что международные медиа описывают как один из самых опасных витков противостояния за последние годы. На фоне войны Верховный комиссар ООН по правам человека Фолькер Тюрк публично осудил действия США и Израиля, а также ответные удары Ирана, призвав стороны к переговорам; Москва же назвала атаку на Иран «неспровоцированной агрессией» со стороны Вашингтона и Тель‑Авива, подчёркивая, что именно США якобы сорвали возможности для политического урегулирования, перенеся акцент на силовое решение конфликта, как это напомнили российские комментаторы, ссылаясь и на более ранние кампании от Вьетнама до Афганистана и Украины, рассматривая их как единую линию американской силовой внешней политики, подчинённой интересам Д.Трампа и «национальной стратегии» США.

В Южной Африке та же война воспринимается гораздо менее идеологически, но куда более приземлённо — через ценники на бензоколонках и состояние фондового рынка. Южноафриканские деловые СМИ подчёркивают, что эскалация между США и Ираном моментально ударила по бизнес‑настроениям, которые только‑только достигли максимумов за десятилетие в начале 2026 года. Аналитики Workforce Africa пишут о том, что новые турбулентности вокруг Ормузского пролива и поставок нефти «ставят под угрозу хрупкое оживление южноафриканской экономики», указывая, что по данным Central Energy Fund уже в апреле формируется недовозмещение почти в 2 ранда за литр бензина и более 3 рандов за литр дизеля, что закладывает будущий скачок внутренних цен. На этом фоне США выступают не столько как «враг» или «партнёр», сколько как непредсказуемый внешний фактор, способный одним решением резко изменить условия жизни на другом конце планеты.

В Германии война США и Израиля с Ираном и связанные с ней удары по американским объектам вписываются в более широкий разговор о том, может ли Европа позволить себе и дальше полагаться на Вашингтон как на единственный столп безопасности. Немецкие комментаторы, писавшие о февральской Мюнхенской конференции по безопасности, отмечали, что Европа, с одной стороны, «повзрослела», нарастив оборонные расходы до уровней, которые ещё год назад казались немыслимыми, а с другой — всё ещё не отошла от «края пропасти», поскольку остаётся критически зависимой от стратегических решений США. Журналисты, такие как Даниэль Бросслер и Мориц Кох, указывают, что несмотря на риторику о «принадлежности Америки и Европы друг другу», реальная политика администрации Трампа, от бойкота саммитов до давления по энергетике и торговле, заставляет Берлин переосмысливать саму основу трансатлантического партнёрства; в этой логике ближневосточные кампании Вашингтона воспринимаются уже не как «общая миссия Запада», а как риск, который Германия вынуждена разделять, не имея на него влияния.

Второй крупный сюжет — контроль над вооружениями и судьба ДСНВ, последнего крупного ограничения стратегических ядерных арсеналов России и США. В российском экспертном поле эта тема стала одним из ключевых маркеров отношения к новой администрации в Вашингтоне. Российские издания, такие как РБК, подробно анализировали ситуацию после истечения формальных рамок договора в начале 2026 года. Эксперты подчёркивают, что «немедленного ухудшения всё же не произойдёт», поскольку Москва де‑факто предложила Вашингтону не выходить за прежние потолки, даже при отсутствии юридически обязательного текста. При этом, как поясняют российские специалисты по стратегической стабильности, в американском истеблишменте укрепилось мнение, что США теперь должны наращивать ядерный арсенал, чтобы одновременно сдерживать Россию и Китай. Российский политолог, комментируя перспективы, отмечает, что «вероятность формального отказа США от ограничений крайне мала сейчас, но через год это будет сделать сложнее, чем сегодня», и поэтому Кремль торопится закрепить хотя бы неформальные договорённости.

Для российских аналитиков здесь важен не только технический вопрос числа боеголовок, но и символика: при Байдене, как напоминают американисты, Вашингтон стремился к «стратегическому поражению» России, а при Трампе на словах декларируется желание «решить украинский конфликт» и развивать диалог с Москвой, но в реальности за почти год после инаугурации 2025 года мало что изменилось. Это подпитывает привычный скепсис: США представлены как партнёр, чьи обещания ситуативны и зависят от внутриполитического цикла, а любые позитивные заявления по контролю над вооружениями рассматриваются как тактическая пауза, а не поворот.

В Германии тема ядерного сдерживания США всплывает иначе — через обсуждение того, насколько надёжен американский «ядерный зонтик» над Европой. На фоне дебатов о ДСНВ и общем росте напряжения между Вашингтоном и Москвой немецкие обозреватели пишут о том, что Германия вынуждена одновременно увеличивать свои военные расходы и оставаться встраиваемой в американские ядерные планы, не имея при этом политического контроля над стратегическими решениями США. Для части политического спектра, особенно у популистов и евроскептиков, это ещё один аргумент в пользу того, что Берлину необходимо либо строить автономную европейскую архитектуру безопасности, либо, как утверждают критики нынешнего курса, пересмотреть санкции и политику по отношению к России, чтобы снизить роль Соединённых Штатов как «гаранта» и «риска» одновременно.

В Южной Африке контроль над вооружениями редко выходит на передний план публичных дебатов, но местные эксперты по международным отношениям в академической среде комментируют обострение между ядерными державами с другой стороны: рост стратегической конкуренции США с Россией и Китаем воспринимается как ещё один фактор, ослабляющий глобальные институты, в которых страны Глобального Юга рассчитывали на большую субъектность. В университетских дискуссиях подчёркивается, что Вашингтон, концентрируясь на соперничестве великих держав, всё меньше внимания уделяет реформе международных финансовых и торговых правил, а значит, и интересам стран вроде ЮАР.

Третий узловой сюжет — поведение администрации Трампа в отношении партнёров по «незападному миру», особенно ЮАР, и общее ужесточение американского курса. В южноафриканской прессе в последние месяцы активно обсуждается назначение ветерана переходного периода, переговорщика Роельфа Мейера послом в США. Как напомнило Associated Press, президент Сирил Рамафоса выбрал именно Мейера как фигуру, способную «стабилизировать отношения» с Вашингтоном после резкого ухудшения при Трампе, когда южноафриканский посол был выслан за критику президента США, а Белый дом в ответ полностью прекратил финансовую помощь, обвиняя правительство ЮАР в «белом геноциде» и одновременно открывая двери для миграции африканеров в США. Южноафриканский эксперт по отношениям США–Африка профессор Джон Стремлау в комментарии отметил, что Мейер — «правильный человек в нужное время», обладающий опытом урегулирования конфликтов, но подчёркнул, что ему будет очень трудно «стабилизировать отношения», пока в Вашингтоне реализуется повестка, которую он охарактеризовал как «расистскую» по отношению к чёрному большинству ЮАР.

Южноафриканские медиа обращают внимание и на то, что новый посол США Лео Брент Бозелл III, консервативный активист, начал свою миссию с открытой критики связей Претории с Ираном и политики позитивной дискриминации в пользу чернокожих граждан, что немедленно вызвало демарш МИДа ЮАР. Для южноафриканского общества США здесь предстают в двойственной роли: с одной стороны, основной экономический и финансовый центр, чьи решения по тарифам, как недавно напомнило южноафриканское радио Channel Africa, оказывают прямое влияние на текущий счёт и устойчивость банковской системы; с другой — государство, чья внутренняя политическая риторика и внешняя линия по вопросам расовых и социальных политик воспринимаются как вмешательство и неуважение к суверенитету. На этом фоне назначение Мейера интерпретируется как попытка Рамафосы «разрядить» ситуацию, не идя на прямой разрыв, но и не уступая в принципиальных вопросах, таких как иск ЮАР в Международном суде ООН против Израиля по обвинению в геноциде, который, по оценкам местных обозревателей, стал одним из главных раздражителей для Вашингтона.

В России фигура Трампа и его поведение по отношению к союзникам и противникам также остаётся в центре внимания, но ракурс другой. Российские комментаторы проводят линию от «стратегического поражения России» в риторике Байдена к заявленному Трампом курсу на «решение украинского конфликта» и «развитие отношений с Москвой», при этом подчёркивая, что за почти год после возвращения Трампа в Белый дом «фактически мало что поменялось». Политолог Александр Асафов в беседе с российской прессой отмечает, что да, риторика стала мягче, звучат слова о необходимости договариваться с Россией, но ни по Украине, ни по санкциям, ни по военному присутствию США на европейском театре нет серьёзных подвижек. Отсюда вывод, который разделяют многие российские аналитики: какой бы ни была риторика Вашингтона, стратегическая инерция американской внешней политики слишком велика, а внутренние элиты слишком консенсусны в отношении России как «основного противника», чтобы ожидать разворота.

Немецкий ракурс на Трампа и нынешнюю администрацию США существенно более критичен и тревожен. Для немецкого истеблишмента речь идёт не только о конкретных шагах — вроде бойкота саммита G20 в ЮАР в 2025 году или давления на Берлин по оборонным расходам, — сколько о более глубоком страхе: можно ли вообще считать США надёжным партнёром при такой внутриполитической поляризации и готовности администрации жертвовать многосторонностью ради одномоментных выгод. В этом контексте показателен опрос общественного мнения в ЕС, на который ссылался русскоязычный сайт Euronews: каждый пятый европеец видит в США «угрозу», а в Германии почти половина респондентов убеждены, что раскол с Америкой достиг «точки невозврата» и уже не исчерпывается личностью конкретного президента. В немецкой прессе подчёркивают, что многие в Берлине больше не верят в автоматическое «смягчение» политики США после ухода Трампа и рассматривают происходящее как долгосрочный тренд к большей жёсткости и односторонности Вашингтона.

Экономический измеритель американского фактора — отдельная линия дискуссий, особенно заметная в Германии и Южной Африке. В ЮАР экономисты подчёркивают двойственность эффекта: с одной стороны, жёсткая линия США по тарифам и санкциям создаёт риски для экспорта и текущего счёта, о чём, в частности, напоминал недавний отчёт МВФ по ЮАР; с другой — турбулентность, вызванная американскими конфронтациями с Ираном, Россияй и Китаем, ведёт к росту цен на сырьё, что краткосрочно приносит выгоду экспортёрам, но болезненно бьёт по внутренним потребителям топлива и продовольствия. Южноафриканские бизнес‑ассоциации открыто говорят о «налоге на непредсказуемость США», подразумевая, что любые новые санкции или военные кампании Вашингтона мгновенно переводятся в рост стоимости кредитов и страхования торговых потоков для стран Глобального Юга.

В Германии же конфликт вокруг российского газа, санкций и мировой энергетики стал одной из точек, в которой США постоянно фигурируют как важный фон. Немецкие консервативные и евроскептические обозреватели, такие как экономист Ханс‑Вернер Зинн, сетуют на то, что отказ от российского газа и одновременное усиление зависимости от сжиженного газа, в том числе американского, ударили по конкурентоспособности немецкой промышленности. В публицистике возникла фигура сравнения: пока ВВП США с 2019 года вырос более чем на 8%, Китай прибавил свыше 20%, тогда как Германия фактически буксует, превращаясь, по выражению Зинна, в «государство‑распределитель». Американский фактор тут не главный, но важный: Вашингтон рассматривается как бенефициар европейского энергетического кризиса, а также как один из архитекторов санкционного режима, который, по мнению критиков, в большей степени ослабил ЕС, чем США.

Российская дискуссия об экономической роли США в 2026 году более фрагментарна, но в ней заметно смещение акцента: если ещё несколько лет назад американские санкции и финансовое давление выступали как центральный мотив, то теперь на первый план выходит связь американской политики с колебаниями мировых цен на нефть и газ. Российские аналитики отмечают, что крупная воздушная атака России на Украину в апреле 2026 года произошла на фоне роста нефтяных доходов страны, вызванного скачком цен из‑за войны США и Израиля с Ираном и коррекции санкционного режима Вашингтона в связи с этой войной. Для российских экспертов это повод напомнить, что Соединённые Штаты сами постоянно лавируют между наказанием и вовлечением Ирана, используя санкции как гибкий инструмент, что делает мировую конъюнктуру ещё более зависимой от внутриполитических раскладов в США.

Наконец, важный, но менее заметный в заголовках аспект — общее изменение восприятия США как «угрозы» или «партнёра» в общественном мнении. Упомянутый опрос, на который ссылался Euronews, показал, что хотя в целом в Европе растёт внимание к Китаю как к основному потенциальному сопернику, значительная доля граждан всё ещё видит в США источник риска, а не только защиты. Показательно, что в Испании — стране ЕС, открыто осудившей удар США по Ирану как «неоправданную и опасную военную интервенцию» — уровень тревоги по поводу американской политики оказался одним из самых высоких. Германия же оказалась наиболее пессимистичной в отношении перспектив «нормализации» после Трампа: почти половина опрошенных уверены, что речь идёт об углубляющемся структурном разрыве.

Если суммировать эти разнонаправленные голоса, вырисовывается довольно цельная картина. Россия видит в США прежнего стратегического оппонента, чьи жесты доброй воли по контролю над вооружениями и конфликтам на постсоветском пространстве воспринимаются как тактические и обратимые. Южная Африка воспринимает Америку как мощный, но не особенно чувствительный к интересам Глобального Юга центр силы, от чьих решений зависят и цены на топливо, и доступ к финансированию, и судьба региональных конфликтов; при этом южноафриканская элита пытается «укротить» этот фактор с помощью персональных назначений и аккуратного дипломатического маневрирования. Германия же оказалась, пожалуй, в самой сложной позиции: одновременно зависимая от американского военного и ядерного зонтика, экономически связанная с США и всё более раздражённая их односторонностью, она вынуждена искать хрупкий баланс между сохранением трансатлантического союза и наращиванием собственной стратегической автономии.

Во всех трёх странах очевиден один общий вывод: мир, в котором США могли в одностороннем порядке определять «правила игры» и рассчитывать на почти автоматическую поддержку ключевых партнёров, стремительно уходит в прошлое. На смену ему приходит более фрагментированная реальность, в которой Вашингтон остаётся необходимым, но далеко не безальтернативным центром силы, а его действия всё чаще встречают не молчаливое согласие, а настороженную, критическую и всё более самостоятельную реакцию.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Украина, ЮАР и Япония о новой роли США

В разные уголки мира Соединённые Штаты приходят в новостную повестку с разными лицами — то как главный военный спонсор, то как сложный дипломатический партнёр, то как стратегический гарант безопасности в Азиатско‑Тихоокеанском регионе. Если попробовать увидеть это не глазами самой Америки, а через оптику Киева, Претории и Токио, вырисовывается довольно цельная, хотя и противоречивая картина: США по‑прежнему остаются незаменимым игроком, но степень доверия к их надёжности и предсказуемости заметно упала.

В украинской дискуссии Америка по‑прежнему прежде всего ассоциируется с оружием, санкциями и политическими сигналами, от которых буквально зависят жизнь фронта и перспектива выживания государства. Украинские аналитические издания подробно обсуждают сокращение и остановки американской военной помощи, считая это центральным фактором всех нынешних рисков. Так, издание ZN.ua, пересказывая расчёты Института мировой экономики в Киле, подчёркивает, что европейские страны с осени пытались нарастить собственные пакеты, но «це занадто мало, щоб компенсувати припинення підтримки з боку США» — слишком мало, чтобы компенсировать паузы и сокращения со стороны Вашингтона. В материале отмечается, что без американских систем ПВО, прежде всего Patriot, Украине трудно закрыть брешь перед баллистическими ударами, а любой политический цикл в США автоматически превращается в фактор военной неопределённости для Киева. Анализируя свежие отчёты о структуре помощи, украинские эксперты говорят о «новой нормальности», в которой Европа вынуждена подстраховывать падающую американскую долю, но честно признают: без США общий объём и номенклатура вооружений всё равно остаются недостаточными, чтобы сломать стратегическую инициативу России. На этом фоне публицисты проводят неприятные параллели между украинской зависимостью от решений Конгресса и прежними примерами «усталости» США от затянувшихся войн.

Ещё один важный для Украины мотив — двойственность американской роли в международном правосудии. Правозащитный ресурс ZMINA обратил внимание на то, что США сократили участие в международных механизмах расследования российских военных преступлений, выйдя из Международного центра по преследованию за преступление агрессии и фактически свернув работу в совместной следственной группе. В киевской экспертизе это воспринимается не как отказ от моральной риторики, но как сигнал: даже на фоне заявлений о «борьбе за мировой порядок» Вашингтон всё равно жёстко дозирует своё вовлечение в формальные юридические форматы, особенно там, где возможен прецедент, опасный для самих США в будущем. Юристы объясняют читателю, что для Вашингтона ключевой остаётся политическая, а не судебная линия давления на Москву — санкции, экспортный контроль, поддержка украинской армии, а не строительство универсальных механизмов ответственности. В украинском дискурсе это вызывает смешанные чувства: с одной стороны, без американской политической и военной поддержки не было бы и нынешнего уровня сопротивления; с другой — усиливается подозрение, что США и здесь действуют исходя прежде всего из собственных интересов и страхов, а не из логики универсального правосудия.

Южноафриканская повестка последних дней показывает Америку прежде всего как сложного, но необходимого партнёра, с которым отношения пережили серьёзное охлаждение и теперь требуют ручной перезагрузки. Агентство AP и южноафриканские комментаторы подробно разбирают назначение ветерана переговорного процесса времён конца апартеида Рёльфа Мейера новым послом ЮАР в США, открыто называя этот шаг попыткой «разрядки» после периода острой взаимной раздражённости. Как напоминают аналитики, за последние годы Вашингтон и Претория слишком часто оказывались по разные стороны ключевых международных линий раскола — от голосований по Украине в ООН и участия южноафриканского флота в учениях с Россией и Китаем до обвинений США в адрес ЮАР в негласной военной помощи Москве. На этом фоне выбор фигуры, связанной с мирными переговорами конца апартеида, читатели воспринимают как символический жест: правящая партия пытается послать в Вашингтон человека, для которого диалог с сильным и подозрительным партнёром — профессиональная биография.

Южноафриканские обозреватели подчёркивают, что новый посол должен будет объяснить американской администрации гораздо более многополярное мироощущение Претории. Для местной аудитории США — важнейший торговый и инвестиционный партнёр, источник технологий и рынок для южноафриканских товаров в рамках режима преференций AGOA, но при этом не единственный внешний центр силы. В колонках осторожно, но последовательно говорится: Вашингтон должен привыкнуть, что ЮАР не собирается превращаться в послушный элемент «анти‑российской коалиции» и будет балансировать между связями с Россией, Китаем и Западом, исходя из собственных представлений о справедливом международном порядке. Факт, что сам процесс перезагрузки отношений инициирован именно южноафриканской стороной через кадровое решение, интерпретируется как признак того, что элита всё же опасается потерь от затяжной ссоры с Америкой — и прежде всего возможного пересмотра торговых преференций Конгрессом США.

Японская дискуссия об Америке заметно отличается по тону и тематике. На первом месте здесь — не Украина и не южноафриканские дипломатические тонкости, а вопросы безопасности в собственном регионе, где США выступают главным, а зачастую и единственным гарантом сдерживания Китая и Северной Кореи. В недавнем выпуске программы «日曜スクープ» на BS朝日 эксперты обсуждали обострение на Ближнем Востоке и американо‑иранскую напряжённость, но делали это через призму японской уязвимости: любая эскалация с участием США в Персидском заливе немедленно отражается на энергетической безопасности страны и на том, насколько Вашингтон готов сосредоточиться на азиатском направлении. Бывший руководитель отдела международной информации крупнейшего агентства Kyodo Цугита Хироки объяснял аудитории, что американская внешняя политика при всех риторических поворотах остаётся политикой распределения ограниченных ресурсов, и если Белый дом увязает в очередном кризисе на Ближнем Востоке, Токио вынужден думать о собственном усилении.

Отсюда же вытекают и внутренние японские дебаты о росте военных расходов: свежие дайджесты новостей отмечают, что оборонный бюджет на 2026 финансовый год достиг исторически высоких 10,6 трлн иен, но всё равно не дотягивает до заявленной премьер‑министром цели в 2% ВВП, оставаясь около 1,9%. Это обсуждается не в отрыве от США, а как часть большой переразборки двустороннего союза: японское общество постепенно привыкает к мысли, что зависимость только от американского «ядерного зонтика» в эпоху растущей китайской мощи и непредсказуемости американской политики опасна. Комментаторы подчёркивают: союз с Вашингтоном жизненно важен, но он уже не может быть оправданием для того, чтобы не развивать собственные средства сдерживания. При этом японские эксперты внимательно отслеживают внутренние американские дискуссии — от споров в Конгрессе о расходах на Украину до поляризации вокруг темы Тайваня, — рассматривая всё это как индикаторы того, насколько надёжным будет американский зонтик через десять–пятнадцать лет.

Общей темой, объединяющей Украину, ЮАР и Японию, становится не столько вопрос «за» или «против» Америки, сколько скепсис относительно её долговременной предсказуемости. В Киеве это проявляется в тревоге из‑за любой паузы в поставках оружия и в болезненном внимании к внутриполитическим конфликтам в США: украинские авторы подробно пересказывают скандалы и острые перепалки между Вашингтоном и Киевом, видя в них не просто дипломатические эпизоды, а угрозу существованию страны. Южноафриканские комментаторы, напротив, говорят о необходимости выстроить с США такие отношения, при которых смена администрации в Вашингтоне не будет каждый раз приводить к пересмотру всего спектра связей — от торговли до военного сотрудничества. В японских дискуссиях всё чаще звучит мотив, что американский союзник, даже оставаясь ключевым, не может быть единственной опорой в мире, где сама внутренняя политика США становится источником внешнеполитических зигзагов.

При этом локальные контексты делают интонации очень разными. Для Украины Америка — одновременно «старший союзник» и объект болезненной зависимости; любое сомнение в объёмах помощи воспринимается как личная угроза. Для ЮАР США — крупный, но один из нескольких глобальных партнёров, с которым приходится вести сложный диалог о равноправии и уважении к южному глобальному Югу. Для Японии Вашингтон остаётся центральным столпом всей архитектуры безопасности, но именно поэтому японская аналитика пристально ищет в американской политике признаки усталости и изоляционизма, стараясь заблаговременно встроить их в собственные стратегии.

Если сложить все эти фрагменты, вырисовывается парадоксальная картина: нигде из трёх рассмотренных стран нет серьёзной дискуссии о «мире без Америки» — наоборот, вся аргументация крутится вокруг того, как адаптироваться к миру с Америкой, которая всё больше действует в режиме селективной вовлечённости, измеряя каждый шаг внутренними издержками и электоральной выгодой. В этом смысле украинские тревоги, южноафриканские попытки балансировать и японские расчёты по оборонному бюджету — три разные, но взаимодополняющие реакции на одну и ту же реальность: Соединённые Штаты остаются незаменимыми, но уже давно перестали быть бесспорными.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Иранская война, «ненадёжный союзник» и новая технологическая...

Вокруг Соединённых Штатов сегодня выстраивается редкая по плотности волна комментариев и тревог: от Канберры до Москвы и Сеула спорят не о том, «важны ли» США, а о том, насколько опасной становится их внешняя политика, можно ли по‑прежнему опираться на Вашингтон как на ядерный и экономический зонтик, и как защититься от американских решений в торговле, безопасности и технологиях. Поводом для новой вспышки обсуждений стала война США и Израиля против Ирана, запущенная 28 февраля 2026 года массированными ударами по иранскому руководству и инфраструктуре, а также сочетание жёсткой тарифной и санкционной политики Вашингтона с попыткой закрепить технологическое лидерство через доступ к редкоземельным ресурсам и полупроводникам. На этом фоне Австралия спорит о том, как «изолировать себя от США», Россия использует иранский кризис и украинскую повестку, чтобы укрепить нарратив о «разрушительной гегемонии» Америки, а Южная Корея балансирует между военной зависимостью от Вашингтона и растущей уязвимостью перед его стратегическими играми в технологиях и сдерживании Китая.

Центральная тема, вокруг которой переплетаются эти национальные дебаты, – иранская война 2026 года. Авиаудары США и Израиля по Ирану, повлёкшие гибель верховного лидера и большого числа государственных и гражданских объектов, уже стали темой отдельного анализа реакции разных стран, а сама эскалация описывается как «крупная и продолжающаяся операция» по предотвращению иранской угрозы, по формулировке Дональда Трампа. В американском дискурсе это подаётся как защита международного порядка и свободы судоходства, но в Европе и за её пределами всё чаще звучит язык «операции смены режима» и «навязанной союзникам войны». Подробный обзор международных реакций показывает, как быстро война стала испытанием не только для Ирана, но и для структуры альянсов США и доверия к Вашингтону как к рациональному актору. Об этом свидетельствует и систематизация международной оценки конфликта в обобщающем обзоре «Реакция на конфликт в Иране в 2026 году», где фиксируются как заявления европейских лидеров о «глубокой обеспокоенности» и призывы к сдержанности, так и всплеск циничных оценок в западном информационном пространстве, называющих войну «операцией отвлечения» от внутренних скандалов в США (ru.wikipedia.org).

Австралийская перспектива выделяется тем, что Иранская война накладывается здесь на болезненный разговор о будущем альянса с США. Для Канберры американские действия на Ближнем Востоке – не абстрактная геополитика, а практический вопрос: втянет ли очередная «операция по смене режима» Австралию в ещё один затяжной конфликт, как это было в Ираке и Афганистане. В анализе «Australia and the 2026 Iran war» подчеркнуто, что участие Австралии в американской операции вызвало острые споры: лидер австралийских зелёных Ларисса Уотерс назвала поддержку США фактическим втягиванием страны в очередную «вечную войну под руководством США» и упрекнула правительство в том, что оно снова следует за Вашингтоном без серьёзной общественной дискуссии. При этом в Австралии хорошо помнят, как общественное мнение обернулось против прежних военных авантюр США, и свежие данные опросов показывают: лишь 16% австралийцев считают второй срок Трампа «хорошим для Австралии», что констатирует бывший дипломат и экс‑глава аппарата премьер‑министра Джон Менадью в своём тексте «Plan B: insulating ourselves from the US» (en.wikipedia.org).

Менадью, один из ветеранов австралийской внешнеполитической бюрократии, в своей статье прямо пишет, что США становятся всё более «капризными и ненадёжными», а следовательно, Австралии необходимо «изолировать себя» – не в смысле разрыва с Америкой, а через укрепление региональных связей, пересмотр оборонной политики и постепенное снижение стратегической зависимости от Вашингтона. Он опирается на исследования Австралийского института и United States Studies Centre, показывающие резкое падение доверия к американскому лидерству, особенно к способности Вашингтона действовать предсказуемо и не использовать союзников как инструмент в собственных внутриполитических играх. Один из аналитических докладов USSC прямо указывает, что американская тарифная политика последних лет «шокировала иностранные правительства и рынки», а торговое соперничество США и Китая будет только усиливаться к 2026 году, создавая для Австралии риск оказаться между двух огней (ussc.edu.au).

На этом фоне официальный стратегический дискурс в Канберре старается успокоить публику, но тоже меняется. Недавно опубликованная Национальная оборонная стратегия 2026 года, которую анализирует австралийский стратегический центр ASPI в тексте «NDS 2026 – The Australia-US Alliance: the art of dealing with a great power», фактически становится попыткой «перенастроить» отношения с «великим союзником», не разрывая их. Автор обзора подчёркивает: стратегия явно отталкивается от растущего в обществе хора голосов, требующих «фундаментально независимой» внешней и оборонной политики, но в итоге лишь переопределяет искусство «работы с великой державой», союз с которой остаётся краеугольным камнем безопасности Австралии. В тексте звучит трезвое предупреждение: если администрация Трампа усилит курс на внешнюю политику, вредную для интересов Австралии и других либеральных демократий, союзникам придётся меньше думать о краткосрочном «выживании при Трампе» и больше – о долгосрочном управлении отношениями с «самым близким союзником, который не разделяет всех наших принципов» (aspistrategist.org.au).

Иранская война лишь усилила эти сомнения. Австралийские пацифистские и антиядерные инициативы, вроде платформы Antinuclear, напоминают, что страна когда‑то считала своим щитом не американский «зонт», а многосторонний порядок и ООН. В тексте от 16 апреля 2026 года антиядерные активисты критикуют недавнее одобрение США продажи Австралии почти пятисот ракет AIM‑260A на сумму около 3,16 млрд долларов и вспоминают прежнюю линию австралийской дипломатии: как «страны среднего масштаба», чья лучшая защита – правила, а не сила сильнейшего. В новой реальности, предупреждают авторы, Австралия рискует окончательно перейти в статус «клиента» в мире, где сильнейший диктует повестку, а Иранская война превращается в пример того, к каким последствиям ведёт такая архитектура безопасности (antinuclear.net).

Российский дискурс о США, напротив, использует иранский кризис, торговые войны и украинскую повестку для подтверждения давно выстраиваемого в Москве нарратива о «деструктивной гегемонии» Америки. Обширная статья «Реакция на конфликт в Иране в 2026 году» в русском сегменте интернета систематизирует не только официальные заявления, но и сатирическую реакцию критиков Трампа и в самих США, и в Европе, фиксируя появление в соцсетях выражений вроде «Война Эпштейна» и «Операция „Ярость Эпштейна“» – прозрачные намёки на то, что военная кампания призвана отвлечь внимание от расследований, связанных с делом финансиста Джеффри Эпштейна. Для российской аудитории подобные подробности работают как аргумент: даже внутри США широкие круги видят во внешней политике Трампа инструмент внутренней политической манипуляции, а не стратегического планирования (ru.wikipedia.org).

Одновременно в российских политических и околополитических медиа и академических публикациях продолжается работа по демонтажу «морального превосходства» США. Примером служит подробный разбор позиций американской газеты The New York Times по вопросу смены режима в Венесуэле на русском языке на сайте World Socialist Web Site. Автор статьи обвиняет влиятельного консервативного публициста Бретта Стивенса в том, что он «никогда не встречал агрессивной войны США, которая бы ему не нравилась», от Ирака до Венесуэлы, и упрекает его за одновременную защиту израильских действий в Газе при игнорировании обвинений в геноциде. Для российской аудитории это вплетено в общий тезис: американский мейнстрим оправдывает насилие, когда оно исходит от США и их союзников, и именно поэтому не имеет морального права судить российскую политику (wsws.org).

Аналогичный приём используется и в обсуждении американских инициатив по Украине. Публикации о «проекте мирного плана США по Украине» подчёркивают, что Вашингтон рассматривает конфликт не только как вопрос безопасности Европы, но и как площадку для долгосрочной экономической экспансии: в обнародованном документе значительное место занимает создание фондов и соглашений по энергетике, инфраструктуре, искусственному интеллекту и добыче редкоземельных металлов в Арктике. Комментаторы в русскоязычных медиа читают это как «экономический протекторат под видом мира», аргументируя, что под риторикой «восстановления» и «совместного развития» скрывается попытка зафиксировать доминирующую роль США в постконфликтном устройстве Восточной Европы и в новых цепочках поставок критически важных ресурсов (rus.lsm.lv).

Южнокорейская перспектива в последние месяцы менее громко звучит на уровне крупных газет как фронтальная критика США, но внимательный просмотр корейских материалов показывает, что напряжение вырастает именно там, где сталкиваются американская стратегия сдерживания Китая, гонка технологий и проблема безопасности полупроводниковых цепочек. Официальный Сеул по‑прежнему жёстко завязан на США в сфере безопасности: от системы ПРО до военно‑морского взаимодействия в регионе и участия в американских инициативах по сдерживанию Северной Кореи. Но в корейском экспертном сообществе всё больше говорят о том, что американская политика экспортного контроля в области чипов и оборудования фактически заставляет Южную Корею занимать сторону США против Китая, рискуя потерять один из своих крупнейших рынков.

Дополнительный слой создаёт обсуждение технологических форумов и инициатив, таких как «AI Seoul 2026», где фигурируют корейские учёные – члены американских профессиональных ассоциаций в области искусственного интеллекта. Там отражается двусмысленность: с одной стороны, США остаются ключевым научно‑технологическим центром, участие в американских обществах вроде AAAI – символ статуса для корейских исследователей; с другой – всё чаще поднимается вопрос, насколько безопасно строить инновационную архитектуру, столь плотно завязанную на американские стандарты, платформы и экспортный контроль. Организаторы и спикеры подобных мероприятий напрямую говорят о необходимости для Южной Кореи «не стать заложником чужих технологических войн» и выработать собственную повестку в ИИ и полупроводниках, хотя в публичной плоскости это пока формулируется мягко, через язык «диверсификации партнёрств» и «стратегической автономии» (aiseoul2026.com).

Тема критически важных минералов – ещё один узел, в котором интересы Австралии, России, Южной Кореи и США переплетаются особенно тесно. Соглашение, подписанное Дональдом Трампом с австралийским премьер‑министром Энтони Албанезе 21 октября 2025 года, предусматривает углублённое сотрудничество в области редкоземельных и других ресурсов для чистой энергетики и высокотехнологичного военного производства. А в марте 2026‑го похожее соглашение заключили США и Чили. Для Австралии это одновременно шанс и риск: с одной стороны, рост инвестиций и спроса; с другой – опасение, что страна окажется встроенной в американские глобальные цепочки как сырьевой придаток, тогда как добавленная стоимость и технологический контроль останутся в США. Для России подобные договорённости – сигнал того, что Вашингтон стремится взять под контроль альтернативные источники сырья, чтобы снизить уязвимость западной экономики перед российскими и китайскими поставками. В российском экспертном дискурсе это трактуют как «ресурсную милитаризацию» американской экономики, где каждая новая сделка по редкоземельным – это «кирпич» в стене экономического и военного давления на Москву и Пекин. Южнокорейские аналитики на это смотрят через призму цепочек поставок для своих чипмейкеров: когда США одновременно давят на Китай санкциями и резервируют доступ к ключевому сырью через Австралию и страны Латинской Америки, Сеул оказывается в сложном положении, вынужденным лавировать между американскими требованиями и китайским рынком сбыта (en.wikipedia.org).

Наконец, важный, хотя и менее заметный слой – осознание того, как американская внутренняя политика и информационные войны проецируются вовне. И в российском, и в австралийском экспертном поле охотно цитируются исследования о том, как американское информационное пространство подвержено манипуляциям, в том числе с участием зарубежных акторов. Работы по анализу фрейминга России в американских медиа и кампаний по распространению «мусорных новостей» среди военных и ветеранов в США используются, чтобы показать: американское общество не только не застраховано от пропаганды, но и само стало полем битвы за интерпретацию войны, санкций, союзнических обязательств. Для критиков Вашингтона в Москве это служит аргументом, что американские нарративы о «свободе» и «объективной прессе» – инструмент политики, а не нейтральное зеркало, тогда как для австралийских и корейских аналитиков это скорее тревожный сигнал: союз с США уже не гарантирует предсказуемости, если внутренняя поляризация и информационные кампании способны толкать Вашингтон к резким шагам на внешней арене (arxiv.org).

В совокупности всё это рисует для США крайне неоднозначный международный образ. В Австралии страна по‑прежнему воспринимается как «необходимое зло» – незаменимый военный партнёр, но всё более токсичный политический и экономический риск, от которого нужно «страховаться» через региональную интеграцию и развитие собственных возможностей. В России США закрепляются в роли главного источника нестабильности, чьи военные операции – от Ирана до возможных сценариев в Венесуэле и Украине – описываются как гибрид внутренней политической борьбы и внешней экспансии, а язык «права» и «демократии» – как риторическое прикрытие. В Южной Корее, где открытая антиамериканская риторика гораздо менее востребована, нарастает более тонкая, но не менее важная дискуссия: как жить в мире, где безопасность, технологии и сырьё всё теснее привязаны к решениям в Вашингтоне, а Иранская война и ресурсные сделки показывают, что эти решения всё чаще принимаются с прицелом на краткосрочные выигрыши и внутреннюю политику.

Американская мощь никуда не исчезла; напротив, именно она делает США ключевым узлом всех этих национальных тревог. Но в трёх столь разных обществах – либеральной Австралии, авторитарной России и высокотехнологичной, но уязвимой Южной Корее – всё громче звучит одна и та же мысль: союз с США и включённость в американский порядок перестали быть однозначным благом. Теперь это сложный риск‑менеджмент, где каждая новая война, тарифный пакет или технологическое соглашение моментально запускает волну вопросов: какую цену придётся заплатить и может ли страна позволить себе оставаться в положении, где ответ на этот вопрос зависит не от неё самой.

❮ ❯

Как война США с Ираном меняет мир: взгляд из Эр‑Рияда, Сеула и Канберры

Когда в конце февраля 2026 года США и Израиль нанесли массированные удары по Ирану, а затем Вашингтон перешёл к морской блокаде его портов и Ормузского пролива, реакция союзников оказалась далеко не единой. В течение нескольких недель стало ясно, что новая война США на Ближнем Востоке — это не только ещё один эпизод американской силовой политики, но и серьёзное испытание доверия к Вашингтону, ощущения безопасности и экономической устойчивости в странах, которые привыкли считать себя американскими партнёрами. Особенно чётко это видно в Саудовской Аравии, Южной Корее и Австралии — трёх государствах, для которых США одновременно являются гарантом безопасности и источником нарастающей тревоги.

Саудовско‑американский союз живёт в двояком режиме. С одной стороны, война США и Израиля против Ирана вновь подчеркнула, насколько королевство зависит от американского военного зонтика и разведки. Саудовская ПВО уже перехватывала ракеты, летевшие в направлении международного аэропорта возле Эр‑Рияда, где размещены силы США, и Эр‑Рияд вынужден был публично объяснять, что американские базы используются «только в оборонительных целях». Это важный нюанс: королевство стремится показать как своему обществу, так и Ирану, что оно не превращается в плацдарм для наступления, а лишь защищает свою территорию и инфраструктуру. В мартовских комментариях саудовского МИДа делается акцент на праве королевства предотвращать агрессию и защищать суверенитет, но звучит и прозрачный намёк Тегерану: «именно он проиграет больше всего» в случае дальнейшей эскалации, тогда как государствам Залива важно сохранить торговые потоки и внутреннюю стабильность. (newsru.co.il)

Экономический ракурс в саудовских медиадискуссиях о США не менее важен, чем военный. В материале газеты «Окад» о расследованиях сомнительных сделок на миллиарды долларов на американском нефтяном и фондовом рынке соседствуют сразу несколько линий: рекордный рост экспорта американской нефти и нефтепродуктов, вызванный нарушением поставок с Ближнего Востока из‑за войны; стремительный рост цен; и забота о том, как это будет влиять на бюджеты стран Залива. Автор прямо связывает усиление спроса на американскую нефть с американо‑израильской кампанией против Ирана и констатирует, что рынку приходится искать альтернативы объёмам, которые ранее шли через Ормуз. (okaz.com.sa) В подспудном смысле это сигнал: Вашингтон, запустив войну, одновременно расширяет свои экспортные позиции, тогда как заливные монархии вынуждены балансировать между ростом цен и риском дестабилизации.

Чем дольше тянется конфликт, тем сильнее в саудовской прессе и экспертных колонках ощущается усталость от роли заложника чужих стратегий. В региональных обсуждениях звучит знакомый мотив: США предъявляют себя как гарант свободы судоходства и «международного порядка», но именно их действия вкупе с израильскими привели к ракетным ударам по базам США в Катаре, Кувейте, Бахрейне и ОАЭ и к последующим угрозам Ирана нарушить торговлю через Ормуз. (ru.wikipedia.org) Отсюда и попытка Эр‑Рияда одновременно демонстрировать лояльность Вашингтону и наращивать автономию: от повышения цен на нефть для азиатских покупателей до усиления военного планирования на случай, если американский зонтик окажется менее надёжным, чем заявлено. Саудовская дискуссия о США в 2026‑м — это не разговор о смене лагеря, а болезненный поиск формулы, при которой королевство останется союзником, но не станет автоматически соучастником всех американских авантюр против Ирана.

В Южной Корее сегодняшняя война США с Ираном за тысячи километров от Корейского полуострова воспринимается не как удалённый эпизод, а как стресс‑тест фундаментального вопроса: насколько «железобетонен» американский зонтик в Азии, если Пентагону приходится перебрасывать ограниченные ресурсы на новый фронт. Именно здесь, пожалуй, самая нервная и содержательная дискуссия о США. Новая Национальная стратегия обороны США 2026 года зафиксировала, что Южная Корея «способна взять на себя первичную ответственность за сдерживание Северной Кореи при критически важной, но более ограниченной поддержке США». Для американских стратегов это язык «более справедливого бёрден‑шеринга» и высвобождения ресурсов для соперничества с Китаем, но для южнокорейских аналитиков формулировка звучит как предупреждение: Вашингтон готовит качественный сдвиг роли союзника — от непосредственного щита к более отдалённой страховке. (thebulletin.org)

Война с Ираном мгновенно превратила эти абстрактные формулы в конкретные риски. Южнокорейские СМИ и экспертные центры подробно обсуждают сообщения о том, что США рассматривают или уже осуществляют переброску элементов ПРО THAAD и батарей Patriot с корейской территории на Ближний Восток, а также возможную ротацию других высокотехнологичных систем. (defensenews.com) На брифингах совместного командования генералы США и РК стараются успокоить журналистов, заявляя, что война с Ираном не повлияет на учения Freedom Shield и ключевые элементы обороны полуострова. Один из американских командиров подчёркивает, что союз необходимо «укреплять здесь и сейчас и не позволять себе быть втянутыми во что‑то ещё», прямо указывая, что оперативное планирование в Азии не должно превращаться в разменный материал ради «глобальной гибкости» Вашингтона. (stripes.com)

Тем не менее, в корейском аналитическом сообществе — от Института Асан до Международного совета по корейским исследованиям — усиливается другой акцент: война с Ираном стала «экономическим и стратегическим шоком» для Сеула. Зарубежные и корейские тексты фиксируют рост цен на энергоносители, удар по судоходным компаниям, в том числе по крупным корейским операторам танкерного флота, и общую инфляционную волну. (realty.chosun.com) В колонке LinkedIn для Международного совета по корейским исследованиям война описывается как фактор, который «вынудил Сеул расширить антикризисный пакет от дипломатии судоходства к более широким мерам по экономическому смягчению» и одновременно «зафиксировал в корейском комментарии более резкую озабоченность качеством американского стратегического решения», даже при сохранении альянса в качестве «центрального столпа выживания». (linkedin.com)

Южнокорейская публичная дискуссия здесь особенно интересна своим двойным дном. С одной стороны, опросы и аналитика подчёркивают, что большинство населения по‑прежнему считает союз с США жизненно необходимым, а скепсис в адрес Вашингтона не превращается автоматически в пророссийские или прокитайские настроения. С другой — в экспертных текстах и колонках всё чаще всплывают «красные линии»: если американская стратегия будет трактоваться как постепенное выведение «зонтика» из Азии ради противостояния Ирану и другим фронтам, внутренний разговор о собственных ядерных возможностях, углублении региональной кооперации без США и пересмотре роли американских войск на полуострове станет более легитимным. Статьи в журналах Modern Diplomacy и аналитические доклады напоминают, что опыт 2026 года должен подтолкнуть Сеул к инвестициям в многоэшелонированную ПВО, стратегические запасы топлива и продовольствия и инфраструктуру «на случай Ормуза в Индо‑Тихоокеанском регионе», если американские ресурсы окажутся стянуты в другое место. (moderndiplomacy.eu)

Австралийская дискуссия о США сегодня — одна из самых эмоциональных и политизированных. С самого начала войны в Иране Канберра старалась подчеркнуть, что «Австралия не является стороной конфликта», как напомнил бывший главком вооружённых сил адмирал Крис Барри в своей колонке для Guardian Australia, где он жёстко раскритиковал решение США и Израиля начать «крупномасштабную войну против суверенного государства во время активных дипломатических переговоров и без консультаций с основными союзниками». (theguardian.com) Однако география и союзнические обязательства не позволяют Австралии оставаться сторонним наблюдателем.

Экономический удар ощущается остро: объявленная США военно‑морская блокада Ирана и фактическая остановка движения через Ормузский пролив спровоцировали скачок мировых цен на топливо. Австралийское правительство было вынуждено субсидировать закупки дорогого топлива двумя компаниями и снижать налоги на бензин для смягчения удара по домохозяйствам, о чём сообщали как местные медиа, так и международные агентства. (apnews.com) Министр финансов Джим Чалмерс описал ситуацию как «опасный момент» и предупредил, что даже быстрое прекращение огня не отменит долгосрочных последствий для экономики — фраза, которая стала лейтмотивом многих анализов о зависимости Австралии от уязвимых морских маршрутов. (theguardian.com)

На стратегическом уровне Австралия, как и Южная Корея, внезапно увидела в американских действиях одновременно гарантию и источник риска. Министр обороны Ричард Марлс, представляя обновлённую оборонную стратегию и объявляя о планах повысить расходы на оборону до 3% ВВП к 2033 году, прямо связал это с тем, что «обстоятельства безопасности Австралии стали самыми сложными и угрожающими со времён Второй мировой войны» и что война в Иране «сильно усложнила глобальный стратегический ландшафт». Ответ Марлса на вопрос, насколько именно ситуация стала более опасной после ударов США и Израиля по Ирану, был показательно уклончив: «Я не думаю, что кто‑либо честно может ответить на этот вопрос». (ksat.com) В этой неопределённости многие австралийские комментаторы увидели признание: союз с США одновременно усиливает угрозы, в которые он вовлекает страну.

То, как именно Австралия вовлекается в американские войны, стало предметом ожесточённого политического спора. Публикации левоцентристского The Saturday Paper и аналитические материалы таких структур, как Australia Institute, прямо связывают соглашение AUKUS с риском «втащить Австралию в войну США и Израиля с Ираном» и в перспективе — в конфликт с Китаем. В отчёте Australia Institute AUKUS описывается как механизм, привязывающий Австралию к американской военной машине и лишающий её реального выбора в случае эскалации вокруг Тайваня или в Персидском заливе. (australiainstitute.org.au) В партийной и общественной дискуссии звучат и более резкие формулировки: статьи социалистических и антивоенных группировок говорят о том, что AUKUS «делает Австралию военным придатком США» и «связывает её с непредсказуемым лидером», а пользователи популярных форумов и Reddit обсуждают, не превратится ли Pine Gap — австралийский центр спутниковой разведки, активно используемый США, — в мишень именно потому, что задействован в операциях против Ирана. (wsws.org)

При этом официальная линия правительства остаётся традиционно проамериканской. Министры подчёркивают поддержку заявленной США «миссии не допустить появления у Ирана ядерного оружия» и говорят о необходимости защищать международное право и свободу судоходства, одновременно настаивая, что Австралия примет самостоятельное решение, если Вашингтон запросит военную поддержку в Персидском заливе. Премьер‑министр Энтони Албанезе подчёркивает, что США объявили о блокаде Ормуза «в одностороннем порядке», и повторяет, что Австралия выступает за то, чтобы пролив был открыт для всех судов. (apnews.com) В этом балансировании — поддержка союзника без автоматического включения в его войну — просматривается более широкая тенденция: Канберра хочет сохранить дивиденды от альянса, но всё менее готова разделять ответственность за решения, которые она считает стратегически близорукими.

Несмотря на различия политических систем и региональных угроз, реакция Саудовской Аравии, Южной Кореи и Австралии на нынешнюю войну США с Ираном удивительно созвучна в ключевых темах. Первая — это ощущение, что Вашингтон всё чаще принимает судьбоносные решения без серьёзных консультаций с союзниками. Австралийские критики подчёркивают, что удары по Ирану были нанесены «без консультаций с основными союзниками» и в разгар идущих переговоров, подрывая дипломатические усилия, в том числе и тех стран, которые вкладывали политический капитал в поиск компромисса. (theguardian.com) Саудовские и корейские комментаторы указывают на похожую проблему более мягко: союзники вынуждены «управлять последствиями» американских решений — будь то ракетные удары Ирана по базам США в Персидском заливе или взлёт цен на энергоносители, ударяющий по импорту топлива в Сеул и Канберру.

Вторая общая тема — тревога по поводу перераспределения военных ресурсов США. Для Сеула вопрос переброски систем ПРО и элементов ракетной обороны — экзистенциальный: любая «временная» передислокация воспринимается через призму северокорейской угрозы и болезненно напоминает, что в глазах Вашингтона Иран, Китай и глобальная оборона могут в критический момент оказаться важнее, чем гарантии одной конкретной страны. (defensenews.com) Для Австралии этот же сюжет проявляется иначе: обсуждение AUKUS и развертывания американских сил окрашено вопросом, не будут ли австралийские порты, базы и разведцентры — от Дарвина до Pine Gap — автоматически включены в список целей в будущих войнах США, будь то с Ираном или с Китаем. Саудовская Аравия, в свою очередь, демонстративно подчеркивает, что американские базы на её территории носят оборонительный характер, но факт остаётся фактом: именно военное присутствие США делает королевство одним из первых объектов в списке целей для Ирана в случае дальнейшей эскалации. (newsru.co.il)

Третий пересекающийся мотив — экономическая уязвимость союзников от конфликтов, которые они не инициировали. Для Саудовской Аравии война создаёт парадоксальную ситуацию: с одной стороны, высокие цены на нефть и нарушения поставок через Ормуз усиливают ценовую власть ОПЕК и потенциально увеличивают нефтяные доходы; с другой — внезапные шоки и угрозы инфраструктуре подрывают долгосрочную стратегию диверсификации и устойчивости. Для Кореи и Австралии, импортеров энергоносителей и экспортёров, зависимых от морских маршрутов, война США с Ираном стала напоминанием, что свобода судоходства — не абстрактный принцип, а основа их экономической модели; и что тот, кто называет себя её гарантом, способен своими действиями сделать транспортные артерии непроходимыми. (en.wikipedia.org)

Наконец, в каждой из трёх стран война усилила давно назревшие разговоры о необходимости «плана Б» в отношениях с США. В Саудовской Аравии это выливается в ускоренную диверсификацию партнёров — от углубления связей с Китаем до тихих форматов диалога с Ираном, пусть и на фоне нынешней эскалации. В Южной Корее — в более откровенные дебаты о том, как далеко может зайти концепция «ограниченной поддержки» со стороны США и когда разговор о самостоятельном ядерном потенциале из табу превращается в предмет серьёзной политики. В Австралии — в волну инициатив за пересмотр или даже разрыв AUKUS, в требование парламентских расследований по вопросу о том, насколько глубоко страна должна быть встроена в американскую военную машину, и в готовность части общества обсуждать сценарий «менее тесного» союза с Вашингтоном в пользу более многовекторной региональной политики. (stimson.org)

То, что эти дискуссии почти полностью разворачиваются на арабском, корейском и в австралийской внутренней прессе, объясняет, почему из Вашингтона мир по‑прежнему может казаться привычным: союзники формально остаются на местах, базы функционируют, официальные заявления подтверждают «непоколебимую приверженность альянсам». Но местные голоса — от саудовских экономических обозревателей до южнокорейских специалистов по безопасности и австралийских отставных военачальников — рисуют более сложную картину. В ней США остаются необходимым партнёром, но уже не бесспорным лидером; гарантом, но и источником риска; силой, от которой ждут не только мощи, но и сдержанности. И именно то, как Вашингтон будет учитывать эти невидимые издалека трещины — или игнорировать их, — определит, станет ли война 2026 года ещё одним эпизодом в длинной череде конфликтов или поворотным моментом в эволюции американских союзов.

❮ ❯

Как война США и Израиля с Ираном меняет отношение к Америке в Австралии, Южной Корее и Украине

Внешне нынешняя война США и Израиля против Ирана выглядит как очередной виток ближневосточного конфликта. Но если смотреть из Австралии, Южной Кореи или Украины, Америка в этой истории — не только воюющая сверхдержава, но и партнер по безопасности, экономический якорь и одновременно источник растущих рисков. В этих странах сегодня обсуждают не абстрактный «антиамериканизм», а куда более конкретные вопросы: можно ли по‑прежнему полагаться на США как на гаранта безопасности, кто платит реальную цену за «операцию по сдерживанию Ирана», и что делать, если Вашингтон начнет требовать слишком высокой политической платы за свою поддержку.

Первый и наиболее эмоциональный пласт дискуссий связан непосредственно с войной в Иране. В Австралии крупные издания и эксперты спорят о том, не тащит ли Вашингтон страну в еще одну «чужую» войну. Комментаторы в The Guardian Australia напоминают, что Австралия уже де‑факто вовлечена, позволяя американским объектам вроде базы Пайн‑Гэп использоваться для наведения ударов по Ирану: юристы по международному праву называют участие в такой кампании «поддержкой незаконной агрессии» и предупреждают, что это «худшее, что Австралия могла бы сделать» с точки зрения права и репутации страны. Как отмечается в материале Guardian, министр иностранных дел Пенни Вонг публично поддержала удары США, заявив, что Австралия «поддерживает действия для предотвращения получения Ираном ядерного оружия», и именно это вызвало волну академической и оппозиционной критики, которая видит в таком курсе подчинение национальных интересов логике американской военной машины.

Одновременно центр‑левые и прогрессивные платформы в Австралии, такие как The Saturday Paper и аналитические комментарии Австралийского института международных дел, обсуждают войну как «тест на зрелость» альянса с США. В статье «Iran a catalyst for decoupling» в The Saturday Paper автор прямо называет конфликт катализатором «переосмысления американского альянса»: война показала, что Вашингтон уже не всегда способен достичь заявленных целей, но при этом ожидает автоматической лояльности союзников. Австралийский институт международных дел в своем анализе подчеркивает, что иранская война при Трампе превращает западные союзы в «условное сотрудничество», где каждая страна всё чаще исходит из собственных интересов, а не из абстрактной «атлантической солидарности».

При этом официальная линия Канберры остается предсказуемо проамериканской. Министр обороны Ричард Марлс, объясняя резкое увеличение оборонного бюджета и новую стратегию, прямо говорит, что «альянсы, особенно с Соединенными Штатами, всегда будут фундаментальными для обороны Австралии» и что рост расходов объясняется «самыми сложными и опасными стратегическими условиями со времен Второй мировой войны», в том числе войной в Иране. Обновленная стратегия, по сообщениям международных агентств и The Washington Post, прямо привязывает австралийский оборонный курс к последствиям иранской кампании и к необходимости теснее интегрироваться с американскими силами на фоне нестабильности.

Однако под этим официальным консенсусом растёт заметное общественное недовольство: данные опросов, на которые ссылаются и Guardian, и австралийские левые ресурсы, показывают, что лишь около четверти австралийцев одобряют войну США и Израиля против Ирана. В выпусках лево‑социалистических изданий, вроде журнала Solidarity, открыто говорится о необходимости «разорвать военный союз с США», а война в Иране описывается как ещё одна «американская война без конца», в которую Австралию «втягивают обманом и тайно», через соглашения AUKUS и расширение американского военного присутствия в стране. Для этих кругов война — повод говорить не только об Иране, но и о структуре самой австралийской внешней политики, где роль США кажется чрезмерной и опасной.

Схожие мотивы — но с корейской спецификой — проявляются в Южной Корее. Здесь война США и Израиля с Ираном обсуждается прежде всего через призму экономики и уязвимости. В редакционной колонке газеты «Маиль кёнче» подчеркивается, что, по оценке главы МЭА Фатиха Бироля, нынешняя иранская война — «более серьезный мировой кризис, чем нефтяные шоки 1970‑х, пандемия COVID‑19 и война в Украине вместе взятые»; корейские авторы отмечают, что к росту цен на нефть и газ добавляется разрушение энергетической и транспортной инфраструктуры, а значит, последствия будут ощущаться «месяцами, если не годами». Решение Банка Кореи сохранить ставку без изменений объясняется именно «нестабильностью курса, инфляции и роста» из‑за американско‑иранского конфликта.

В экономических комментариях и аналитике, которую публикуют корейские деловые медиа, напрямую говорится, что «война Трампа» в Иране бьет по самой американской экономике: скачок цен на нефть до уровней выше 110 долларов за баррель и рост стоимости бензина угрожают обрушить потребительский спрос в США, а это, по словам корейских аналитиков, почти автоматически оборачивается падением спроса на корейские экспортные товары — от автомобилей до электроники. Авторы предупреждают, что чем дольше высокие цены на нефть сдерживают снижение ставок ФРС, тем тяжелее последствия и для корейских домохозяйств, и для корпораций.

Политический аспект проявился в том, что Дональд Трамп в своих речах открыто упомянул Южную Корею среди стран, «не оказавших помощи» в войне, и пригрозил перераспределением американских войск в пользу более «лояльных» союзников. Это вызвало в корейском медиапространстве живую реакцию: блогеры и комментаторы отмечали, что Сеул оказался «перед огромной стеной» — с одной стороны, безопасность на полуострове традиционно зависит от США, с другой — вовлечение в ближневосточную авантюру вызывает страх втянуться в конфликт, который напрямую не касается Кореи, но может дестабилизировать её экономику и отношения с Ираном и арабскими странами.

Корейские think tank’и и деловые медиа в своих обзорах подчеркивают, что страна особенно чувствительна к любым потрясениям на Ближнем Востоке, потому что сильно зависит от импорта ближневосточной нефти. В одном из аналитических материалов эксперты прямо говорят, что даже быстрая сделка США и Ирана не вернет ситуацию к прежнему статус‑кво: если не будет снято глубокое противостояние между Вашингтоном, Тегераном и Израилем, новые шоки будут повторяться. В то же время, в спецопросе Gallup International, опубликованном несколько дней назад, фиксируется, что южнокорейское общество не склонно однозначно становиться ни на сторону США–Израиля, ни на сторону Ирана: многие респонденты выбирают вариант «не поддерживаю ни одну сторону», при этом значительная часть ожидает «существенный личный экономический ущерб», но не верит в быструю победу или смену режима в Тегеране.

Параллельно в корейском публичном пространстве растет запрос на стратегическую автономию. Университетские и аналитические публикации, посвященные «стратегии сильного государства» и роли США в экономике и безопасности Кореи, обсуждают, как стране выстраивать связи с США так, чтобы минимизировать риски «автоматического» вовлечения в их конфликты. Но, в отличие от Австралии, в Корее эти разговоры менее антиизоляционистские: ключевая мысль — не разорвать альянс, а научиться отстаивать границы участия и усиливать собственный военный и экономический потенциал.

Если для Австралии и Кореи иранская война — в первую очередь испытание альянса и экономический шок, то для Украины главный американский сюжет по‑прежнему — помощь в войне с Россией, причем теперь на фоне конкуренции с ближневосточным фронтом за внимание и ресурсы Вашингтона. Украинские СМИ и аналитические центры за последние месяцы всё чаще обсуждают «усталость США» от украинского направления и возможные сокращения военной и финансовой поддержки. В материале ТСН задаётся прямой вопрос: «Сможет ли Украина выстоять без масштабной поддержки Вашингтона? И кто может заменить США в этой войне?» Авторы описывают поиски альтернатив в Европе и акцент на использовании собственных безэкипажных технологий и спутниковой разведки, чтобы компенсировать задержки американских поставок.

Украинские эксперты и профильные журналисты подробно разбирают структуру американской помощи, показывая, что значительная часть ассигнований из пакетов помощи фактически остаётся в США — идет на пополнение запасов Пентагона, поддержку американских войск в Европе и заказ оружия у своих производителей. «Український тиждень» публикует анализ, согласно которому из многомиллиардных пакетов далеко не всё доходит до украинской армии в виде непосредственных поставок: часть средств укрепляет военную инфраструктуру США и НАТО в Европе, усиливая, с одной стороны, сдерживание России, но с другой — подчеркивая, что Вашингтон действует прежде всего в интересах собственной и союзной безопасности в целом, а не только Киева.

Особенно болезненно в украинском дискурсе обсуждаются сообщения Politico и других западных медиа о том, что представители США в неформальных переговорах якобы настаивают на том, чтобы Украина «так или иначе отказалась» от Донбасса в рамках мирной сделки. Украинские издания, такие как «Радіо Свобода», пересказывают эти сообщения и реакцию Киева: украинские чиновники пытаются объяснить, что «дать Путину то, чего он не смог добиться за три года войны, значит только поощрить дальнейшие завоевания». Этот сюжет усиливает восприятие Америки как партнера, с которым нужно постоянно торговаться и которому нельзя слепо доверять, даже если он остается ключевым донором оружия и денег.

На этом фоне украинские политики и эксперты всё еще публично подчеркивают благодарность США, но все чаще добавляют к ней оговорки о «необходимости диверсифицировать источники поддержки». В аналитике о годе после сокращения внешней помощи США в гуманитарной сфере, подготовленной международными организациями, украинская версия отчета делает акцент на том, что сворачивание американских программ бьёт по уязвимым регионам и усиливает внутренние социальные риски. Сам факт такого отчета становится в Украине частью дискуссии о надежности Америки: если гуманитарные программы легко сокращаются, то не произойдут ли подобные сокращения и в военной или финансовой поддержке.

Через все три страны проходят общие темы. Во‑первых, ухудшение качества альянса с США: от «священного» до «условного». Австралийские комментаторы говорят о войне в Иране как о «катализаторе для дистанцирования» от Вашингтона, а аналитики международных отношений подчеркивают, что союз с США становится более прагматичным, где союзники готовы сказать «нет» операциям, которые противоречат их интересам. В Южной Корее ту же тенденцию описывают как необходимость «лучше определять границы участия» и не позволять внешнему давлению окончательно подчинить корейскую внешнюю политику американской повестке — даже если речь идет о жизненно важном военном союзе. В Украине, несмотря на зависимость от США, все чаще звучит, что Вашингтон — важнейший, но не единственный столп безопасности, и требуется усиление европейского и собственного компонента.

Во‑вторых, экономический удар по миру от решений США. Во французской прессе, в колонке Le Monde о войне в Иране, говорится, что «конфликт регионален, но кризис глобален»: закрытие Ираном Ормузского пролива и ответная американская блокада ведут к новому витку инфляции и угрозам для роста по всему миру. Корейские деловые газеты фактически транслируют ту же мысль: даже если война формально ограничена несколькими странами, её последствия не ограничены ничем. Австралийские стратеги в оборонных документах аккуратно, а активисты и критики альянса гораздо жестче, говорят о том, что интеграция в «военную машину США» несёт не только военные, но и экономические риски — от роста расходов на оборону до участия в дорогостоящих кампаниях, которые не всегда отвечают национальным интересам.

В‑третьих, вопрос о моральном авторитете и праве США задавать правила. Бывший начальник штаба обороны Австралии адмирал Крис Барри в своей колонке для The Guardian пишет, что иранская война «обострила одновременно и ядерную, и климатическую угрозу» и что Австралия должна помочь миру «отойти от края пропасти», а не бездумно следовать за Вашингтоном. Украинские комментаторы, сравнивая обещания США по Ирану и по Украине, приходят к выводу, что провалы американской дипломатии на Ближнем Востоке затрудняют и продвижение украинской повестки: в глазах части «глобального Юга» Вашингтон выглядит не как защитник международного права, а как сила, которая применяет его избирательно. Южнокорейские публикации о «военных преступлениях» и нарушениях международного права, совершенных различными союзниками США на Ближнем Востоке, аккуратно, но последовательно подрывают образ Америки как морального лидера, особенно среди более молодых и прогрессивных читателей.

Но в этой общей критике есть и важные различия. Австралия и Южная Корея могут позволить себе говорить о «сдерживании» или «переформатировании» альянса с США, оставаясь при этом под их ядерным и военным зонтиком и не сталкиваясь с прямой войной на своей территории. Украина — нет. Для неё Америка одновременно спорный политический игрок и последний рубеж против российского реванша. Поэтому украинский дискурс сочетает благодарность и тревогу: Киев не может позволить себе разочароваться в США так, как это может сделать условный прогрессивный читатель в Мельбурне или Сеуле; вместо этого он должен постоянно убеждать Вашингтон, что поддержка Украины — не просто моральный долг, но и элемент сдерживания более широкого ревизионизма, от Москвы до Тегерана.

В итоге из Австралии, Южной Кореи и Украины сегодняшняя Америка выглядит не монолитным «гегемоном», а сложным, противоречивым партнером. С одной стороны, это государство, без которого трудно представить сдерживание России и Ирана, поддержание глобальной финансовой системы и военную защиту союзников в Азии и Океании. С другой — страна, чьи односторонние решения и неудачные войны переносят экономические и гуманитарные издержки на всех остальных. Именно это амбивалентное восприятие и становится сегодня новым международным консенсусом: мир больше не хочет быть просто «пролонгацией» американской внешней политики, но и не готов к миру без американской силы.

Австралийские протестующие, требующие «остановить войну с Ираном и разорвать военный альянс с США», корейские экономисты, подсчитывающие, сколько еще месяцев страна выдержит дорогую нефть, и украинские аналитики, считающие реальные объемы помощи и варианты мира без капитуляции, на удивление часто говорят об одном и том же. Они пытаются ответить на вопрос: как жить в мире, где безопасность по‑прежнему во многом держится на США, но вера в их мудрость и ответственность заметно ослабла. И в этом — главный сдвиг в международном восприятии Америки, который не измеряется ни тоннами оружия, ни процентами ВВП, но уже определяет, как союзники реагируют на каждое новое решение Вашингтона.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку сегодня: Бразилия, Япония и Украина о новой политике США

Со сменой власти в Вашингтоне и резкими поворотами во внешней политике США в 2025–2026 годах международное внимание к Америке вновь оказалось предельно пристальным. В Бразилии, Японии и Украине спорят не о том, «важны ли» Соединённые Штаты, а о том, какой именно Америкой миру предстоит иметь дело: сверхдержавой-гарантом порядка, эгоистичным гегемоном или всё более непредсказуемым партнером. В публичных дебатах этих трёх стран пересекаются несколько крупных тем: новая линия Вашингтона в отношении войны в Украине, курс администрации Трампа‑2 в мире и по отношению к Китаю, будущее НАТО и глобальной безопасности, а также внутренний кризис американской демократии, который рассматривают как фактор внешней нестабильности.

Одним из наиболее ощутимых сюжетов для Украины, а через неё и для других стран, стал новый формат переговоров между Києвом и Вашингтоном о мирном урегулировании. Украинские медиа подробно освещали мартовскую встречу переговорных команд во Флориде: с американской стороны во главе делегации выступил спецпредставитель президента США Стив Виткофф, заявивший после первого дня о «конструктивных» переговорах, сосредоточенных на «решении оставшихся вопросов для приближения к комплексному мирному соглашению» (eurointegration.com.ua). В Украине подобные формулировки вызывают двойственную реакцию: с одной стороны, это подтверждение того, что США по‑прежнему ключевой игрок в любом сценарии окончания войны; с другой – тревога, что «комплексная сделка» может оказаться пакетом компромиссов, продиктованных прежде всего внутренней американской политикой. Украинские аналитики, такие как Вадим Денисенко, прямо пишут о том, что в Вашингтоне война в Украине всё чаще рассматривается через призму «нагрузки» на бюджет и электорат: в одной из недавних публикаций он рассуждает о логике нынешней администрации США, которая, по его словам, делает ставку на внешние факторы и пытается «встроить» украинскую тему в более широкий торг с Европой и Китаем, вплоть до экзотических сюжетов вокруг Гренландии и развала ЕС (my.ua). Для Киева это значит, что поле боя постепенно смещается в область влияния на общественное мнение и политический класс США: «наш единственный козырь сейчас — общественное мнение в США и отношение политикума к войне в Украине», пишет Денисенко в этом же тексте.

На японской стороне та же линия американской внешней политики обсуждается иначе, через призму глобального баланса и роли США в Азии. В аналитических центрах и академических кругах Японии новой администрации в Вашингтоне уже дают системные оценки. В исследовательском докладе Японского института международных отношений о внешней политике Трампа‑2 описывается обновлённая Стратегия национальной безопасности, в которой Западному полушарию отводится неожиданно приоритетное место, а сам документ прямо увязывается с «трумповским толкованием доктрины Монро» – идеей, что Америка вновь претендует на исключительное влияние в своем регионе и меньшую вовлечённость в отдалённых конфликтах (jiia.or.jp). Японские авторы отмечают, что военное вмешательство США в Венесуэле, вокруг которого в мире разделились голоса критиков, союзников и колеблющихся стран, стало в регионе своего рода «лакмусовой бумажкой» новой американской силы. Через эту призму в Токио читают и украинский сюжет: если Вашингтон готов к жёстким односторонним действиям в Западном полушарии, то как далеко он зайдет в Восточной Европе и в Индо‑Тихоокеанском регионе?

Параллельно в японских медиа и экспертных дискуссиях идёт разговор о трансформации Америки как сверхдержавы. В популярном формате диалога журналиста Акиры Икегами и бывшего дипломата и разведчика Масару Сато для издания Money Post обсуждается «великий разворот» Трампа‑2: отказ от стремления влиять на внутреннюю политику Китая и России, ставка на сделки с авторитарными лидерами и общий «финиш эпохи сверхдержавы Америка» (moneypost.jp). Сато предупреждает даже о росте риска политического насилия и покушения на президента на фоне обострения внутреннего конфликта в США, и для японской аудитории это не сенсация, а ещё один аргумент в пользу того, что на Вашингтон как на якорь стабильности полагаться всё труднее. В другом материале профессор Дзёсайского университета Сэйко Мимакэ, специалист по американской политике, в интервью Bungei Shunju анализирует «раскол внутри MAGA‑движения» и его влияние на политику США по отношению к Израилю, Китаю и России, подчёркивая, что внешняя линия Белого дома все больше заложник внутрипартийной борьбы республиканцев и радикализации части электората (bunshun.jp). Для японских бизнес‑и политических кругов это значит, что стратегия в отношении США должна исходить не из устойчивого «американского курса», а из множества конкурирующих центров влияния в самой Америке.

Та же тема внутреннего кризиса американской демократии и его последствий для мира активно обсуждается и в японских институциональных публикациях. Министерство финансов Японии в серийном аналитическом очерке «Американская демократия» описывает усиливающуюся поляризацию США, роль Первой поправки в легитимации маргинальных и радикальных форм политической агитации и влияние медиа‑экосистемы на доверие к выборам (mof.go.jp). Авторы вспоминают, как дела о клевете против Fox News со стороны компании Dominion стали прецедентом, показавшим, что даже крупные СМИ оказались вовлечены в распространение нарративов о фальсификации выборов. В японском прочтении это не только юридический казус: это сигнал о слабости американских институтов, на которых десятилетиями строились представления о «золотом стандарте демократии». Такой взгляд затем проецируется и на внешнюю политику: если сами Соединённые Штаты не могут обеспечить консенсус о легитимности выборов, насколько устойчивы их долгосрочные международные обязательства?

Украинская дискуссия об Америке, наоборот, гораздо более «жизненно» привязана к вопросу выживания государства и прямой зависимости от решений Вашингтона. Украина не просто анализирует США — она с ними буквально связана в судебных делах, разведывательных отчётах и стратегических документах. В одном из решений Верховного суда Украины по делу бывшего депутата Андрея Деркача прямо цитируется аналитический отчёт американского Национального разведывательного совета о вмешательстве России в выборы США 2020 года; судьи подчёркивают, что Кремль через таких агентов влияния пытался «изменить внешнеполитический курс США с целью ослабления поддержки Украины» (zakon.rada.gov.ua). Для украинской правовой и политической элиты это не абстрактный академический пример, а часть большой картины: устойчивость американской демократии и способность США противостоять внешнему вмешательству рассматриваются как вопрос украинской безопасности.

Отсюда и внимательное чтение любых сигналов о возможном сокращении американской вовлечённости. В англоязычной «Европейской правде» ещё осенью 2025 года описывали тревогу в Киеве по поводу заявлений министра обороны США Пита Хегсета, назначенца Трампа, который в Брюсселе выступал против возвращения Украины к границам 2014 года и её членства в НАТО (eurointegration.com.ua). В украинском восприятии такие слова не просто позиция одного политика, а индикатор возможного поворота всего Вашингтона — и потому украинские комментаторы неслучайно увязывают их с более ранними и последующими высказываниями Трампа о «сделках» с Россией и Китаем, с идеями «Гренландии», давлением на Европу. В украинских онлайн‑дискуссиях слышны и более мрачные настроения: участники дебатов на форумах и в соцсетях рассуждают о том, что при замедлении роста ЕС и более быстром росте экономики США разрыв в возможностях сторон будет только увеличиваться, а Украина рискует «отойти на второй план», если Вашингтон решит торговаться с Европой и Пекином, оставляя украинский вопрос предметом закулисных компромиссов (reddit.com).

Бразильская дискуссия о США в последние месяцы больше связана с региональным измерением американской политики и её влиянием на Латинскую Америку, чем напрямую с украинским театром военных действий. Тем не менее, для бразильских аналитиков новая Стратегия национальной безопасности США, выделяющая Западное полушарие как приоритетный регион и фактически возрождающая в обновлённой форме доктрину Монро, воспринимается как сигнал: Вашингтон снова «возвращается» в Латинскую Америку не только через торговлю и санкции, но и через силовые варианты, как это видно на примере вмешательства в Венесуэле, о котором пишут японские и международные эксперты (jiia.or.jp). В этой логике и украинский конфликт для Бразилии — не центральный сюжет, а тест, насколько далеко США готовы пойти в односторонних решениях и давлениях, и насколько будут учитывать позицию глобального Юга, включая БРИКС.

Во всех трёх странах прослеживается и ещё один уровень обсуждения США — более теоретический, касающийся американской модели права и свободы слова, но на практике тесно связанный с политикой. Украинские правовые журналы публикуют сравнительные исследования, где разбираются доктрины «рынка идей» и «контрречи» в американском праве, тесты Бранденбурга, Миллера и О’Брайена, и противопоставляют им «трёхчастный тест» Европейского суда по правам человека (lsej.org.ua). Для украинских юристов такая аналитика — не отвлечённый интерес к американской доктрине, а попытка понять, насколько далеко можно зайти в ограничении пророссийской пропаганды, не разрушая при этом собственную демократическую легитимность, и где именно в американском опыте граница между свободой выражения и национальной безопасностью. Подобные исследования в Украине нередко сопровождаются ссылками на американские и европейские документы о санкциях, нераспространении ядерного оружия и киберугрозах, что ещё раз подчёркивает: США остаются главным источником правовых и политических ориентиров, даже когда украинские авторы критикуют или переосмысляют этот опыт (dspace.onu.edu.ua).

Значимая тема для японской элиты — экономическое и технологическое измерение американо‑японского партнёрства. В аналитике Deloitte Tohmatsu о «стратегических инвестициях США и Японии» на 2026 год эксперты рассматривают Америку одновременно как «двигатель» инноваций и как источник риска фрагментации глобальных рынков из‑за санкционной политики и геополитической конкуренции (faportal.deloitte.jp). Бывший вашингтонский корреспондент агентства Kyodo, ныне профессор Мэйдзи‑университета Хироки Сугита, в своём эссе «Ветер из Америки: мир 2026 года» пишет о формирующемся «G2» — фактическом дуумвирате США и Китая, в котором Японии приходится искать нишу между двумя гигантами, одновременно сотрудничая в области безопасности с Вашингтоном и выстраивая экономические связи с Пекином (joi.or.jp). В этом контексте Америка предстаёт не только гарантом, но и фактором неопределённости: стоит ли японскому бизнесу ориентироваться на долгосрочный союз с США, если каждые четыре года американский электорат способен радикально менять внешнюю линию?

Объединяя эти разноязычные дискуссии, можно увидеть несколько общих мотивов. Во‑первых, во всех трёх странах США остаются незаменимым, но всё менее предсказуемым актором. Украина смотрит на Вашингтон как на жизненно важного союзника, чья внутренняя нестабильность и электоральные колебания переводятся напрямую в вопросы войны и мира. Япония видит в Америке партнёра, который больше не гарантирует неизменность курса и всё чаще исходит из «сделочной» логики даже в сфере безопасности. Бразильская и шире латиноамериканская перспектива подчёркивает возвращение старой дилеммы: насколько Вашингтон готов считаться с субъектностью стран региона, если вновь заговорил языком доктрины Монро и силовых интервенций.

Во‑вторых, заметен сдвиг в том, как эти страны читают внутреннюю американскую политику. Если раньше большинство зарубежных комментариев ограничивалось поверхностным описанием «республиканцы против демократов», то сейчас японские исследователи разбирают раскол внутри MAGA, украинские суды и аналитики цитируют американские разведывательные отчёты и дела о вмешательстве во внутреннюю политику США, а юристы и политологи в Киеве и Токио подробно изучают прецеденты Верховного суда США и дискуссии об ответственности медиа. В этом новом взгляде Америка — это и набор правовых доктрин, и поле борьбы за интерпретацию демократии, и объект внешнего влияния, а не только «экспортёр ценностей».

Наконец, во всех трёх странах присутствует сквозной мотив осторожного прагматизма. Украинские авторы, даже признавая критическую зависимость от США, всё чаще говорят о необходимости диверсифицировать источники поддержки и влиять не только на Белый дом, но и на Конгресс, штаты, гражданское общество США. Японские эксперты призывают не идеализировать транс‑тихоокеанский альянс и строить политику так, чтобы она пережила очередную смену администрации. В Латинской Америке, включая Бразилию, обсуждают, как выстраивать отношения с Вашингтоном, не превращаясь снова в «задний двор» американской политики.

Эти голоса — из Киева, Токио, Сан‑Паулу и Бразилиа — редко попадают в англоязычную повестку, но именно в них проявляется подлинное изменение мирового восприятия США. Америка остаётся центром, вокруг которого вращаются расчёты и страхи, надежды и обвинения, но всё меньше стран готовы отводить себе роль пассивных наблюдателей за «американской драмой». Для Украины, Японии и Бразилии дискуссия о США сегодня — это не комментарий к чужой политике, а часть собственного выбора траектории в мире, где Вашингтон всё ещё могущественен, но уже не единственный автор сценария.

❮ ❯

Как война США с Ираном превратилась в глобальный тест Америки: взгляд из Франции, Южной Африки и...

В середине апреля 2026 года образ США за рубежом снова определяется не внутренней политикой и не выборами, а войной. С 28 февраля, когда Дональд Трамп вместе с Биньямином Нетаньяху запустили наступление против Ирана, Вашингтон воспринимается одновременно как военный двигатель конфликта и как главный архитектор его последствий для мировой экономики. На это смотрят по‑разному: во Франции обсуждают американский «нефтяной шок» и стратегию блокады Ормузского пролива, в Южной Африке – угрозу для роста и инфляции, в Израиле – вопрос, контролирует ли США эскалацию или сама втянута в собственную логическую ловушку. Но во всех трёх случаях США оказываются в центре – и как сила, задающая правила, и как источник растущего чувства беспомощности у остальных.

Главная тема, которая объединяет Париж, Преторию и Иерусалим, – это связка «война США и Израиля против Ирана + американо‑иранский энергетический конфликт». Французская пресса прямо пишет о «региональной войне, но глобальном кризисе» и о том, что блокада Ормуза Ираном, усиленная американской военно‑морской блокадой иранских портов, вновь запускает инфляцию и раскачивает слабый рост и в Европе, и в странах глобального Юга. В редакционной статье Le Monde, анализирующей войну в Иране, звучит мотив: боевые действия ограничены тремя странами, но «список побочных жертв постоянно растёт», а мир наблюдает «пандемию бессилия» – государства, не участвующие в войне, практически не способны повлиять на решения Вашингтона и Тегерана. (lemonde.fr)

Во Франции это «бессилие» прежде всего считывают через призму энергетики и геополитики. Франкоязычные СМИ подробно разбирают, как объявленный США 13 апреля морской блок в районе Ормуза – ответ на иранское перекрытие пролива – превращается в потенциальный новый мировой нефтяной шок. «Журнал Монреаля» подчёркивает, что американская блокада угрожает прежде всего азиатскому импорту нефти, тогда как сама Иран за счёт более высоких цен успела даже нарастить экспорт в первые недели войны. (journaldemontreal.com) Параллельно издание TF1 Info объясняет французскому читателю, как срыв американо‑иранских переговоров и анонс Трампом блокады иранского экспорта снова толкают нефтяные котировки вверх и чем это грозит ценам на бензин во Франции. (tf1info.fr)

Французские аналитические центры идут дальше, оценивая уже макроэффект: платформа Le Grand Continent обращает внимание, что блокада Ормуза способна стоить Ирану сотни миллионов долларов в день, но реальный шок придётся на мировую экономику, поскольку речь идёт о выпадении объёмов, сопоставимых с двумя нефтяными кризисами 1970‑х годов вместе взятыми. (legrandcontinent.eu) При этом Европа, как отмечает Euronews, наблюдает резкое падение танкерного трафика через Ормуз – с 24 до четырёх судов в день – и корректирует прогнозы по цене Brent вверх, а вместе с ними и ожидания по инфляции. (fr.euronews.com) В таких текстах США описываются одновременно как рациональный игрок, применяющий «блокаду как инструмент давления», и как держава, готовая ради тактического перевеса допустить масштабные побочные экономические разрушения на чужих территориях.

На этом фоне особенно заметна французская критика специфики сегодняшнего американо‑израильского тандема. Le Monde в англоязычной версии своей колонки говорит о «беззаботном американско‑израильском альянсе», который действует, исходя из логики силы и внутренней политики, тогда как Иран убеждён, что ведёт «экзистенциальную битву». (lemonde.fr) Между строк это читается как упрёк в адрес США: Белый дом оказывается слишком чувствителен к сигналам внутриполитической аудитории, чтобы выстраивать долгую, предсказуемую стратегию разрядки, а это делает европейских и южных партнёров заложниками чужой политической динамики.

Южная Африка тот же конфликт видит прежде всего через цено‑топливную оптику и через старую травму зависимости от решений Вашингтона. Южноафриканская бизнес‑пресса буквально считает центы на литре: Business Report описывает, как скачок цен на нефть из‑за войны США–Израиля с Ираном усиливает инфляционные риски, ставит под вопрос сценарии снижения процентных ставок и грозит ослаблением и без того хрупкого роста экономики ЮАР, который в этом году и без того оценивался лишь в 1,6 %. (businessreport.co.za) Портал Scrolla.Africa подчёркивает, что министерство минеральных ресурсов было вынуждено объявить о повышении цен на бензин и дизель с 4 марта, а местные политики предупреждают: если противостояние с участием США, Израиля и Ирана затянется и нефть уйдёт выше 110 долларов за баррель, южноафриканская экономика может не выдержать нового витка удорожания топлива. (scrolla.africa)

Некоторые африканские панъконтинентальные издания ставят это в более широкий контекст. Africanews и African Business пишут о том, что американско‑израильская операция против Ирана, уже получившая собственные кодовые названия в западной прессе, оборачивается для Африки «ценовым шоком» и риском срыва последних позитивных трендов в ряде экономик континента. Рост цен на нефть, перебои в цепочках поставок и волатильность рынков, вызванные во многом риторикой и действиями Вашингтона, означают более высокие затраты на импорт для стран‑импортёров и повышают вероятность задержки снижения ставок центральными банками. (africanews.com) Интересно, что те же материалы указывают и на парадоксальные «выигрыши»: на фоне войны растут цены на золото, чем могут воспользоваться крупнейшие африканские золотодобытчики, включая Южную Африку, однако общий баланс для континента оценивается как резко отрицательный и напрямую связанный с американскими решениями.

Специфическая южноафриканская нота в разговоре об Америке – это переплетение войны и дипломатического конфликта Претории с Вашингтоном. Назначение в середине апреля опытного переговорщика Рёльфа Мейера послом ЮАР в США местные СМИ трактуют как попытку смягчить натянутые отношения с администрацией Трампа, которая ранее фактически выслала предыдущего посла после его публичной критики президента США и демонстративно игнорировала южноафриканскую площадку G20. Associated Press напоминает, что на этом фоне США критикуют связи ЮАР с Ираном и её внутреннюю расовую политику, а южноафриканская внутренняя дискуссия о «двойных стандартах» Вашингтона по отношению к глобальному Югу лишь усиливается. (apnews.com) В этой рамке США выглядят как держава, которая, с одной стороны, требует политической лояльности в вопросах Ближнего Востока, а с другой – не стесняется экономически и дипломатически наказывать тех, кто выбирает более автономный курс.

В Израиле, в отличие от Франции и Южной Африки, США обсуждают прежде всего не как внешнего шок‑производителя, а как «старшего партнёра» в общей войне. Израильские издания – от Israel Hayom до новостных порталов деловой и религиозной направленности – подробно разбирают тактические шаги Белого дома. Когда Трамп сначала объявляет о широком наступлении против иранских целей, а затем – после сорвавшихся переговоров в Исламабаде – о возможности морской блокады Ормуза, местные аналитики спорят: это «козырь», который должен ускорить соглашение, или опасная ставка, которая может втянуть США и Израиль в длительную конфронтацию с непредсказуемыми последствиями. Israel Hayom, анализируя твит Трампа о потенциальной морской блокаде как альтернативе «долгой и опасной военной операции в Персидском заливе», отмечает, что американский президент уже использовал снятие санкций с части иранской нефти «на воде», чтобы нарастить глобальное предложение, но теперь готов пойти в другую крайность. (israelhayom.co.il)

Для израильской публики особенно важно, кто в этой конфигурации «ведёт», а кто «следует». Колонка на телеканале N12 подчёркивает, что именно США, а не Израиль, настояли на прекращении огня, вступившем в силу 8 апреля после сорока дней войны, несмотря на очевидное нежелание значительной части израильского общества идти на паузу. Автор делает вывод: Трамп демонстрирует, что он – доминирующий игрок, а израильский премьер, даже если в глубине души против, вынужден соглашаться с решением Вашингтона как «верный союзник». Это, по мнению обозревателя, опровергает конспирологию о том, что именно Израиль «втащил» США в войну. (mako.co.il)

Параллельно израильские аналитические центры, такие как INSS, ведут собственный счёт: от первых массовых протестов в Иране, на фоне которых Трамп наращивал военное присутствие и обещал «прийти на помощь демонстрантам», до нынешнего момента, когда после удара по ядерной инфраструктуре и морской блокады Вашингтон всё равно вынужден искать путь к переговорам. В одном из обзоров подчёркивается, что «окно возможностей» для дипломатии было открыто ещё до масштабной атаки июня 2025‑го, но американская ставка на жёсткое давление под аплодисменты союзников привела к тому, что теперь любой шаг назад будет восприниматься как слабость. (inss.org.il) Неудивительно, что израильские медиа внимательно цитируют каждое заявление Трампа о том, что «война с Ираном близка к завершению», и каждое сообщение о том, что Тегеран якобы сам инициирует новые контакты с Вашингтоном, – от этого напрямую зависит ощущение безопасности в Израиле.

Интересно, как в израильской дискуссии звучит американская внутренняя политика. Портал Zemaze, анализируя апрельское обращение Трампа к нации о войне с Ираном, пересказывает и реакцию американских медиа: часть комментаторов в Washington Post, по словам израильского автора, считают президента «психологически неспособным к должности» и испытывают стыд за то, как он представляет США на мировой арене. (zemaze.co.il) Для израильской публики это важно, потому что качество американского лидерства задаёт и качество гарантий безопасности: если глава Белого дома воспринимается даже дома как непредсказуемый, то и союзники должны закладываться на больший разброс сценариев.

Во всех трёх странах присутствует и более глубокий пласт обсуждения – о долгосрочной роли США в мире. Израильский доклад, опубликованный платформой «Шакуф», напоминает, что склонность к либеральному интервенционизму – часть ДНК американской политики, и проводит параллели между нынешней эскалацией с Ираном и более старыми войнами, при этом обращая внимание: несмотря на явные признаки эрозии демократических норм в самих США, многие эксперты считают, что благодаря конституционной архитектуре и федерализму говорить о «закате демократии» ещё преждевременно. (shakuf.co.il) Во Франции аналогичные сомнения проявляются в виде дискуссий: насколько нынешняя стратегия «силового давления» на Иран и готовность США обрушить мировой рынок энергоносителей ради тактических целей совместимы с ролью ответственного гегемона? Южноафриканские аналитики, в свою очередь, накладывают на это собственный опыт: от апартеида до нынешних споров с Вашингтоном по Палестине и Ирану – и задаются вопросом, не превращается ли Америка в силу, для которой интересы глобального Юга системно вторичны.

В результате складывается многослойная картина. Для французов США сегодня – это прежде всего архитектор блокады Ормуза и источник нового витка энергетической нестабильности, притом что сама Европа практически не имеет рычагов для влияния на курс Вашингтона и Тегерана. Для Южной Африки Америка – это внешняя сила, чьи решения по войне и санкциям мгновенно ударяют по ценам на топливо, курсу рэнда и социальной стабильности, и одновременно политический оппонент в спорах о международном праве и глобальной справедливости. Для Израиля же Соединённые Штаты остаются незаменимым гарантом и режиссёром войны: именно в Вашингтоне решают, когда бомбить, когда останавливаться и как далеко заходить в блокаде, а в Тель‑Авиве и Иерусалиме пытаются встроиться в эту логику, не потеряв собственную повестку.

Общий мотив, который проходит сквозь Париж, Преторию и Иерусалим, – это сдвиг восприятия США от «мирового жандарма» к «генератору системных рисков», при этом по‑прежнему незаменимого. Никто из трёх стран не может просто «отменить» Америку: Франции нужны американские гарантии в НАТО, Южной Африке – доступ к рынкам и инвестициям, Израилю – военная, политическая и дипломатическая опора. Но по мере того как война с Ираном затягивается, а блокада Ормуза превращает внутренние решения Белого дома в ежедневную проблему для заправочных станций в Марселе, Йоханнесбурге и Хайфе, звучит всё более отчётливый вопрос: способна ли нынешняя Америка управлять теми кризисами, которые сама же и запускает.

❮ ❯

Как мир читает Вашингтон: Израиль, Саудовская Аравия и Германия о войне США с Ираном и новой роли...

В начале апреля 2026 года разговоры об Америке за пределами США снова сосредоточились не на выборах, не на культурных войнах и даже не на Китае. Главная призма, через которую в Иерусалиме, Эр‑Рияде и Берлине смотрят сегодня на Вашингтон, – это война США и Израиля против Ирана, хрупкое прекращение огня и нарастающий американский морской «полублокадный» режим вокруг иранских портов и Ормузского пролива. Именно эта связка – война, переговоры США–Иран, нефтяной рынок и долговая нагрузка Америки – стала темой острых колонок и аналитики в израильских, саудовских и немецких медиа.

В Израиле в фокусе – прежде всего вопрос, способна ли Америка довести военную и дипломатическую кампанию против Ирана до «решающей точки» и что это будет стоить Израилю. В Саудовской Аравии – как использовать момент, чтобы усилить собственный вес в глобальной финансовой архитектуре под американским председательством в G20 и МВФ, не став при этом заложником эскалации. В Германии – как очередной ближневосточный конфликт с участием США и Израиля подрывает европейскую энергетическую безопасность и подталкивает Берлин к более автономной внешней и оборонной политике.

Первый крупный сюжет, который по‑разному читается во всех трёх странах, – это сами переговоры США и Ирана и угроза превращения нынешнего «частичного» морского контроля США над иранскими портами в полноценную блокаду. В израильской прессе тон задают материалы о «тупике» в переговорах, о том, что именно спор о статусе Ормузского пролива и гарантиях по ядерной программе стал ключевой точкой разлома. В аналитике издания NTD на иврите подробно перечисляются иранские требования к США: от признания права на обогащение урана и отмены всех санкций до компенсации за ущерб от войны и вывода американских войск из региона, вплоть до обязательств по линии Совбеза ООН – набор условий, который представляется израильскому автору заведомо неприемлемым для Вашингтона и тем более для Иерусалима. В этой логике США либо должны пойти на опасное «умиротворение» Тегерана, либо вернуться к эскалации, а Израиль, по сути, будет втянут в любой из этих сценариев.

Отсюда и доминирующий мотив в израильских комментариях: критика самой архитектуры прекращения огня как такой, которая не создала ясного момента военной «победы». В крупной газете «Israel Hayom» обозреватель пишет, что перемирие, вступившее в силу 8 апреля после сорока дней войны, было заключено «без ясного момента завершения», что «изнашивает сдерживающий эффект» и позволяет Ирану и его прокси – от «Хезболлы» до хуситов – воспринять это лишь как паузу для перегруппировки, а не поражение. В этой оптике роль США парадоксальна: с одной стороны, американская поддержка позволила нанести Ирану серьёзный военный ущерб, с другой – Вашингтон, по мнению части израильских комментаторов, слишком спешит к дипломатическим развязкам, не доводя кампанию до такого уровня давления, при котором Тегеран был бы вынужден изменить поведение.

На этом фоне особое внимание в израильском дискурсе привлекло решение Вашингтона о резком ужесточении морского режима вокруг иранских портов – в арабской и палестинской прессе это называют «фактической морской блокадой». В издании «Al-Quds» этот шаг описывается как «практически полный морской заслон», который угрожает не только иранской экономике, но и мировой торговле, особенно на фоне того, что прекращение огня с самого начала рассматривалось как «хрупкое» и зависимое от прогресса на переговорах. Для израильских же военных источников, цитируемых религиозным порталом JDN, именно угроза полномасштабной морской блокады фигурирует как главный «козырь» США на случай провала диалога: возможность «почти полностью перекрыть» движение судов к и из Ирана описывается как рычаг, который может сломать экономический хребет режима без прямого объявления тотальной войны. Израильские эксперты, при этом, ясно осознают, что такая стратегия автоматически означает скачок цен на нефть и новые трещины в отношениях США с Китаем, Индией и рядом европейских стран, зависящих от иранской нефти.

Второй транснациональный сюжет – влияние американской войны и переговоров с Ираном на мировую экономику и роль доллара. В арабских деловых и финансовых медиа, которые внимательно читают и в Саудовской Аравии, война США и Израиля против Ирана подается не только как геополитический, но и как валютно‑нефтяной шок. На арабском аналитическом ресурсе LiteFinance объясняется, как ожидания «деэскалации на Ближнем Востоке» в случае успешных переговоров Вашингтона с Тегераном подталкивали инвесторов к распродаже доллара в расчете на снижение цен на нефть и смягчение инфляции в США, а провал диалога и ужесточение американской позиции мгновенно развернули тренд: доллар снова укрепился, а участники рынка стали закладывать в цены риск дальнейшего конфликта. Этот взгляд интересен тем, что он рассматривает политику США через призму частного инвестора в дубайском или саудовском финансовом центре, для которого Вашингтон одновременно и эмитент «тихой гавани», и главный источник турбулентности.

Саудовская перспектива сложнее и более прагматична. В саудовских новостях и комментариях называют шаги США на переговорах с Ираном фактором риска для региональной безопасности и цен на нефть, но в то же время подчеркивают, что королевство умеет конвертировать эту турбулентность в рост своих нефтяных доходов. Египетско-арабское издание «Almasdar» в разборе итогов торгов на биржах Персидского залива после очередного провала переговоров США–Иран указывает, что, несмотря на падение фондовых индексов, Саудовская Аравия как экспортер нефти выигрывает от роста цен на сырье: расчеты Reuters, приводимые в статье, показывают заметный год‑к‑году рост нефтяных доходов королевства. Экономический расчет здесь прозрачен: чем жестче Вашингтон давит на иранский экспорт, тем дороже становится баррель и тем устойчивее становится бюджет Эр‑Рияда.

Одновременно саудовские официальные и полуофициальные СМИ подчеркивают иную сторону американской роли – институциональную. Репортаж о весенних заседаниях МВФ и Всемирного банка в Вашингтоне, где министр финансов Саудовской Аравии возглавляет ключевой комитет Международного валютного и финансового комитета, строится вокруг идеи, что под председательством США в G20 и ведущей роли Вашингтона в Бреттон‑Вудской системе королевство сейчас не просто «реагирует» на решения Америки, а постепенно входит в узкий круг их соавторов. Участие саудовской делегации в первом в этом году совещании министров финансов и глав центробанков G20 под председательством США подается как площадка для обсуждения «стабильности глобальной финансовой системы» и координации ответов на шоки – от ростков рецессии в Америке до последствий ближневосточной войны. Таким образом, Вашингтон здесь одновременно источник риска (через эскалацию в Ормузском проливе) и гарант системы, в которой Саудовская Аравия стремится занять место среди «архитекторов» правил.

На этом фоне показателен ещё один пласт обсуждения Америки в арабской прессе – связанный с её внутренней уязвимостью перед затяжной войной. На иврите, но через иранское агентство «Tasnim», широко распространяется репортаж Reuters, в котором простые американцы жалуются на рост цен на бензин и страх перед ответными ударами Ирана по гражданским целям. Цитируемый в материале продавец выпечки из Индианы признаётся, что никогда всерьёз не верил в обещания Дональда Трампа принести «мир во всем мире», а сегодня главным для людей вопросом стало не «победим ли мы Иран», а «продолжится ли война и как долго мы будем платить за неё у колонки на заправке». В арабской и израильской аудитории такие сюжеты работают как напоминание: ресурс американского общества к внешнеполитическим авантюрам не бесконечен, и затяжное вмешательство в Иран может ускорить внутренние политические сдвиги в США, имеющие прямые последствия для союзников и противников Вашингтона.

Третья общая тема для Израиля, Саудовской Аравии и Германии – стратегическое перераспределение влияния между США и Китаем на фоне иранской кампании. В израильском финансовом издании Walla Finance публикуется колонка под говорящим названием о «китайской победе», в которой автор утверждает, что война США и Израиля в Иране и попытка Дональда Трампа «поставить под контроль» мировой нефтяной рынок скорее ускоряют, чем замедляют отход Европы и Азии от зависимости от американской нефти и доллара. Автор напоминает, что Трамп – предприниматель с богатой историей банкротств – «наносит Америке долгосрочный ущерб в Иране», поскольку его стратегия удушения иранского экспорта подталкивает Пекин и европейские столицы к ускоренному поиску альтернатив: от зеленой энергетики до схем расчетов, обходящих доллар. Европа и Китай, по этой логике, заинтересованы не в победе одной стороны, а в снижении премии за риск, которую США фактически накидывают на каждую танкерную поставку через Ормуз.

Германская дискуссия, хотя и не столь насыщена эмоциональными интонациями, перекликается с израильской в другом аспекте: война США и Ирана встраивается в более длительную линию европейских размышлений о том, насколько можно опираться на американскую мощь в обеспечении своей безопасности и энергетической стабильности. Статьи и справочные материалы о «кризисе в Ормузском проливе 2026 года» в немецких источниках описывают, как удары США и Израиля по иранской инфраструктуре, включая ключевые объекты на острове Харг, вызвали ответные атаки Тегерана ракетами и беспилотниками по американским базам и целям на территории союзников Вашингтона по Заливу, а также по Израилю. Фактическая американская «блокада по страхованию» и прямые предупреждения торговым судам обходить район конфликта демонстрируют европейцам, насколько зависимой остается их энергетика от свободы судоходства, которую контролирует не Брюссель, а Вашингтон. Именно в этом контексте немецкие аналитики пишут о необходимости для ЕС и, в частности, Берлина, строить собственную способность действовать в зонах, где интересы США и Европы могут разойтись, одновременно оставаясь в рамках НАТО.

При этом и в Германии, и в Израиле наблюдается интерес к тому, как США одновременно используют и рычаги военной мощи, и финансово-страховые механизмы. Немецкие обзоры кризиса в Ормузском проливе отмечают, что Вашингтон активировал меры поддержки страховых компаний в рамках американского закона о страховании от терроризма, чтобы компенсировать часть рисков навигации, созданных собственными же военными действиями и угрозами Ирана. Для европейского читателя это наглядный пример того, как США превращают свою внутреннюю финансовую архитектуру в инструмент геополитики – и почему ЕС, не обладая аналогичным единым фискальным и страховым инструментарием, остается структурно уязвимым.

Четвёртая линия, связывающая обсуждения Америки во всех трёх странах, – это вопрос о политической устойчивости США и роли Дональда Трампа. В Израиле Трамп по‑прежнему фигурирует как «самый большой друг» еврейского государства, и свежие исследования общественного мнения, публикуемые израильскими аналитическими центрами, фиксируют высокую оценку его заслуг в борьбе с антисемитизмом, признании Иерусалима столицей Израиля и поддержке в противостоянии с Ираном. В то же время тот же израильский дискурс предельно трезво смотрит на его нынешние решения по Ирану: политологические центры предупреждают, что Израиль не может строить долгосрочную стратегию, исходя из предположения о бесконечной и безусловной поддержке любой американской администрации – уж слишком глубоки внутренние расколы в США, и уж слишком высоки экономические издержки новой войны на Ближнем Востоке.

В Саудовской Аравии ключевая оптика другая: здесь обсуждают Трампа и американское руководство прежде всего как экономических партнёров. Накануне нынешней фазы конфликта активно цитировались слова Трампа с Давосского форума о том, что он будет добиваться увеличения саудовских инвестиций в США до «триллиона долларов» в обмен на укрепление экономического партнерства. Для саудовской элиты это важный маркер: Вашингтон интересен и опасен одновременно – как место, куда можно вывести капитал под защиту американской юрисдикции и как столица, решения которой могут в любой момент перекроить региональную карту таким образом, что риски для этих инвестиций вырастут кратно.

В Германии же фигура Трампа давно выполняет роль символа американской непредсказуемости. В немецких экспертных публикациях о военном наращивании США перед войной с Ираном и последующей эскалации в Ормузском проливе неизменно подчеркивается, что европейские правительства, в том числе федеральное правительство ФРГ, остаются заложниками внутриполитической динамики в США: сегодня Белый дом готов тратить ресурсы на проецирование силы в Персидском заливе, завтра – под влиянием цен на бензин и протестов избирателей – может резко сменить курс, оставив союзников перед необходимостью самим разруливать последствия.

Наконец, в израильских и палестинских изданиях появляется важный, часто отсутствующий в англоязычной картине мира штрих: опасение, что американское стремление к быстрой «сделке» с Ираном в обмен на открытие Ормузского пролива и сдерживание цен на нефть может привести к тому, что вопросы, критичные для израильской и региональной безопасности, будут отодвинуты на второй план. Комментаторы прямо пишут, что Вашингтон может согласиться на де‑факто признание иранского влияния в Ливане и Сирии взамен на ограниченные уступки по ядерной программе и нефти, тогда как для Израиля и части суннитских арабских государств (включая Саудовскую Аравию) именно сдерживание иранской экспансии в Леванте и Йемене является главным приоритетом.

Таким образом, если собрать воедино голоса из Иерусалима, Эр‑Рияда и Берлина, вырисовывается сложный образ Америки весны 2026 года. Это все ещё незаменимая военная и финансовая сверхдержава, способная одним решением Пентагона изменить расклад сил в Персидском заливе, а одним заявлением Минфина – направление глобальных финансовых потоков. Но это и страна, чья внутренняя политика, чувствительность к цене бензина и предвыборным рейтингам президента заставляют союзников и соперников закладываться на высокую степень непредсказуемости.

Израиль видит в США одновременно щит и потенциальный источник стратегических иллюзий: американская мощь позволяет бить по Ирану, но американская тяга к «быстрым сделкам» может оставить регион с недоделанной работой и ещё большим числом вооружённых иранских прокси. Саудовская Аравия воспринимает Вашингтон как партнёра, с которым нужно осторожно, но настойчиво входить в соавторство над правилами глобальной экономики – пока американские военные корабли обеспечивают высокую цену на нефть и, следовательно, ресурсы для саудовских реформ. Германия смотрит на ту же Америку как на необходимого союзника, но одновременно ускоряет разговор о стратегической автономии: каждая новая ракета, выпущенная США или по США в районе Ормуза, напоминает Берлину, что «атлантическая зависимость» имеет не только плюсы, но и системные риски.

Объединяет все три страны одно: уже давно никто не воспринимает США как монотонного, линейно предсказуемого «гегемона». Вашингтон сегодня – это набор противоречий между военной мощью и внутренней усталостью от войн, между долларом как «тихой гаванью» и долларом как источником шоков, между союзническими обязательствами и стремлением любой ценой избежать новых «бесконечных конфликтов». Именно это напряжённое сочетание и определяет, как об Америке пишут и спорят в Израиле, Саудовской Аравии и Германии в апреле 2026 года.

❮ ❯

Мир сквозь иранский пожар: как США меняют расстановку сил в Австралии, Германии и Саудовской...

В апреле 2026‑го говорить о Соединённых Штатах за пределами Америки почти неизбежно значит говорить о войне с Ираном, проливе Хормуз и скачущих ценах на нефть. В отличие от прежних десятилетий, нынешний кризис воспринимается не как «очередная ближневосточная кампания Вашингтона», а как событие, напрямую бьющее по внутренней политике других стран, их энергетической безопасности, экономике и самой архитектуре союзов. США во главе с Дональдом Трампом вновь выступают главным действующим лицом – но реакция на их действия в Канберре, Берлине и Эр‑Рияде куда более нервная и расколотая, чем во времена «классического» американского лидерства.

Главная сцена – война США и Израиля с Ираном, начавшаяся 28 февраля 2026 года массированными ударами по иранским объектам и ответными ракетно‑дроновыми обстрелами американских баз и инфраструктуры в странах Залива. (ru.wikipedia.org) Именно вокруг этого конфликта завязались ключевые сюжеты: стоит ли Австралии по‑прежнему «привязывать судьбу» к США через AUKUS; может ли Германия доверять американским гарантиям безопасности и самому НАТО; где пролегает красная линия Саудовской Аравии между зависимостью от Вашингтона и собственной уязвимостью под иранскими ударами. Параллельно обсуждается экономика: энергетический шок, переигровка нефтяного рынка, новая волна тарифов и торговых войн, которые Трамп подаёт как продолжение его политики «America First».

Первый крупный тематический узел – война в Иране и кризис американского лидерства. В германской и шире европейской дискуссии доминирует мысль, что операция «Эпическая ярость» стала символом стратегического просчёта Вашингтона. Ряд публикаций в немецкоязычных и близких к Германии аналитических ресурсах подчёркивают: вместо обещанного блицкрига США и Израиль увязли в позиционной кампании, а иранские удары по базам США и союзников показали, что даже системы ПРО нового поколения, вроде развернутого в Саудовской Аравии комплекса THAAD с радаром AN/TPY‑2, уязвимы к массированным атакам. (dobro-news.com) На этом фоне набирает силу суждение, что Трамп использует войну не столько ради «безопасности Запада», сколько для внутреннего пиара и передела рынков – в том числе нефтяного.

Характерный тон задают тексты в русскоязычной и восточноевропейской среде, внимательно читаемой в Германии. Так, издание Sputnik в своей интерпретации европейских настроений описывает «катастрофическое развитие операции» и пишет, что Трамп, столкнувшись с дефицитом ресурсов и холодным отношением европейских союзников, «абсолютно точно» рассматривает выход США из НАТО. По его версии, «европейцы пришли к общему выводу: “Это не наша война”», а даже «железный канцлер» Фридрих Мерц вынужден маневрировать под давлением общественного недовольства. (ru.sputnik.kz) Немецкие комментаторы, пусть и гораздо осторожнее, развивают тему: США остаются незаменимым военным партнёром, но политическая предсказуемость Белого дома стремительно обнуляется, а значит, Европа должна всерьёз думать о стратегической автономии.

Параллельно в немецкой дискуссии всплывает знакомый мотив 2003 года: сравнения с Ираком и рассуждения о том, как новая война подрывает остатки доверия к американским «глобальным миссиям». Аналитики указывают, что нынешний кризис начался после провала иранско‑американских переговоров 2025–2026 годов, которые должны были стать шансом на деэскалацию, но закончились обострением, ударами по ядерным объектам и, в конечном счёте, прямой войной. (ru.wikipedia.org) В этой логике США предстают уже не как «гарант порядка», а как фактор нестабильности, который в любой момент может сорвать долгие дипломатические усилия.

Совсем иначе, но столь же противоречиво, война с Ираном воспринимается в Австралии. Здесь ключевой фильтр – не НАТО, а AUKUS, трёхсторонний оборонный пакт с США и Великобританией, призванный дать Канберре ядерные подлодки и более тесную интеграцию с американской военной машиной в Индо‑Тихоокеанском регионе. На фоне иранского конфликта австралийские комментаторы вновь задаются вопросом: привязывает ли AUKUS страну к войнам, которые ей стратегически не нужны.

Левые и часть центристской интеллигенции напоминают, что ещё до нынешней эскалации лидер австралийских «зелёных» Адам Бандт предупреждал: AUKUS «ставит очень большую мишень на спину Австралии» и превращает страну в потенциальный театр чужих войн. В его словах, «сейчас не время привязывать австралийскую телегу к Дональду Трампу», особенно когда речь идёт о сотнях миллиардов на подлодки, которые могут так и не прийти. Об этом он говорил в интервью ABC, а затем повторял в ряде выступлений, которые широко цитировала местная пресса и обсуждал Reddit‑сообщество r/australia. (reddit.com)

С другой стороны, официальный Канберра демонстрирует публичный оптимизм: ключевые министры убеждают общество, что даже при пересмотре условий Трампом стратегический смысл AUKUS сохранится, а США, заинтересованные в сдерживании Китая, не откажутся от столь показательного формата. Австралийская аналитика здесь пытается соединить два измерения: с одной стороны, озабоченность произвольностью решений Белого дома, с другой – осознание, что альтернативы американскому зонтику против Китая у Канберры нет. При этом война с Ираном становится в австралийских дискуссиях аргументом не только против AUKUS, но и против безусловной поддержки любой американской операции: если США увязли на Ближнем Востоке, насколько надёжно они смогут обеспечивать сдерживание в Тихом океане.

Третий, наиболее сложный сюжет разворачивается в Саудовской Аравии, где США одновременно воспринимаются как жизненно важный гарант безопасности и как источник смертельного риска. Военные действия показали, насколько опасно для королевства присутствие американских баз: иранские удары 28 февраля были направлены не только по объектам ВС США, но и по инфраструктуре в Саудовской Аравии и других арабских странах, а саудовская ПВО перехватывала ракеты в районе международного аэропорта возле Эр‑Рияда, где размещены американские силы. (ru.wikipedia.org) В одной из сводок по Ближнему Востоку описывается серьёзное повреждение американского радара THAAD на базе «Принц Султан» после иранского удара, что вновь поднимает болезненный вопрос: не становится ли союз с Вашингтоном «магнитом» для ракет.

Параллельно идёт экономическая линия. Обострившийся конфликт вокруг пролива Хормуз и, особенно, удар 8 апреля по нефтепроводу Petroline – ключевому обходному маршруту саудовской нефти в обход Ормуза – усилили ощущение в Эр‑Рияде, что королевство оказалось «под прямым ударом» и что даже диверсификация маршрутов не спасает от шока. Аналитические обзоры нефтяного рынка фиксируют прогнозируемый устойчивый дефицит в 3–5 млн баррелей в сутки, который невозможно компенсировать простым «повторным открытием» пролива, а значит, и неустойчивость доходов и бюджетные перекосы для Саудовской Аравии. (coinunited.io) В интервью и комментариях саудовские и связанные с ними эксперты – вроде Тарика Соломона, почётного председателя Американской торговой палаты в Саудовской Аравии, – напоминают, что «ВВП Саудовской Аравии танцует в ритме нефти» и каждое новое геополитическое обострение, инициированное Вашингтоном, делает этот танец всё более нервным. (port-mone.tv)

При этом политическая элита королевства в публичном поле остаётся на линии тесного сотрудничества с США. В воспроизводимых арабскими и международными СМИ утечках говорится о том, что наследный принц Мухаммед бин Салман ещё до начала войны неоднократно призывал Трампа нанести удар по Ирану, видя в этом шанс окончательно «прижать» регионального соперника. (ru.wikipedia.org) Но по мере затяжного характера конфликта и удара по Petroline тон изменился: в аналитике, близкой к саудовской, осторожно появляется мотив, что США переоценивают свою способность контролировать эскалацию и что именно Эр‑Рияд, а не Вашингтон, будет расплачиваться разрушенной инфраструктурой и потерей инвесторского доверия.

На этом фоне особенно показательно, как Саудовская Аравия и Германия по‑разному читают одни и те же сигналы из Вашингтона. Для Берлина главным раздражителем становятся заявления Трампа о возможном выходе из НАТО и его привычка торговаться с европейцами по поводу их оборонных расходов, используя войну с Ираном как рычаг давления. В цитируемых комментариях подчёркивается: Трамп называет НАТО «бумажным тигром» и одновременно грозит «возмездием» Европе, если та не будет активнее поддерживать его ближневосточную кампанию. (ru.sputnik.kz) Для германской аудитории это выглядит как попытка переложить политические и экономические издержки американской авантюры на союзников.

В Саудовской Аравии же риторика Трампа интерпретируется скорее как внутренний торг. Отмечается, что президент США, опасаясь скачка цен на нефть и экономического удара по Америке, в закрытых беседах выражает беспокойство наследному принцу, в то время как бин Салман убеждает его, что последствия будут временными. (anna-news.info) В местной дискуссии, особенно среди технократов и бизнес‑элиты, звучит мысль: если Вашингтон так легко готов «переигрывать» своих европейских партнёров, не стоит ли Эр‑Рияду готовиться к тому, что и с ним он поступит так же, если того потребует внутренняя политика США.

Особый интерес представляет восприятие американской внутренней динамики. В ряде аналитических материалов, популярных в Восточной Европе и находящих отклик в немецком экспертном сообществе, подчёркивается, что война с Ираном и экономический кризис – рост тарифов, удорожание импорта, внутренняя инфляция – бьют по рейтингу Трампа, который, по оценкам некоторых комментаторов, упал до примерно трети избирателей. (eadaily.com) На этом фоне формируется нарратив о «маленькой победоносной войне», нужной Белому дому не столько для решения внешнеполитических задач, сколько для перебивки негативной повестки – от тарифной войны до истории с Эпштейном. Подобные сюжеты едва ли были бы столь рельефно артикулированы в самой американской мейнстримной прессе, но за рубежом они становятся центральной рамкой: мир видит в США не уверенную в себе сверхдержаву, а нервную политическую систему, в которой внешняя агрессия становится средством управления внутренними кризисами.

Австралийский разговор о США на этом фоне гораздо более приземлён. Здесь в фокусе не рейтинги Трампа, а конкретные финансовые и военные последствия. В материалах о AUKUS австралийские обозреватели подчёркивают, что страна уже взяла на себя обязательство потратить порядка 368 млрд австралийских долларов в течение трёх десятилетий – крупнейший оборонный проект в истории, завязанный на американские верфи и технологии. (scmp.com) Вопрос, который задают себе в Канберре: что будет, если в разгар иранской войны Трамп решит «пересмотреть» условия, потребовать дополнительных выплат или вовсе свернуть программу, как это уже обсуждалось в американских консервативных кругах. В одном из заявлений австралийских «зелёных» прямо говорится, что Трамп может либо «забрать деньги и выйти из сделки», либо потребовать «ещё более астрономическую сумму» от Австралии в обмен на сохранение участия США в проекте. Этот сценарий рассматривается как реальный политический риск, а не риторическое преувеличение. (cdn.greens.org.au)

Наконец, есть ещё один, менее очевидный, но важный мотив, объединяющий реакции Австралии, Германии и Саудовской Аравии: растущее сомнение в способности США быть одновременно во главе глобального энергетического и финансового порядка. Аналитические обзоры фиксируют «жёсткий инфляционный удар», который получает американская экономика на фоне войны, а также масштабные проблемы с энергетической инфраструктурой, от дата‑центров до стареющих сетей и железных дорог. (tbank.ru) В Саудовской Аравии это читают как сигнал, что Вашингтон всё больше заинтересован в высоких ценах на нефть и в переделе рынка в пользу собственных производителей, даже ценой потрясений для союзников. В Германии – как ещё один аргумент в пользу осторожности в следовании за американской санкционной и энергетической повесткой. В Австралии – как напоминание, что экономическая основа американской мощи не безгранична, а значит, и долгосрочные оборонные обещания требуют трезвого пересмотра.

На этом фоне появляются и альтернативные, иногда конспирологические трактовки американской стратегии. В одной из резонансных статей, обсуждаемых в русскоязычном пространстве и попадающих в поле зрения ближневосточных экспертов, утверждается, что за войной с Ираном скрывается план Трампа по «ликвидации главных конкурентов Израиля» среди богатых нефтяных монархий Залива, включая Саудовскую Аравию, Кувейт и ОАЭ. Автор проводит линию: подталкивая Иран к агрессии, Вашингтон якобы рассчитывает обескровить эти режимы, сделать их более зависимыми от США и одновременно освободить нишу для американских сланцевиков на мировом рынке. (pravda.ru) Подобные интерпретации далеко не мейнстримны, но они важны как индикатор недоверия: для части аудитории в регионе США перестают быть даже циничным, но предсказуемым игроком; им приписывают многоходовые планы по управляемому хаосу.

В итоге картина восприятия США в трёх столь разных странах сводится к нескольким пересекающимся выводам. Во‑первых, война с Ираном стала лакмусовой бумагой, показавшей, что доверие к американским гарантиям – будь то в НАТО, AUKUS или двустороннем формате с Саудовской Аравией – больше не принимается на веру и постоянно тестируется на прочность. Во‑вторых, экономическое измерение американской политики – от тарифов до энергетических игр – стало неотъемлемой частью внешнеполитических обсуждений: Австралия считает деньги и сроки подлодок, Германия – стоимость очередного витка санкций и энергии, Саудовская Аравия – цену каждого удара по своим нефтяным артериям. В‑третьих, личность Трампа и стиль его правления выступают в реакциях не как случайный фактор, а как симптом: для многих за рубежом США как система выглядят всё менее стабильными, всё более склонными к резким поворотам, от которых зависят судьбы целых регионов.

То, чего почти не видно в американской дискуссии, но хорошо различимо в зеркале Австралии, Германии и Саудовской Аравии, – это усталость от роли, в которую США сами себя загнали. «Это не наша война», – так описывают европейскую позицию источники, близкие к НАТО, и эта фраза всё чаще звучит и в других частях мира. (ru.sputnik.kz) Но пока Вашингтон продолжает сочетать масштабные военные операции, тарифное давление и амбиции энергетической сверхдержавы, Австралия, Германия и Саудовская Аравия вынуждены не только реагировать на каждый новый шаг США, но и строить свои сценарии на случай, если «американский зонтик» вдруг даст течь. Именно это ощущение – не антагонизм, а глубокая неуверенность – сегодня, пожалуй, лучше всего описывает глобальное отношение к Соединённым Штатам.

❮ ❯

Война с Ираном, Ормуз и «испытание союзов»: как США выглядят глазами Сеула, Бразилиа и Парижа

В начале апреля 2026 года американская политика вновь стала центральной темой для редакционных полос в Сеуле, Рио‑де‑Жанейро и Париже — но не через привычные сюжеты о демократии или выборах, а через войну с Ираном, угрозу перекрытия Ормузского пролива и кризис доверия к союзническим обязательствам Вашингтона. США одновременно рассматривают как незаменимую военную опору, как источник экономической турбулентности и как стратегического актора, всё менее предсказуемого под руководством Дональда Трампа. На этом фоне каждая страна проецирует на Америку свои страхи и расчёты: Южная Корея — через призму альянса и давления по Ирану, Бразилия — через экономические риски и дилемму дистанции/сближения, Франция — через европейскую автономию и цену зависимости от американской силы.

Самый острый нерв повсюду — война США и Израиля против Ирана и связанная с ней «кризис Ормуза». Французские аналитики описывают эту эскалацию как «военную и дипломатическую воронку» вокруг стратегического узла мирового нефтяного рынка, где американское наращивание военного присутствия с начала 2026 года рассматривается как главный фактор риска для Европы, зависящей от морских поставок углеводородов. Во французских исследованиях по энергетической безопасности прямо говорится, что закрытие или сужение Ормуза становится триггером стагфляции в Европе — сочетания слабого роста и высокого роста цен на энергоносители, — а недавние оценки Oxford Economics фигурируют как обоснование того, насколько «дорогой» для европейцев становится американская стратегия силового сдерживания Ирана в этом проливе. Об этом подробно пишет аналитический доклад, опубликованный брюссельским центром Etopia и опирающийся на сценарии блокировки Ормуза и скачка цен на нефть и газ, которые проходят в европейской повестке уже не как абстрактная геополитика, а как фактор внутренней инфляции и социальной напряженности. Как подчёркивается в этом исследовании, любое американское военное решение в Ормузе для европейцев автоматически превращается в экономический шок, и это подталкивает Париж и Брюссель к разговору о стратегической автономии, но без иллюзий о возможности быстрого разрыва с Вашингтоном.

Южная Корея смотрит на ту же войну иначе: не как на энергетическую, а как на «испытание союзничества». В колонке Korea JoongAng Daily прямо говорится, что конфликт США и Ирана стал стресс‑тестом для альянса Сеула и Вашингтона и типичным примером ситуации, где ожидания Америки от союзника не совпадают с его возможностями и интересами. Автор напоминает: Трамп публично упрекнул Сеул за нежелание отправить боевые корабли в район Ормуза и поставил под сомнение ценность корейской поддержки по сравнению с экономическими выгодами для Кореи от альянса. В той же колонке указывается, что, несмотря на рекордно высокий уровень поддержки союза с США в корейском обществе — данные опроса Asan Institute показывают около 97 % поддержки альянса и более 80 % одобрения присутствия американских войск — граждане всё отчётливее разделяют «Америку как страну» и «Трампа как политика». Как отмечает автор статьи в The Korea Times, анализирующей свежий опрос Асана, отношения с США корейцы в большинстве своём ожидают увидеть улучшенными в 2026 году, хотя личный рейтинг Трампа остаётся низким; вывод колумниста: рациональное общество «может не любить Трампа, но продолжает считать США лучшим из доступных вариантов» и потому готово терпеть дискомфорт ради стратегического зонтика. В то же время южнокорейские обозреватели подчёркивают, что кризис вокруг Ормуза — это репетиция гораздо более опасных сценариев, связанных с Тайванем и Южно‑Китайским морем, где давление Вашингтона на Сеул с требованием «определиться», по их мнению, будет ещё жёстче.

Французская дискуссия о войне с Ираном идёт в более академическом ключе, но ключевой мотив тот же: США видятся основным архитектором эскалации и одновременно единственной силой, способной её остановить. В статье на французской «Википедии», посвящённой кризису Ормузского пролива 2026 года, конфликт описывается как кульминация серии ударов США и Израиля по Ирану и ответных действий Тегерана, приведших к фактической блокаде пролива и попыткам атаковать американские танкеры. Акцент сделан на том, что Ормуз — это не только «чужой» театр американской военной мощи, а ключевая артерия для европейской энергетики. В результате французские колумнисты и эксперты говорят не столько о моральной правомерности шагов США, сколько о необходимости для Европы выстраивать политику «сдерживания зависимости»: укрепление своих ВМС в регионе, диверсификация поставок, переговоры с государствами Залива. При этом никого не удивляет, что Париж одновременно критикует Трампа за односторонние решения и остаётся зависимым от американского ядерного и разведывательного «зонтика» в регионе.

В Бразилии реакция куда более эмоциональна: война воспринимается прежде всего как фактор, «делающий жизнь североамериканцев дороже», и через это — как источник глобальной экономической нестабильности. В материале CNN Brasil анализируется, как конфликт с Ираном и рост цен на нефть и доходности по облигациям США оборачиваются повышением ставок по ипотеке и кредитным картам для американцев, что, в свою очередь, влияет на ожидания по ставке ФРС и инвестиционные потоки на глобальных рынках. Экономисты, цитируемые каналом, предупреждают, что затяжная война может означать сохранение высоких ставок и, следовательно, более дорогой доллар для стран вроде Бразилии, зависящих от внешнего финансирования. Бразильские комментаторы связывают это с внутренней повесткой: сильный доллар, как пишут обозреватели, означает для Бразилии удорожание импорта, давление на инфляцию и дополнительную головную боль для Центрального банка.

В то же время в бразильском интеллектуальном пространстве звучит жёсткая морально‑политическая критика американской тактики. В републикации редакционной статьи католического журнала America, размещённой на сайте Instituto Humanitas Unisinos, авторы осуждают риторику Трампа, который угрожает бомбардировкой всей энергетической и транспортной инфраструктуры Ирана, если тот не откроет Ормуз, как нарушение базовых принципов международного гуманитарного права: «Трактовать всю инфраструктуру страны как законную военную цель противоречит всем международным конвенциям о ведении войны». Там же говорится, что «несправедливая и неоправданная» война США и Израиля против Ирана не достигает ни одной из заявленных целей — от ограничения ядерных амбиций до защиты населения от репрессий. Бразильские редакторы, ссылаясь на американских же авторов, тем самым выстраивают образ Вашингтона как державы, утратившей стратегическую ясность и переключившейся на демонстративное насилие.

Интересно, что часть бразильских комментариев концентрируется не на традиционном левом антиамериканизме, а на разочаровании внутри самого американского правого лагеря. В материале, размещённом португалоязычной службой «Синьхуа», приводятся слова американского сенатора‑демократа Тима Кейна, который говорит, что администрация не смогла предъявить даже в закрытом режиме доказательства «неминуемой угрозы» со стороны Ирана для оправдания удара, и политолога Кристофера Галдьери, утверждающего, что «похоже, в администрации нет внутренних сдержек, которые могли бы остановить Трампа от следования своим худшим инстинктам». Для бразильской аудитории эти цитаты работают как подтверждение: даже в США консервативное крыло MAGA начинает считать, что вмешательство в Иране — ошибка, а значит, это не просто «анти‑Трамп» риторика либералов. В целом американская политика выглядит из Бразилии как фактор внешней нестабильности, от которого нужно экономически страховаться, но с которым неизбежно приходится иметь дело.

Другой крупный сюжет, объединяющий три страны, — кризис доверия к союзническим обязательствам США и проблема «транзакционности» Трампа в отношении союзников. В Южной Корее это проявляется наиболее остро. В колонке Asia Times о «дилемме альянса» подчёркивается, что корейско‑американский союз всегда отличался от классической схемы «подопечный — покровитель» тем, что Сеул вкладывал значительные ресурсы в общие усилия, от войны во Вьетнаме до нынешних операций. Автор напоминает, что южнокорейские войска участвовали в американских войнах и зачастую не получали признания, которого заслуживали. На этом фоне сегодняшние требования Трампа — от увеличения финансовой доли Сеула в содержании американских войск до отправки кораблей в Ормуз — воспринимаются как проявление «грубого транзакционализма», в котором история и взаимная жертва ничего не значат, а ценность альянса измеряется исключительно текущими платежами и готовностью рисковать ради чужой повестки.

Korea Times, анализируя свежие опросы Asan Institute, фиксирует любопытный парадокс: рекордную поддержку союза и одновременный рост тревоги по поводу «долгосрочной надёжности» США. В газете подчёркивается, что почти 75 % корейцев считают США главным экономическим партнёром, около 64 % — ключевым партнёром в сфере безопасности, но в описании России и Китая всё чаще звучит термин «альтернативные центры силы», которыми Сеул вынужден лавировать. Автор колонки резюмирует настроение: «Южнокорейцы стали более реалистичными, но не менее тревожными», а основной вызов для политики Сеула — «доверять Америке, но готовиться к будущему, в котором доверять ей будет сложнее». Эта формула показывает, насколько глубоко конфликт вокруг Ирана и ругань Трампа в адрес союзников проникают в корейскую внутреннюю дискуссию о том, стоит ли развивать собственный ядерный потенциал, укреплять связи с ЕС или искать новые балансы с Китаем.

Во Франции похожие вопросы о надёжности США задают в европейском контексте. В серии материалов о войне с Ираном и усилении американского военного присутствия во Франции и ЕС обсуждают не только риски для энергетики, но и стратегическое будущее НАТО. В португалоязычной публикации Europeantimes, посвящённой «хрупкому перемирию» между США и Ираном, приведены слова американского президента, рассуждающего о возможном выходе из НАТО и обвиняющего альянс в том, что он «провалил экзамен» и «не был там, когда был нужен» после начала войны с Ираном. Европейская аудитория воспринимает эту риторику как нечто гораздо более существенное, чем привычный шантаж по поводу 2 % ВВП на оборону: на кон, по их мнению, поставлен сам принцип взаимной обороны. В ответ французские аналитики в структурах вроде Европейского совета по международным отношениям призывают к углублению оборонного сотрудничества с партнёрами за пределами НАТО, включая Южную Корею, и к созданию механизмов «подстраховки от Белого дома», если там вдруг сочтут европейские интересы второстепенными. В одном из недавних докладов ECFR прямо сказано, что Европа и Южная Корея в «эпоху Трампа» нуждаются друг в друге как в инструментах взаимного хеджирования против непредсказуемости американской политики.

Бразильская оптика в этом вопросе отличается тем, что Бразилия не является военным союзником США и потому смотрит на кризис НАТО и азиатских альянсов более дистанцированно. В бразильских текстах ключевой мотив — не «как спасти союз», а «как не оказаться заложником чужих союзов». Когда бразильские аналитики описывают размолвки Трампа с НАТО и давлением на Южную Корею и Японию, они видят в этом подтверждение своей давней догмы о необходимости стратегической автономии: странам Глобального Юга нельзя завязывать свою безопасность и экономику на волю одной сверхдержавы, особенно если эта сверхдержава демонстрирует готовность использовать тарифы, санкции и военную силу как инструменты внутренней политики. Поэтому, хотя Бразилия не рискует быть втянутой в войну по механизму коллективной обороны, её эксперты и дипломаты внимательно следят за тем, как США обращаются с союзниками — это индикатор того, насколько Вашингтон готов уважать или игнорировать интересы стран, не имеющих формализованных пактов с ним.

Наконец, сквозной сюжет для всех трёх стран — внутреннее напряжение в американской политике и его влияние на образ США как «нормативной» державы. Для южнокорейской публики события в США — от внутренних конфликтов вокруг Трампа до протестов против войны с Ираном — служат напоминанием, что надёжность альянса зависит не только от геополитики, но и от устойчивости американской демократии. Корейские газеты, освещая дебаты в Конгрессе по поводу полномочий президента на ведение войны с Ираном, обращают внимание, что даже внутри США растёт сопротивление «бесконтрольной внешней политике». Это используется как аргумент в пользу необходимости для Сеула не только слепо следовать за Вашингтоном, но и активно работать с американским общественным мнением, университетскими кругами и Конгрессом, чтобы объяснять корейскую позицию по Северной Корее и Китаю.

Бразильские издания, публикуя переводы и переработки западных материалов, подчёркивают, что война с Ираном раскалывает саму американскую консервативную коалицию: часть движения MAGA, как отмечают авторы, недовольна «чужой войной», которая не вписывается в лозунг America First, и воспринимает конфликт как навязанную Израилем авантюру. Это важно для бразильской аудитории, где и левый, и правый скепсис по отношению к США имеет долгую историю: аргумент «даже их собственные консерваторы против» легитимирует критику Вашингтона, не сводя её к антиамериканизму.

Во Франции внутренняя американская поляризация и возможный выход Трампа из НАТО вызывают более прагматическую тревогу: если США в очередной раз сменят президента и курс, Европа рискует оказаться между непоследовательным американским «интервенционизмом без стратегии» и агрессивной Россией при сохраняющейся зависимости от Ормуза и других «узких мест» глобальной экономики. Поэтому французская дискуссия всё меньше крутится вокруг моральной оценки США и всё больше — вокруг вопроса: как жить в мире, где Вашингтон остаётся ключевым актором, но больше не является надёжным «охранителем порядка».

Совокупная картина такова: в Сеуле Америку по‑прежнему в большинстве своём считают незаменимым союзником, но всё больше говорят о необходимости «план Б» на случай, если транзакционализм Трампа подорвёт основы альянса. В Бразилии США воспринимаются как источник экономических шоков и политико‑моральных дилемм, но одновременно как неизбежный центр мировой финансовой системы, к которому придётся адаптироваться. Во Франции США видят и как гаранта европейской безопасности, и как главного производителя стратегических кризисов от Ормуза до Киева, заставляющих Европу на собственном опыте оплачивать «силовую политику» Вашингтона.

Именно война с Ираном и кризис Ормуза сегодня сплетают эти разные национальные оптики в общий узел: для Южной Кореи это экзамен на верность альянсу, для Бразилии — урок о цене зависимости от долларовой экономики и нестабильных нефтецен, для Франции — напоминание, что европейская безопасность и энергетика по‑прежнему тесно связаны с решениями, принимаемыми в Вашингтоне. В результате США остаются в центре международной повестки, но всё чаще — не как бесспорный лидер «свободного мира», а как мощный, но опасно непредсказуемый партнёр, которого нужно одновременно поддерживать, сдерживать и страховать.

❮ ❯

Как мир спорит с Америкой: Саудовская Аравия, Япония и Южная Африка о сегодняшних США

Сразу три разных региона — Ближний Восток, Восточная Азия и юг Африки — в начале 2026 года обсуждают США сквозь призму собственных тревог и интересов. В саудовской прессе доминирует тема американской политики на Ближнем Востоке и её связи с региональной стабильностью и войной с Ираном. В Японии США рассматриваются прежде всего как источник геоэкономических и военно‑политических рисков и гарантий одновременно: от пересмотра соглашения USMCA до непредсказуемости очередной администрации в Вашингтоне. В Южной Африке Вашингтон стал объектом острого спора о суверенитете и “неоколониализме” из‑за программы приёма белых южноафриканцев как беженцев и решения США исключить страну из саммита G20 в Майами. На первый взгляд это набор несвязанных сюжетов, но во всех трёх случаях повторяются одни и те же мотивы: сомнение в устойчивости американского лидерства, раздражение односторонними шагами Вашингтона и одновременно нежелание полностью от него отказываться.

Первый крупный узел споров — новая конфронтация США и Ирана и попытки её деэскалации. Саудийские издания внимательно и эмоционально реагируют на каждый шаг Вашингтона в этом направлении, поскольку речь идёт не об абстрактной “большой политике”, а о прямой угрозе региону. Газета “Ар‑Рияд” приветствовала объявленное Дональдом Трампом соглашение о прекращении огня между США и Ираном и подчеркнула, что Эр‑Рияд рассчитывает, что это станет “возможностью для всеобъемлющей и устойчивой деэскалации, которая укрепит безопасность региона” и остановит “любые агрессии и политики, затрагивающие суверенитет и стабильность стран региона” в своей недавней редакционной заметке. Автор явно говорит не только об иранских проекциях силы, но и о непоследовательности самих США, которые то усиливают давление, то ищут разрядки, оставляя союзников в состоянии стратегической неопределённости. (alriyadh.com)

В том же русле развивается линия о “Саудовской Аравии как силе стабильности”, которая фигурирует и в более ранних текстах “Ар‑Рияд”. Там подчеркивается, что Вашингтон сам признаёт королевство “силой стабильности в регионе”, а американо‑саудовское стратегическое партнёрство объявляется ключевым инструментом сдерживания “крайностей и терроризма, возглавляемых Ираном”. Таким образом, США в саудийской оптике одновременно источник рисков и необходимый партнер: американские решения могут взорвать баланс, но только Америка, сотрудничая с Эр‑Риядом, способна этот баланс удержать. (spa.gov.sa)

Любопытный слой саудийско‑арабской дискуссии связан с личностью Дональда Трампа и его стилем. Египетский комментатор Шариф Амер в эфире канала MBC раскладывает по полочкам тот факт, что Трамп снова, как и в 2017 году, выбрал Эр‑Рияд своей первой крупной внешней остановкой, ломая традицию делать первым пунктом Европы и встречи с НАТО. Он объясняет это не только экономическими и политическими интересами, но и демонстрацией того, что “Ближний Восток, а не Европа, ныне — сцена, на которой Трамп хочет показать свой новый курс” и где США пытаются выстроить “новый Ближний Восток через сами народы региона”. В этом рассказе Америка становится скорее режиссёром, чем гарантом: она раздаёт роли, но не предлагает понятного сценария, и это, по мнению многих ближневосточных аналитиков, главный источник тревоги. (newsroom.info)

Во втором крупном сюжете — геоэкономике и военно‑политических союзах — особенно отчётливо слышен японский голос. Здесь США воспринимаются не через войны на Ближнем Востоке, а через тарифную политику, экономическую безопасность и возможные коррективы в союзнических обязательствах. В свежем обзоре KPMG Japan о “экономической безопасности и геополитических рисках 2026 года” прямо говорится, что с приближением выборов в США Вашингтон всё сильнее концентрируется на “собственных национальных интересах” и рассматривает Индо‑Тихоокеанский регион, включая Японию, как “главное экономическое и геополитическое поле боя”. Отсюда вытекают тревоги бизнеса: ожидается пересмотр соглашения USMCA в 2026 году, и японские компании боятся, что новая американская администрация будет использовать торговые соглашения как рычаг давления, в том числе на союзников. (kpmg.com)

Параллельно японские исследовательские центры и университеты обсуждают более фундаментальный вопрос: насколько надёжен сам американо‑японский союз в эпоху президентской непредсказуемости. На симпозиуме по безопасности в Университете Такусёку, посвящённом “следующей администрации США и будущему американо‑японского альянса”, эксперты говорили уже не о конкретных тарифах, а о том, как меняется “психология союза”, когда в Белом доме оказывается лидер, который открыто критикует военные обязательства США и требует от союзников большего вклада. Один из выступавших, профессор Сато, обратил внимание публики на фактор “личной совместимости” между будущим президентом США и японским премьером, фактически признавая, что стратегические гарантии всё сильнее зависят от характера и стиля конкретного американского лидера. (takushoku-u.ac.jp)

В колонках японских политологов начинают звучать и более радикальные мысли. Так, международник Хидео Синода в своей аналитической рассылке рассуждает, может ли Япония в перспективе опереться на некий “японо‑европейский альянс” как альтернативу чрезмерной зависимости от США. Толчком к этим размышлениям служит как раз американская линия по Украине и России: часть японского экспертного сообщества заметно раздражена тем, что Вашингтон, особенно при Трампе, склонен скорее давить за кулисами за мирные переговоры, чем безоговорочно поддерживать продолжение войны до победы Киева. Для ряда японских авторов это сигнал, что “ставка только на Америку” в вопросе европейской и восточноазиатской безопасности может оказаться ошибкой, и нужно готовиться к миру с более рассеянным центром силы. (shinodahideaki.theletter.jp)

Третий мощный блок дискуссий разворачивается в Южной Африке и связан с двумя резонансными шагами Вашингтона: запуском специальной программы приёма белых южноафриканцев как беженцев, известной как Mission South Africa, и решением США не приглашать ЮАР на саммит G20 в Майами в 2026 году. Формально программа оформлена как гуманитарная: доминирующую часть из 4499 человек, принятых в США по этой линии с октября 2025 по март 2026 года, составляют белые южноафриканцы африканерского происхождения, которые заявляют о систематической дискриминации и насилии в связи с земельной реформой. Внутри самой ЮАР вокруг этого разгорелся масштабный спор. Для консервативных и правых африканерских кругов американская инициатива — подтверждение их многолетних жалоб на угрозу их общинам и “долгожданное признание” со стороны западного мира. Для правящей элиты и левых движений это выглядит как попытка Вашингтона “расчерчивать Южную Африку по расовым линиям” и делегитимировать постапартеидную политику перераспределения земли. (en.wikipedia.org)

Решение США исключить ЮАР из списка приглашённых на саммит G20, мотивированное “обращением с африканерами” и спором вокруг передачи южноафриканского председательства, только усилило эти настроения. В южноафриканских редакционных колонках звучит почти унисон: Вашингтон, по сути, наказывает страну не за нарушения прав человека в целом, а за конфликт вокруг специфической группы, исторически ассоциируемой с правящей элитой времён апартеида. В одном из типичных комментариев это действие описывается как “неоколониальный менторский жест”, при котором США выносят моральный вердикт целой политике постапартеидной трансформации, не принимая во внимание собственную историю расовых конфликтов и колониальную подоплёку ситуации. Для части местной публики это укрепляет желание дистанцироваться от Вашингтона и опираться на форматы БРИКС и “Глобального Юга” как противовес. (en.wikipedia.org)

Интересно, что африканский разговор о США не ограничивается только Южной Африкой. Серия англоязычных африканских комментариев на фоне резкого сокращения американской помощи континенту подчёркивает, что падение объёма помощи с более чем 12 млрд долларов в последний год администрации Байдена до примерно 7,9 млрд при Трампе не привело к “апокалипсису”, как ожидалось, а наоборот подтолкнуло государства к углублению внутренней мобилизации и региональной интеграции. Африканские авторы отмечают: “резкое сокращение поддержки” болезненно ударило по таким сферам, как здравоохранение и поддержка жертв насилия, но одновременно ускорило процессы запуска Африканской континентальной зоны свободной торговли и отказа от иллюзий, что “доноры решат за Африку её проблемы”. На этом фоне Америка предстает скорее жестким тренажёром, чем благодетелем: оттолкнув, она вынуждает континент учиться плавать самостоятельно. (apnews.com)

Если сопоставить эти три региональные оптики, проявляются несколько сквозных мотивов, которые не очевидны, если читать только американские медиа. Во‑первых, почти везде сегодня доминирует тема непредсказуемости США. В Саудовской Аравии это проявляется в тревоге: может ли Вашингтон в любой момент поменять линию на Иран и оставить регион один на один с последствиями. В Японии — в страхе, что очередной пересмотр торговых правил и союзнических обязательств будет продиктован внутренней политической логикой в Вашингтоне, а не согласован с партнёрами. В Южной Африке — в ощущении, что завтра тема “прав человека” может быть использована против любой политики, которая не укладывается в американский политический дискурс.

Во‑вторых, во всех трёх случаях возникает мотив “вынужденной зависимости”. Эр‑Рияд критикует или, как минимум, настороженно оценивает многие шаги США, но одновременно подчеркивает незаменимость американо‑саудовского партнёрства для региональной стабильности и борьбы с ИГ и иранским влиянием. Токио всё чаще размышляет об альтернативах и “параллельных опорах” в виде Европы, но в том же КPMG‑овском анализе подчёркивается, что именно США рассматривают Индо‑Тихоокеанский регион как главный фронт, а значит, без американских гарантий Япония рискует оказаться в одиночестве перед Китаем. Южная Африка, несмотря на возмущение Mission South Africa и G20, не разрывает отношения с Вашингтоном: слишком много завязано на инвестиции, торговлю и доступ к финансовым рынкам.

В‑третьих, заметна общая усталость от морального лидерства США. Саудийские и другие арабские авторы всё чаще ставят под сомнение право Вашингтона говорить от имени “международного сообщества”, когда его собственные шаги в регионе противоречивы. Японские аналитики раздражены тем, что американский дискурс о “демократии против авторитаризма” сочетается с весьма прагматичным отношением к союзникам: если электорально выгодно надавить на Японию тарифами, это будет сделано несмотря на общие ценности. Южноафриканские комментаторы видят в американской опеке над “правами конкретных меньшинств” способ обойти обсуждение структурного неравенства и исторического наследия, и потому охотнее говорят о необходимости более “многополярной этики”, где различные регионы сами формулируют баланс между справедливостью и суверенитетом.

Наконец, каждый регион предлагает свой рецепт обращения с этой новой Америкой. На Ближнем Востоке доминирует прагматизм: работать с теми, кто в данный момент в Белом доме, выжимая максимум из двустороннего партнёрства и параллельно выстраивая дополнительные связи — от Китая до региональных альянсов. В Восточной Азии растёт интерес к “страхованию” от американской непредсказуемости через внутреннее наращивание оборонных возможностей и развитие горизонтальных связей с Европой и соседями. В Южной Африке и шире на континенте всё громче звучит призыв не оплакивать сокращение американской помощи, а использовать его как шанс построить менее зависимую экономику и дипломатическую линию.

Если смотреть из Вашингтона, эти голоса могут показаться лишь фоном к внутренним баталиям американской политики. Но именно в этих саудийских, японских и южноафриканских колонках и дебатах формируется реальное содержание “мирового отношения к США” — не в опросах о популярности американского флага, а в холодных расчётах, тревогах и надеждах стран, которым приходится жить рядом с последствиями американских решений.

❮ ❯

«Америка между Ираном, Хормузом и Европой: как Турция, Саудовская Аравия и Германия сегодня смотрят на...

За последние дни образ США в зарубежной прессе снова собирается как мозаика из ближневосточного кризиса, движения танкеров через Ормузский пролив, ракетных ударов и нервной европейской экономики. В Турции Вашингтон обсуждают через призму войны нервов с Ираном и рывков нефтяных цен; в Саудовской Аравии — через вопрос безопасности судоходства и границ возможной американской военной поддержки; в Германии — прежде всего через влияние американской политики на трансатлантические отношения и экономику, от пошлин до рецессии. Общий фон один: мир внимательно следит, не превращается ли новая американская «твёрдость» в стратегическую непредсказуемость.

Первый крупный узел дискуссий — столкновение США с Ираном и шире с проиранскими силами. В турецкой деловой и аналитической прессе постоянно повторяется связка «ABD ve İsrail'in saldırıları» — «атаки США и Израиля» и «Hürmüz Boğazı krizi» — «кризис в проливе Хормуз». В материале турецкого издания Forbes Türkiye, посвящённом последним событиям, подчёркивается, что на фоне ударов США и Израиля по иранским целям Тегеран сумел в марте сохранить экспорт на уровне 1,9 млн баррелей в день, фактически заработав дополнительно около 2 млрд долларов за месяц, пока пролив то закрывался, то частично открывался для судоходства. Как отмечает автор в этой публикации, «Вашингтон, похоже, вынужден де‑факто смягчать санкции», поскольку реальное давление на иранскую нефть оказалось ниже заявленного. Для турецких комментаторов это важная деталь: она показывает не только пределы американской силы, но и то, что санкционная политика США всё хуже стыкуется с реальной динамикой региональных кризисов и энергетики.

Этот же сюжет преломляется в саудовских дискуссиях гораздо жёстче через призму безопасности судоходства и страха большой войны в Заливе. Арабские англоязычные медиа королевства, вроде Arab News, ещё с прошлогодних раундов эскалации вокруг Йемена и хуситов ведут линию, в которой Вашингтон одновременно рассматривается как незаменимый военный гарант и как источник затягивающейся нестабильности. В одном из их материалов о продолжающихся ударах США по йеменским хуситам подчёркивается, что Пентагон обещает «продолжать атаки, пока не прекратятся нападения на судоходство», но в той же заметке сквозит тревога: атаки США закономерно вызывают угрозы ответной эскалации со стороны Тегерана и его союзников, повышая риски для судоходства и инфраструктуры стран Залива. В саудовской логике это означает, что американская политика снова действует «через край»: локальная проблема безопасности превращается в долговременный очаг напряжения, в который втянута вся акватория.

Наконец, европейский, в частности немецкий, взгляд на то же противостояние куда более сдержан и сосредоточен на вторичных эффектах. Немецкая дискуссия традиционно упаковывает ближневосточные решения Вашингтона в рамку трансатлантических отношений и энергетической безопасности. С одной стороны, Германия как член НАТО автоматически включена в логическую цепочку американской стратегии сдерживания Ирана. С другой — именно немцы слишком хорошо помнят скачки цен на газ и нефть после 2022 года. Поэтому любое усиление американско‑иранской конфронтации и игры с Ормузским проливом здесь воспринимается прежде всего как новый источник ценового давления и угрозы рецессии, за которые платят европейские потребители, а не американские политические штаб‑квартиры.

Второй крупный блок обсуждений, который сильно сближает турецкую и саудовскую повестку, — это американская военная экономика и экспорт оружия. Турецкое государственное агентство Anadolu Ajansı недавно опубликовало большой аналитический материал под говорящим заголовком о том, что карта продаж американских вооружений практически накладывается на карту геополитических кризисов. В этом анализе подробно перечисляются последние сделки: от поставок ракет Европе до одобренных в декабре 2025 года пакетов сервисного обслуживания и обучения для вертолётного парка Саудовской Аравии на сумму около миллиарда долларов. Автор подчёркивает, что Вашингтон последовательно «монетизирует» зоны напряжённости, наращивая поставки оружия именно туда, где растут конфликты, и что это не исключение, а устойчивая модель поведения американского ВПК, усиленная политикой администрации Трампа. Эта линия повествования в Турции имеет двойной смысл: с одной стороны, Анкара сама активно покупает и продаёт вооружения, с другой — турецкие комментаторы указывают на асимметрию, когда США требуют от союзников политической лояльности, одновременно используя нестабильность для экспорта собственного оружия.

В Саудовской Аравии эта же реальность обсуждается осторожнее, но подтекст заметен: королевство остаётся одним из главных покупателей американских систем вооружений, и каждый новый пакет из Вашингтона вызывает смесь облегчения и сдержанного раздражения. Облегчение — потому что без американской техники и поддержки модернизация саудовской армии и ПВО затормозилась бы. Раздражение — потому что сама потребность в столь масштабных закупках рассматривается как прямой результат той же среды неизжитых конфликтов и иранских прокси‑угроз, которые многие обозреватели считают продуктом десятилетий американской политики в регионе. На этом фоне часто звучит сравнение: Вашингтон, по сути, одновременно и пожарный, и поставщик бензина.

Третья важная тема, к которой везде привязана Америка, — последствия американской макроэкономической политики для остального мира. Турецкие экономические издания оперативно пересказывают свежие данные Бюро экономического анализа США: в одной из недавних публикаций сообщается, что по итогам 2025 года экономический рост США составил всего 0,5% в реальном выражении, при этом динамика по штатам сильно различалась — от роста почти на 4% в Северной Дакоте до падения более чем на 8% в округе Колумбия. Турецкие комментаторы используют эту статистику, чтобы обсуждать устойчивость американской экономики к геополитическим стрессам и её способность продолжать политику высоких ставок, которые перекачивают капитал с развивающихся рынков. Смысл в том, что «слабый, но всё же рост» в США даёт Вашингтону пространство для продолжения жёсткой монетарной политики, в то время как Турция и другие рынки вынуждены платить более высокую цену за заимствования и спасать свои валюты.

Германская оптика на этот же сюжет ещё более чувствительна. Опросы общественного мнения, вроде данных ZDF‑Politbarometer, уже фиксировали в прошлом году ухудшение отношения немцев к состоянию американо‑германских отношений при смене президента в США и рост скептицизма по поводу выгод от американских налоговых и торговых инициатив. В том же исследовании респонденты высказывали тревогу из‑за того, что американская политика пошлин, субсидий и перетягивания инвестиций (например, в области зелёной энергетики и высоких технологий) подрывает конкурентоспособность европейской промышленности и провоцирует «гонку субсидий». В сегодняшних немецких комментариях это часто связывается в один пакет с американской внешней политикой: Германия оказывается в положении союзника, которому всё труднее объяснить своим избирателям, почему он должен безоговорочно следовать за Вашингтоном — и в военной, и в экономической, и в энергетической плоскостях.

Четвёртый общий мотив — скепсис к долговременной предсказуемости американской политики, усиленный внутренней поляризацией в США. В арабской прессе, ориентированной на читателя в Саудовской Аравии и регионе, регулярно появляются разборы американских внутриполитических баталий — от смены спикеров Палаты представителей до попыток реформировать избирательные процедуры. В одном из аналитических материалов на портале Asharq Al‑Awsat, посвящённом борьбе демократов на сельских территориях США, подробно описывается, как республиканские штаты вроде Вайоминга ужесточают правила смены партийной регистрации избирателей, стремясь зацементировать партийный баланс. Авторы подчёркивают, что это отражение глубокой структурной поляризации, которая напрямую влияет на внешнюю политику: смена администрации в Вашингтоне сегодня почти автоматически означает и смену курса по ключевым досье — от Ирана до торговли с Европой.

Турецкие комментаторы к этой же теме подходят с другой стороны: для них американская непредсказуемость — это фактор, который усложняет выстраивание долгосрчной игры Анкары между Вашингтоном, Москвой, Тегераном и Пекином. В аналитических передачах на турецких телеканалах, обсуждающих, к примеру, идущие сейчас попытки организовать мирный процесс вокруг Ирана, нередко звучит мысль, что «сегодняшний Вашингтон» может принять предварительные условия Тегерана для переговоров, а «завтрашний» — их же отвергнуть. Один из турецких экспертов в эфире A Haber напомнил, как на протяжении десятилетий отношение США к Израилю и иранскому вопросу менялось в зависимости от внутриполитических циклов, и сделал вывод, что, цитируя его слова, «для нас Америка — не единый субъект, а целый набор конкурирующих центров влияния, и мы вынуждены вести политику, как будто в Вашингтоне одновременно несколько внешних политик».

В Саудовской Аравии внутренняя напряжённость США становится поводом для более осторожной стратегии: там отчётливо помнят, как менялась американская линия по вопросам, критически важным для королевства — от отношения к Ирану и йеменской войне до обсуждений производства нефти в формате ОПЕК+. Саудовские обозреватели всё чаще говорят о необходимости «страховки» в виде диверсификации внешнеполитических отношений — укрепления связей с Китаем и Россией, не разрывая при этом стратегический союз с США. Америка в этом дискурсе всё ещё рассматривается как ключевой партнёр, но уже не как безальтернативный.

На этом фоне особенно интересно выглядит то, чего почти не видно в самих США: представление о Вашингтоне как о всё более региональном игроке, чья политика одновременно сильна и ограничена. В турецких текстах о проливе Хормуз сквозит мысль, что американская военная мощь не смогла в полной мере остановить иранский экспорт нефти, а санкционное давление оказалось обходным. В саудовских и арабских комментариях о войне нервов с хуситами читается понимание, что США могут бомбить позиции повстанцев и патрулировать Красное море, но не могут одним решением стереть из уравнения иранские сети влияния. В немецких анализах будущего НАТО и европейской обороны часто повторяется тезис: Вашингтон остаётся незаменимым, но готовность США нести бремя глобального лидера под всё более сильным вопросом — и это требует от Европы и, в том числе, от Германии болезненного пересмотра собственных иллюзий.

Если сложить вместе турецкие, саудовские и немецкие голоса, получается образ Америки‑2026, очень далекий от привычного американскому читателю автопортрета. Для Турции США — это одновременно источник санкций, военной поддержки, экономического давления и возможностей для манёвра; сила, от которой зависят коридоры нефти и газовые цены, но которой самим приходится мириться с иранским торгом. Для Саудовской Аравии Вашингтон — гарант безопасности, чья защита всегда идёт с припиской мелким шрифтом: удары по врагам могут привести к новым угрозам, а политика «максимального давления» на Иран оборачивается максимальной неопределённостью для региона. Для Германии США остаются якорем безопасности и главным политическим партнёром, но всё чаще — и источником экономской и стратегической головной боли, от тарифов и субсидий до рисков затяжных конфликтов, в чьей цене европейцы участвуют куда щедрее, чем американские избиратели.

Во всех трёх странах заметно одно общее: США перестали восприниматься как монолитный рациональный актор. Турецкие аналитики говорят о «нескольких Америках» внутри одного государства; саудовские — о партнёре, чья поддержка зависит от его внутренних политических бурь; немецкие — о союзнике, которого приходится страховать, развивая собственные оборонные возможности и экономические инструменты. С точки зрения внешнего наблюдателя это, пожалуй, самое важное изменение: мир больше не спорит о том, сильны или слабы Соединённые Штаты; теперь спор идёт о том, насколько предсказуема их сила — и как строить политику в тени этой новой, нервной и противоречивой Америки.

❮ ❯

Как мир смотрит на Америку: война с Ираном, «натовская усталость» и страх перед новым однополярным...

В начале апреля 2026 года образ США снова оказался в центре глобальной полемики. Причина очевидна: война США и Израиля с Ираном, начавшаяся 28 февраля и приведшая к массированным ударам по объектам в Иране и ответным атакам по американским базам на Ближнем Востоке, стала крупнейшим американским военным вмешательством со времён Ирака. (ru.wikipedia.org) На этом фоне Дональд Трамп во второй каденции одновременно шантажирует союзников возможным выходом из НАТО, а внутри самих США критикуют его за использование внешнего конфликта как политического инструмента. В Южной Корее, России и Турции дискуссия о Вашингтоне идёт по разным линиям, но пересекается в одном: США воспринимаются как страна, чьи решения по-прежнему задают повестку для всех, но вызывают всё больше раздражения и недоверия.

Главная тема, объединяющая три страны, — война США и Израиля с Ираном и недавнее двухнедельное перемирие, достигнутое 8 апреля. (tokengram.ru) Второй крупный сюжет — угроза Трампа «переосмыслить» или даже разорвать обязательства по НАТО, что воспринимается и в Москве, и в Анкаре, и в Сеуле как симптом серьёзной перестройки системы безопасности. (reddit.com) Наконец, сквозной линией идёт тема экономических последствий американской политики: от энергетического шока в Азии и Турции до санкционных и финансовых расчётов в России.

Вокруг этих узлов выстраиваются разные национальные оптики.

Первый и самый эмоциональный пласт — восприятие войны США и Израиля с Ираном. В Турции эта война обсуждается не как отдалённый конфликт, а как кризис «за дверью». Турецкие деловые и общеполитические СМИ подробно анализируют переговоры об американском предложении 45‑дневного перемирия, подчеркивая активную роль Анкары как одного из ключевых посредников наряду с Пакистаном и Египтом. В материале «ABD-İran hattında temas: 45 günlük ateşkes masada» в издании Dünya говорится, что именно Анкара вместе с Каиром и Исламабадом помогает «легитимировать» условия перемирия в глазах Тегерана и смягчать американский ультимативный тон. (dunya.com)

При этом турецкие авторы подчёркивают: предложение Вашингтона — это не гуманитарный жест, а попытка стабилизировать рынки и восстановить свободу судоходства в Ормузском проливе на условиях, выгодных США и союзникам. В аналитике канала Anadolu Ajansı прямо говорится, что глобальные рынки «одновременно следят за перемирием и за данными по росту экономики США», показывая, насколько тесно в восприятии Анкары переплетены американская военная и экономическая мощь. (aa.com.tr)

В России тон совсем иной: перемирие воспринимается прежде всего как манёвр Вашингтона, а не как путь к миру. «Комсомольская правда» публикует разговор с экспертом Института США и Канады РАН Павлом Подлесным под заголовком: «„Новая война США с Ираном начнется через год“: перемирие выглядит лишь как передышка». (kp.ru) Подлесный, один из заметных российских специалистов по американской политике, утверждает, что для Трампа это лишь тактическая пауза: он принимает перемирие, но «завтра перечитает десять пунктов иранского плана и объявит, что его больше не устраивает», вновь вернувшись к бомбардировкам. Эта линия вписывается в более широкий нарратив о США как о силе, использующей войну для принуждения к выгодной архитектуре безопасности, но не готовой к серьёзным компромиссам.

Ещё более скептически по отношению к условиям Ирана настроены те российские комментаторы, кто видит в «десяти пунктах» Тегерана — где речь идёт о гарантиях ненападения, снятии санкций, признании права на обогащение урана и выплате компенсаций — заведомо нереалистичный максимум требований, с которым США никогда не согласятся. На портале Monocle.ru аналитик отмечает, что, если Вашингтону удастся не просто отвергнуть эти требования, а переформатировать их в региональную систему безопасности с участием США в роли внешнего гаранта, Трамп сможет представить войну как «силовое навязывание мира». (monocle.ru)

Турецкая пресса, наоборот, часто подчеркивает рациональность иранской позиции. Так, сайт F5Haber в материале «İran'dan ABD'nin ateşkes teklifine ret! Tahran kalıcı barış istiyor» акцентирует, что Иран отверг американское предложение именно потому, что оно не гарантировало ни снятия санкций, ни долгосрочного прекращения войны, а только временную паузу. (cnbce.com) Турецкие комментаторы видят в этом не столько «непримиримость Тегерана», сколько закономерное недоверие к Вашингтону после многолетнего опыта с ядерной сделкой и предыдущими военными эпизодами. В одной из колонок подчеркивается, что США «поторопились объявить» своё предложение последним шансом, а затем сами же фактически нарушили дух перемирия ударами, проведёнными параллельно с переговорами.

В Южной Корее война с Ираном освещается менее эмоционально, но с сильным акцентом на экономические и энергетические последствия. В азиатском контексте Ормузский пролив — это не только арена противостояния США и Ирана, но и потенциальный «энергетический горлышко». В корейских деловых и геополитических обзорах подчеркивается, что закрытие пролива уже ударило по ценам на нефть и газ, а в связках с ростом фрахтовых ставок и страховых премий это грозит подорвать восстановление корейского экспорта после пандемийных и постпандемийных шоков. Корейские аналитики указывают, что Вашингтон обосновывает операцию необходимостью обеспечить свободу судоходства, но на деле «её первые жертвы — азиатские импортеры энергии», вынужденные платить за риск, который они не контролируют. (smart-lab.ru)

Таким образом, при общем неприятии иранского теократического режима и его ракетных ударов по базам США, российский и турецкий дискурс сходятся в одном: именно США и Израиль воспринимаются как сторона, внёсшая в регион максимальную дестабилизацию. В Турции это сопровождается традиционной критикой «западной лицемерной морали» по Израилю, в России — более жёсткой риторикой о стремлении к однополярному миру. Южная Корея же, будучи союзником США, скорее сдержанна, но в подтексте читателя подталкивают к вопросу: готовы ли мы ещё раз платить экономическую цену за чужие авантюры.

Вторая тема, которая активно обсуждается в трёх странах, — угроза США выйти из НАТО или радикально сократить своё участие в альянсе. Формальный повод — заявления Дональда Трампа, который в интервью американским и европейским СМИ назвал НАТО «бумажным тигром» и дал понять, что США могут «пересмотреть» свои обязательства, если союзники не выполняют его требований по расходам и поддержке американской политики в Иране. (reddit.com)

В России это воспринимается как долгожданное подтверждение давнего тезиса: НАТО, по мнению многих российских экспертов, держится прежде всего на американской военной и политической воле. На сайте Института США и Канады РАН публикуется комментарий о «вероятности выхода США из НАТО», где исследователь Алексей Демчук рассуждает о том, что даже если до формального выхода не дойдёт, сам факт обсуждения этой возможности уже подрывает доверие к альянсу и открывает окно возможностей для Москвы. (iskran.ru) Российские авторы видят здесь «стратегическую усталость» Вашингтона — нежелание нести расходы на европейскую безопасность, когда главный фронт, как им представляется, уже сместился на Ближний Восток и в конкуренцию с Китаем.

Турецкая оптика более амбивалентна. С одной стороны, часть консервативной и националистической прессы воспринимает угрозы Трампа как подтверждение того, что Турция должна развивать собственный оборонный потенциал и региональные союзы, не полагаясь на «капризного партнёра» в Вашингтоне. С другой — многие турецкие аналитики прекрасно понимают, что формальный или неформальный уход США из НАТО ослабит позиции Анкары в Европе и на Кавказе и оставит её один на один как с Россией, так и с амбициозным Ираном. В колоночных текстах для деловых изданий эта дилемма формулируется откровенно: «НАТО без США — это не только слабее для Брюсселя, но и куда менее полезно для Анкары». (dunya.com)

В Южной Корее обсуждение натовских угроз Трампа автоматически переводится на язык альянса США–РК. Корейские эксперты проводят параллели: если Трамп готов так легко ставить под сомнение обязательства по статье 5 НАТО, то насколько надёжны его гарантии в случае обострения с КНДР или Китцем вокруг Тайваня. На корейских аналитических площадках в апреле появляются материалы, где «выход США из НАТО» используется как мысленный эксперимент: как будет выглядеть мир, в котором Вашингтон воспринимает военные союзы не как систему долгосрочных обязательств, а как набор сделок «по подписке» — платишь или остаёшься один. (iskran.ru)

Здесь проявляется важное различие. Для России слабость НАТО — стратегический шанс. Для Турции — риск и возможность одновременно. Для Южной Кореи — почти безусловная угроза, потому что её собственная безопасность выстроена вокруг американского зонтика. Но во всех трёх случаях действия США трактуются не как рациональная адаптация альянсов к новой реальности, а как вспышки непредсказуемости одного лидера, подменяющего коллективную стратегию личным политическим расчётом.

Третья нить — экономическое измерение американской политики, особенно в контексте войны с Ираном. В Турции экономический ракурс буквально пронизывает повествование. В аналитических материалах Dünya и телеканала CNBC‑e война описывается как конфликт, «который уже 37 дней глубоко поражает экономики» и усиливает инфляционное давление через рост цен на энергоносители. (cnbce.com) Турецкие экономисты предупреждают: даже если двухнедельное перемирие удержится, рынки останутся заложниками любой твит‑угрозы Трампа в адрес Ирана или любого удара по Ормузу. Страна, которая ещё не вышла из собственной инфляционной турбулентности, воспринимает американские решения как фактор внешнего шока, к которому придётся приспосабливаться, но который она не может изменить.

В России экономические дискуссии идут по другим линиям. С одной стороны, аналитики обсуждают динамику американского рынка акций и реакцию инвесторов на прекращение огня, как это видно в обзоре трейдера Александра Пшикина, который анализирует, как заявления Трампа об остановке бомбардировок на две недели воспринимаются биржами. (tenchat.ru) С другой — в деловой прессе и экспертных телеграм‑каналах присутствует сквозная тема: сможет ли Москва использовать американскую увязку с Ираном, чтобы ослабить санкционное давление, переориентировать потоки нефти и газа и усилить собственные позиции в отношениях с Китаем и странами «глобального Юга».

Южнокорейские аналитики, в свою очередь, обсуждают не только цены на энергию, но и перспективы технологической и торговой конкуренции США с Китаем на фоне иранского кризиса. Для Сеула вопрос стоит так: сохранит ли Вашингтон фокус на технологических ограничениях против Пекина и поддержке «дружественных» цепочек поставок, учитывая, что значительную часть военных и дипломатических ресурсов теперь поглощает иранский фронт. Если США ослабят экономическое давление на КНР, корейские компании рискуют оказаться между двумя гигантами в более жёсткой конкурентной среде. (maily.so)

Важно и то, как во всех трёх странах оценивают внутреннюю американскую политику в связи с войной. Русскоязычные сайты и газеты, опираясь на англоязычные источники и собственную аналитику, активно обсуждают, как оппоненты Трампа внутри США называют кампанию против Ирана «войной Эпштейна» или «операцией „Ярость Эпштейна“», подразумевая, что цель — отвлечь внимание от публикации материалов по делу финансиста Джеффри Эпштейна. (ru.wikipedia.org) Это подаётся как иллюстрация глубокой поляризации американского общества и цинизма элит, для которых внешняя война — продолжение внутренних политических игр.

Турецкие и, в меньшей степени, южнокорейские комментаторы тоже отмечают, что Трамп явно использует иранский кризис для укрепления собственного образа «жёсткого лидера», способного не считаться с международными институтами, от Совбеза ООН до МАГАТЭ. Для Турции, которая сама имеет непростую историю с западными институтами, это двойственный сигнал: с одной стороны, критика ООН и МАГАТЭ близка части турецкого истеблишмента; с другой — демонстративная пренебрежительность США к многосторонним форматам ставит под вопрос предсказуемость любого соглашения, где Вашингтон играет ключевую роль. (tr.euronews.com)

На этом фоне особенно показательно, как локальные акторы в трёх странах осмысляют собственную роль. Турция активно подчеркивает свою посредническую миссию — в новостях Euronews на турецком говорится о том, что именно Анкара, вместе с Каиром и Исламабадом, готовила проект 45‑дневного перемирия и запуск механизма по открытию Ормузского пролива. (tr.euronews.com) Это позволяет турецкой элите говорить о себе как о «региональной силе», способной разговаривать и с Вашингтоном, и с Тегераном, и, следовательно, частично компенсировать асимметрию в отношениях с США.

В России, напротив, элита позиционирует страну как противовес американской гегемонии. Комментарии Пескова о «угрозах Трампа в адрес Ирана» и экспертные оценки из ИСКРАН, регулярно цитируемые в российских медиа, цементируют образ США как силы, которая исповедует политику «переformatирования» всего Ближнего Востока под свои интересы, а перемирие — лишь очередной инструмент давления. (gazeta.ru) В этом контексте Россия выступает в собственном нарративе как защитник международного права и многосторонних форматов, несмотря на то, что западные страны воспринимают её иначе.

Южная Корея оказывается в более сложной, менее громкой позиции. Для Сеула США остаются ключевым союзником, а критика американской политики в публичном пространстве довольно сдержанная. Но в экспертном дискурсе всё громче звучит идея «усиления стратегической автономии» — не в виде разрыва с Вашингтоном, а как диверсификация рисков: наращивание оборонных способностей, расширение диалога с другими азиатскими демократиями и аккуратный поиск форм взаимодействия с Китаем, которые позволили бы смягчить последствия любой новой американской кампании, будь то на Ближнем Востоке или в другом регионе. (maily.so)

Объединяя эти разнородные реакции, можно увидеть несколько общих мотивов. Первый — растущий скепсис по поводу того, что США по‑прежнему выступают гарантом «международного порядка». В Турции и России это артикулировано прямо: американские действия в отношении Ирана и угрозы по НАТО интерпретируются как шаги, подрывающие доверие к самим институтам, которые Вашингтон долго продвигал. Во второй каденции Трампа внешняя политика США всё отчётливее выглядит через призму сделки, а не правил.

Второй мотив — страх перед экономическими шоками, вызванными американскими решениями. В Анкаре и Сеуле дискуссии о США всё чаще ведутся не в терминах ценностей или идеологии, а через призму инфляции, доступа к энергии и стабильности цепочек поставок. Война с Ираном прямо влияющая на Ормузский пролив, стала наглядным примером того, как стратегические игры Вашингтона немедленно отражаются на кошельках в Стамбуле и Сеуле.

Третий — осознание собственной субъектности. Турция использует иранский кризис для усиления статуса посредника и регионального игрока, Россия — для укрепления своего образа альтернативного центра силы, Южная Корея — для ускоренного, пусть и осторожного, обсуждения стратегической автономии. Парадоксально, но именно американская непредсказуемость стимулирует других искать способы жить в мире, где США остаются ключевым актором, но не могут больше претендовать на роль единственного архитектора порядка.

В итоге сегодняшний разговор о США в Сеуле, Москве и Анкаре — это не просто набор реакций на конкретные решения Вашингтона. Это более широкий спор о том, каким будет мир после текущего иранского кризиса и возможной трансформации НАТО. Для одних — это шанс на более многополярный порядок, для других — источник тревоги и необходимости сложного баланса. Но для всех трёх — напоминание о том, что Америка остаётся центральным игроком, чьи шаги уже давно воспринимаются не как «данность», а как проблема, которую нужно либо сдерживать, либо обыгрывать.

❮ ❯

Как мир читает Вашингтон сегодня: Китай, Саудовская Аравия и Бразилия о США на фоне войны с...

К началу апреля 2026 года образ США в мире вновь собирается как мозаика из обломков войн, санкций, доллара и больших слов о свободе. Операция США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля, последовавшая двухнедельная пауза в боях, угрозы Дональда Трампа «уничтожить страну за одну ночь», рекордный госдолг, нервная нефтяная торговля через Ормузский пролив — всё это стало оптикой, через которую в Пекине, Эр‑Рияде и Бразилиа заново переоценивают Вашингтон. Но важнее не то, что делает Америка, а то, как это воспринимают местные элиты и общественное мнение — и здесь различия не менее интересны, чем сходства.

Главная международная тема — война США и Израиля против Ирана и объявленная 8 апреля двухнедельная пауза в боевых действиях. Китайские центральные СМИ говорят о «двухнедельном перемирии» осторожно, задавая вопрос, станет ли оно «паузой или точкой с запятой» для конфликта, и подчёркивают разрушительные последствия для региональной экономики и безопасности всего Ближнего Востока. (finance.sina.com.cn) В Саудовской Аравии та же остановка огня подаётся как выстраданный дипломатический успех посреднических усилий Пакистана и стран Залива; МИД королевства в официальном заявлении приветствует соглашение между США и Ираном и увязывает его с «надеждой на устойчивую деэскалацию и уважение суверенитета государств региона». (spa.gov.sa) В Бразилии же война видится далёкой, но важной как маркер того, насколько Вашингтон готов идти на риск ради сохранения своего влияния и контроля над энергорынками; в латиноамериканских комментариях к войне акцент смешивается: от критики «империализма» до расчётливого интереса — как кризис повлияет на нефть, доллар и пространство для манёвра БРИКС. (sohu.com)

Тему американско‑иранского столкновения в Китае рассматривают прежде всего как симптом более широкой нестабильности системы, построенной США. Крупные порталы и газеты одновременно пересказывают хронику боевых действий и обсуждают, что значит для Пекина война в зоне Ормузского пролива, через которую идет до пятой части мировой нефти и значительный объём СПГ. В одной из популярных китайских аналитических колонок о «ускоренной дедолларизации», основанной на переосмыслении нефтедолларового контракта США–Саудовская Аравия 1970‑х годов, прямо говорится: войны, подобные нынешней кампании против Ирана, «подрывают доверие к доллару как к тихой гавани» и толкают энергопроизводителей к диверсификации расчётов и золотовалютных резервов. (sohu.com)

Китайские авторы подчёркивают ещё одну мысль, в США почти не обсуждаемую: чем слабее выглядит американский контроль над безопасностью морских путей и над союзниками в Заливе, тем выше стимул для стран региона и глобального Юга искать альтернативные защитные «зонтики». В одной из статей, анализирующих реакцию рынков на эскалацию и последующее перемирие, прямо говорится: если США в какой‑то момент решат радикально сократить своё военное присутствие в регионе, «голос Израиля станет беспрецедентно громким», а такие страны, как Саудовская Аравия, будут вынуждены в ещё большей степени опираться либо на Тель‑Авив, либо на Пекин и Москву. (wenxuecity.com) Эта перспектива — типично китайская: она переворачивает американский вопрос «как удержать влияние» в вопрос «как перераспределяется вакуум силы».

В саудовском дискурсе война США и Израиля против Ирана гораздо менее теоретична: она проходит по соседству и задействует сами саудовские базы, пусть формально и в рамках широкой архитектуры безопасности. Местные комментаторы открыто признают, что балансирование между Вашингтоном и Тегераном больше невозможно. Ряд арабиязычных анализов последних недель говорит о том, что «политика равной дистанции от всех» рухнула под давлением «американского ультиматума: либо с нами, либо против нас», подкреплённого предложениями гигантских пакетов инвестиций и оружейных контрактов, а также угрозами санкций и политической изоляции. (huxiu.com)

Этот мотив особенно ярок в авторах, близких к аналитическим центрам Залива: они описывают, как шаг за шагом Саудовская Аравия и ОАЭ отходили от образа «нейтральных маклеров» между Ираном и США и становились «ключевыми опорными точками американской военной машины». Одна из саудийских колонок прямо говорит: в марте 2026 года Эр‑Рияд и Абу‑Даби «сорвали маску нейтралитета», что резко повысило эффективность ударов ВВС США по иранской территории, но одновременно увеличило уязвимость инфраструктуры Залива для ответных атак. (finance.sina.com.cn) Лейтмотив здесь — вынужденность: США представлены не столько как желанный покровитель, сколько как неизбежный «структурный фактор», к которому нужно приспосабливаться.

Совсем иной угол зрения предлагает Бразилия. В бразильской прессе ключ к пониманию войны США с Ираном лежит в другой плоскости: это не только конфликт за региональное господство, но и борьба за то, кто определяет правила глобальной экономики, в том числе энергетической. Колонки в крупных изданиях обсуждают, как затяжной конфликт ударит по ценам нефти и продовольствия и, следовательно, по инфляции и социальным настроениям в самой Бразилии; параллельно всплывает тема роли БРИКС как альтернативной площадки, на которой можно оспаривать однополярность Вашингтона. (sohu.com) В отличие от Китая, где речь идёт о технологическом и финансовом соперничестве «систем к системе», и от Саудовской Аравии, где США — гарантия, но и источник прямых рисков, в Бразилии сильнее звучит мотив: как воспользоваться ослаблением американского доминирования, не входя при этом в открытую конфронтацию.

Вторая крупная сквозная тема — американская внутренняя политика и стиль лидерства Дональда Трампа, которые за пределами США рассматриваются уже не как шоу, а как источник глобальных шоков. Испаноязычные и португалоязычные материалы о войне с Ираном подробно цитируют высказывание Трампа о том, что США «могут уничтожить страну за одну ночь», и о том, что иранцы якобы «хотят, чтобы их бомбили, чтобы жить в свободе». (elpais.com) В латиноамериканском контексте такие фразы читаются как демонстрация не только силы, но и презрения к суверенитету других — и неизбежно вызывают параллели с историей вмешательств Вашингтона в дела региона, от переворотов XX века до современных санкционных кампаний.

Не случайно в одной из китайских публикаций, опирающейся на обзоры латиноамериканской прессы, звучит формула: «политика Вашингтона в отношении Ближнего Востока сегодня распространяется на Западное полушарие». Там же подчёркивается, что для Латинской Америки нынешний Трамп — это не абстрактная фигура «по ту сторону океана», а прямой фактор, влияющий на кредитные рейтинги, условия доступа к долларовой ликвидности и динамику миграции. (paper.people.com.cn) Бразильские авторы, часто работая в ключе левой критики, видят в сочетании милитаризма и фискальной безответственности — госдолг США впервые превысил 39 триллионов долларов вскоре после начала кампании против Ирана — подтверждение того, что модель «война в долг за счёт остального мира» исчерпывает себя. (sohu.com)

В Китае фигура Трампа появляется в двух ролях. Первая — архитектор эскалации в отношении Ирана, возобновивший «политику максимального давления» и заложивший основу нынешнего конфликта ещё в прошлые годы. Вторая — внутренний политический игрок, который, по китайским интерпретациям, использует внешние кризисы, чтобы консолидировать базу к промежуточным выборам в Конгресс. На китайских официальных брифингах Госдепартамент США упоминается куда реже, чем сам Трамп; Пекин, по сути, персонифицирует американскую внешнюю политику, что позволяет критиковать её как «авантюристскую и безответственную», не ломая формул о «народа к народу». (bi.china-embassy.gov.cn)

Пекин, Эр‑Рияд и Бразилиа по‑разному оценивают американскую роль в мировой экономике, но во всех трёх дискурсах сейчас заметен общий нерв: устойчивость доллароцентричной системы и нависшая над ней тень войны. Китайские экономические и политические обозреватели активно обсуждают связку «доллар — нефть — казначейские облигации», которая с 1970‑х годов опиралась на союз США с Саудовской Аравией. Один из свежих китайских разборов прямо привязывает марш Трампа в регион, включая многомиллиардные инвестиционные и оружейные пакеты для Эр‑Рияда, к обновлению этого неформального «нефтедолларового договора». Но там же звучит и предостережение: чем дольше длится война с Ираном, тем сильнее стимул стран Залива расширять расчёты в юанях и других валютах, чтобы снизить зависимость от решений ФРС и санкционной политики США. (sohu.com)

В Саудовской Аравии тема доллара и США обретает более прагматичную окраску. Официальный дискурс, в том числе в заявлениях саудовского МИДа и в интервью китайского посла в королевстве арабским СМИ, подчёркивает, что американские торговые и санкционные практики, особенно введение односторонних тарифов, «создают неопределённость и нестабильность для мировой экономики, затрагивая интересы развивающихся стран, включая государства Ближнего Востока». (mfa.gov.cn) Здесь США уже не только военный гарант, но и источник риска для инвестиционного климата. Одновременно местные экономические комментаторы обсуждают, как война и колебания цен на нефть могут подтолкнуть королевство быстрее диверсифицировать экономику, чтобы национальная безопасность не зависела столь жёстко от волатильного нефтяного рынка, контролируемого долларом.

Бразильская перспектива добавляет к этому социальный слой. Здесь аналитики связывают американские решения — от процентной ставки ФРС до санкций и войн на Ближнем Востоке — с возможностью проводить внутренние реформы: как снизить рабочую неделю, не потеряв в производительности, как удержать курс национальной валюты без чрезмерной зависимости от внешнего долга, номинированного в долларах. В одном из исследований, обсуждаемом в бразильских медиа, прямо ставится вопрос: какую производительность должна обеспечить Бразилия, чтобы сокращать рабочие часы, не попав под пресс внешних шоков, и как в этих расчётах учитывать глобальные кризисы, спровоцированные крупными державами. (arxiv.org) В таком контексте США предстают не только как военная сверхдержава, но и как главный генератор макроэкономических «цунами», к которым латиноамериканским странам приходится приспосабливаться.

Не менее показательна ещё одна линия, чаще звучащая в китайском и бразильском дискурсах, чем в саудовском: состояние самой американской демократии и общества. Китайские государственные СМИ внимательно цитируют доклады ФБР о росте киберпреступности и мошенничества, особенно с участием людей, выдающих себя за госчиновников: в 2025 году подобные схемы, по официальным цифрам, стоили американским гражданам почти 800 млн долларов, а число жалоб выросло почти на 50 % по сравнению с годом ранее. (news.cn) Этот сюжет вписывается в более широкую китайскую линию: показать США как страну, которую разъедают внутренние проблемы — от преступности до политической радикализации, — и тем самым поставить под сомнение моральное право Вашингтона учить других.

Бразильские колонки, менее завязанные на государственную повестку, но чуткие к теме популизма, проводят параллели между трамповской Америкой и собственным опытом правых и левых волн. Для них США — лаборатория, в которой раньше других появляются симптомы кризиса либеральной демократии: поляризация, медиа‑пузырь, жёсткий конфликт между столичным и периферийным электоратом. В трамповских угрозах Ирану и резких оценках в адрес союзников — от Испании до отдельных членов НАТО — они видят продолжение той же логики: внешняя политика становится продолжением внутренней кампании, а не наоборот. (bi.china-embassy.gov.cn)

Особый пласт — отношение к американским технологиям и, шире, к конкуренции США и Китая в области ИИ. Для Пекина это естественное продолжение дискурса о «столкновении систем»: свежие научные работы китайских исследовательских групп прямо сопоставляют результаты китайских и американских больших языковых моделей, подчёркивая, что «десять ведущих разработчиков LLM по‑прежнему сосредоточены в двух странах» и что ИИ становится полем не только коммерческой, но и ценностной конкуренции. (arxiv.org) При этом китайские комментаторы охотно указывают на волну дезинформации вокруг войны США с Ираном — от фейков о причастности американских ИИ‑платформ к ликвидации иранских лидеров до лавины «опровержений», также сгенерированных ИИ, — как на пример того, что технологическое лидерство США оборачивается хаосом в информационном пространстве. (westca.com)

В Саудовской Аравии тема американского технологического лидерства чаще вплетена в обсуждение инвестиционных сделок и проектов модернизации: стать хабом для ИИ и высоких технологий, сохраняя при этом суверенитет над данными и критической инфраструктурой. В этом нарративе США — ключевой поставщик технологий и оружия, но одновременно и конкурент в сфере влияния на цифровые платформы, через которые формируется общественное мнение. Отсюда — интерес к альтернативам, включая китайские решения, и осторожность в вопросах регулирования контента и данных.

Наконец, во всех трёх странах заметно стремление встроить Америку в более широкий сюжет о смене эпох. В Китае это делается через тезис о «нестабильном мире, которому нужна стабильная Китай», звучащий в ответ на вопросы о том, как Пекин реагирует на войну США и Ирана и на обострение с Вашингтоном. (bi.china-embassy.gov.cn) В саудовском дискурсе — через разговоры о необходимости «многополярного Ближнего Востока», где США останутся важным игроком, но не единственным гарантом безопасности. В Бразилии — через идею глобального Юга, который больше не желает быть лишь объектом решений, принимаемых в Вашингтоне.

Картина, складывающаяся из китайских, саудовских и бразильских голосов, далека от чёрно‑белой. США одновременно воспринимаются как угроза и опора, как гарант статус‑кво и источник его разрушения, как необходимый партнёр и как система, от которой нужно научиться защищаться. Но есть один общий знаменатель: почти нигде Вашингтон больше не видят центром мира по умолчанию. Война с Ираном, доллар, ИИ, внутренние кризисы — всё это элементы одного и того же процесса, в котором Китай, Саудовская Аравия и Бразилия не просто реагируют на США, но и всё активнее перестраивают вокруг них собственные стратегии. Для самих американцев эта смена перспектив, возможно, пока неочевидна, но в Пекине, Эр‑Рияде и Бразилиа она уже стала ежедневной газетной реальностью.

❮ ❯

Как Австралия, Южная Корея и Германия смотрят на Америку эпохи новой войны и старых союзов

Американская повестка снова доминирует в мировых новостях, но сегодня она выглядит иначе, чем несколько лет назад. Для Австралии, Южной Кореи и Германии США — одновременно незаменимый союзник, источник угроз для собственной безопасности и экономики, а также моральная дилемма. Новая война США и Израиля против Ирана, кризис вокруг Ормузского пролива, разговоры Дональда Трампа о «усталости» от союзников и сокращении участия в международных организациях переплетаются с внутренними дебатами в этих странах о зависимости от Вашингтона, о будущем НАТО и о том, какой ценой поддерживается «американский порядок».

В центре внимания сейчас несколько тесно связанных тем: война США с Ираном и удары по Венесуэле; попытка администрации Трампа возложить на союзников военную ответственность за Ормузский пролив; обострение дискуссий о военном союзе с США в Австралии и Южной Корее; в Германии — страх перед протекционизмом Вашингтона и возможным ослаблением НАТО; и, наконец, более глубокое: падение репутации США как носителя международных норм и прав человека.

Одной из ключевых точек напряжения стала война 2026 года против Ирана и связанная с ней кампания в районе Ормузского пролива, через который проходит значительная часть мирового экспорта нефти. После начала ударов США и Израиля по иранским целям и эскалации в проливе Трамп публично призвал «страны мира, которые получают нефть через Ормуз», самим «позаботиться» об этой транспортной артерии военным путём. Уже на следующий день целый ряд союзников — Германия, Испания, Италия, Эстония, Великобритания, Австралия, Южная Корея и Япония — открыто отвергли этот призыв, как и Европейский союз в целом. Это коллективное «нет» стало символическим жестом: Вашингтон больше не может автоматически рассчитывать, что союзники станут плечом к плечу в каждой его военной кампании. Именно эта развилка — где проходит граница солидарности с США — сейчас и обсуждается в трёх рассматриваемых странах. (en.wikipedia.org)

Австралия оказалась в особенно неловком положении: с одной стороны, она включена в AUKUS и глубоко завязана на американскую военную инфраструктуру; с другой — именно участие в войне с Ираном стало триггером для беспрецедентно жёсткой внутренней критики союза с Вашингтоном. Ещё в марте 2026 года премьер‑министр Энтони Албанезе был вынужден признать, что трое австралийских военнослужащих находились на борту американской подлодки, потопившей иранский фрегат у берегов Шри‑Ланки. Этот эпизод стал наглядным примером того, насколько глубоко Австралия втянута в операционную деятельность США, даже если формально речь идёт о «поддержке союзника». (en.wikipedia.org)

На этом фоне австралийские критики говорят уже не о частных эпизодах, а о «паттерне» — цепочке «американских войн», куда Канберра входит почти автоматически. Лидер австралийских зелёных Ларисса Уотерс в недавнем заявлении по поводу прекращения огня в Иране прямо назвала происходящее «незаконной и хаотичной войной по выбору США» и потребовала, чтобы это стало «поворотным моментом, когда Австралия наконец освободится от пут США и начнёт проводить действительно независимую оборонную и внешнюю политику». Она осудила решение правительства поддержать удары США и Израиля, направить военные ресурсы в регион и «закрывать глаза на эскалацию угроз Трампа», что, по её словам, посылает миру сигнал, что Австралия готова считать «крах международных норм приемлемым». Это заявление опубликовано на сайте австралийских зелёных и фактически призывает к переосмыслению всего альянса. (greens.org.au)

Один из наиболее резких по тону текстов вышел в независимом издании Crikey под заголовком, который в английском оригинале звучит как призыв к «срочной дискуссии о том, как США вредят нам». Автор напоминает, что сам Албанезе ещё 8 апреля 2026 года говорил: «Соединённые Штаты — наш важнейший союзник… отношения строятся на многих уровнях между лидерами, вооружёнными силами, экономиками, бизнесом и людьми». Но вслед за этой цитатой колонка аккуратно разбирает, как именно этот «многоуровневый» союз, по мнению критиков, превращает Австралию в соучастника авантюр, которые грозят её безопасности, а также втягивают в конфронтацию с Китаем и Ираном. Автор фактически спрашивает: если даже ближайшие союзники США отказываются идти за Трампом в Ормуз, не пора ли и Канберре перестать воспринимать участие в американских операциях как нечто почти автоматическое? (crikey.com.au)

Схожие, хотя и более сдержанные мотивы звучат и в Южной Корее. Здесь решение Сеула отказать Трампу в отправке военных кораблей в Ормузский пролив интерпретируется местными аналитиками как важный сигнал: страна, десятилетиями жившая под американским «ядерным зонтиком» и hosting американские войска, не готова автоматически расширять свою военную роль за пределы Корейского полуострова ради Вашингтона. В корейской прессе обсуждают, что подобный отказ, разделённый с европейскими странами и Австралией, понижает репутационные риски: Сеул не выглядит в одиночестве бросающим вызов США, а, наоборот, оказывается частью более широкого фронта союзников, говорящих «нет» конкретному требованию Трампа. При этом политологи подчёркивают: речь не идёт о разрыве с Америкой — напротив, растёт интерес к идее более «симметричного» союза, в котором южнокорейские интересы и ограничения учитываются так же серьёзно, как и американские. (en.wikipedia.org)

Именно в Германии сейчас особенно заметна усталость от того, что кажется бесконечной чередой американских военных и внешнеполитических кризисов, в которые Европа то прямо, то косвенно вовлекается. Здесь 2026 год стал моментом совпадения сразу трёх негативных трендов: резкое падение симпатий к США в опросах общественного мнения, рост страха перед протекционистской торговой политикой Вашингтона и новая волна обсуждений о будущем НАТО на фоне сообщений о том, что Трамп якобы «подумывает» о выходе США из альянса. В одной из недавних международных пресс‑обзоров радиостанции Deutschlandfunk, обсуждавших прекращение огня в Иране, цитировалась японская Asahi Shimbun, где говорилось, что угрозы Трампа «уничтожить целую цивилизацию в Иране» серьёзно повредили имиджу США. А австралийская Sydney Morning Herald, чью позицию там же пересказывает немецкий радиоканал, отмечает, что начатая Трампом война может надолго поднять цены на нефть и энергоносители и внутри самих США, а также ускорить мировую инфляцию и снизить рост. Немецкому слушателю таким образом показывают, что критика Трампа и опасения последствий его политики звучат и в Азии, и в странах традиционного англо‑союзнического круга. (deutschlandfunk.de)

На более глубоком уровне в Германии внимание сосредоточено на экономических последствиях «Америки прежде всего». В кратком отчёте Института немецкой экономики (Institut der deutschen Wirtschaft) о возможном влиянии новой администрации США на бизнес подчёркивается, что немецкие компании прежде всего боятся конкурентных потерь и ограничений торговли и экспорта в случае конфронтационной экономической политики Вашингтона. По данным опроса, около 10 % предприятий ожидают «сильные» ограничения продаж из‑за протекционистских тарифов, ещё 22 % считают, что это коснётся их «умеренно». Почти 40 % промышленных фирм ожидают существенного ухудшения конкурентоспособности из‑за разницы в энергозатратах, и ещё 22 % — из‑за более мягких экологических стандартов в США. Таким образом, американская политика воспринимается не только как геополитический вызов, но и как фактор, подрывающий промышленную базу Германии. (econstor.eu)

Это экономическое измерение особенно заметно, когда его сопоставляют с политическими тревогами по поводу НАТО. В немецкой прессе и даже в популярных дискуссионных площадках звучит скепсис: действительно ли Европа должна продолжать безоговорочно полагаться на США, если в Вашингтоне всё громче звучат угрозы уйти из альянса или «свернуть» участие в международных организациях? Одна из ярких дискуссий, получившая резонанс в немецком сегменте интернета, развернулась вокруг новости о том, что Трамп якобы «размышляет» о выходе США из НАТО. Пользователи и некоторые комментаторы указывали, что подобные угрозы вызывают двойственную реакцию: с одной стороны, страх перед «осиротевшей» Европой, с другой — понимание, что разрыв с США мог бы и избавить континент от втягивания в потенциальный конфликт с Китаем или от участия в длительных войнах на Ближнем Востоке — наподобие нынешней кампании против Ирана. При этом более информированные участники обсуждения напоминали, что в американском законодательстве после 2023 года прямо закреплено: президент не может в одностороннем порядке вывести США из НАТО без одобрения двух третей Сената либо отдельного закона Конгресса. Этот правовой нюанс успокаивает часть немецкой аудитории, но не снимает политических сомнений: если в президентском кресле сидит человек, систематически подрывающий доверие к обязательствам США, можно ли по‑прежнему считать НАТО непоколебимым? (reddit.com)

Интересно, что в самой Германии неоднократно обсуждалась ещё одна сторона «американского давления» — доклады Госдепартамента США о правах человека в разных странах. В одном из аналитических материалов научной службы Бундестага прямо говорится, что ежегодные отчёты Вашингтона отражают не только универсальные права человека, но и «специфические приоритеты и дебаты в самих США». Особое раздражение вызвало то, что в оценке за 2025 год Германия была поставлена хуже некоторых латиноамериканских стран, таких как Сальвадор, что восприняли как политический сигнал, а не нейтральный правозащитный анализ. В немецкой трактовке это выглядит как пример «морализаторства» Вашингтона, который одновременно осуждает нарушения прав человека за рубежом и сам ведёт войну, вызывающую массовые жертвы и нарушение международных норм. (bundestag.de)

В Австралии к этим моральным противоречиям добавляется очень конкретный и материальный вопрос: что даёт, а что забирает американский союз. С одной стороны, США — крупнейший инвестор в австралийскую экономику, ключевой партнёр по безопасности и инициатор беспрецедентного по масштабу проекта AUKUS, предусматривающего передачу Австралии технологий атомных подлодок. С другой — этот же AUKUS и участие в войне против Ирана ставят Канберру в линию огня. Противники нынешнего курса проводят прямое сравнение с войной в Ираке: тогда Австралия пошла за США в конфликт, который впоследствии был признан ошибочным и незаконным, сегодня риски выглядят похожими. Для них точка, в которой Германия, Австралия и Южная Корея одновременно сказали «нет» требованиям Трампа по Ормузу, символизирует возможность другого сценария: солидарности не «со всем, что делает Америка», а только с тем, что реально отвечает интересам этих стран и соответствует международному праву. (en.wikipedia.org)

Южнокорейская перспектива окрашена ещё и региональными угрозами: на фоне растущего давления со стороны Китая и постоянных кризисов с Северной Кореей Сеул не может себе позволить радикальный разрыв с США, но, по мнению местных обозревателей, он может — и должен — более жёстко определять рамки своей поддержки. Отказ участвовать в операции в Ормузском проливе преподносится как пример такой «селективной» лояльности. Южнокорейские экспертные колонки подчёркивают, что страна уже и так вкладывается в укрепление региональной архитектуры безопасности — от трёхсторонних форматов с США и Японией до участия в санкционных режимах против КНДР и России, — и что дальнейшая «глобализация» корейской военной роли ради Вашингтона может вызвать внутреннюю политическую поляризацию по образцу европейских стран. (en.wikipedia.org)

Часть европейских комментариев, на которые ссылается немецкая пресса, выносит за скобки даже конкретную фигуру Трампа и говорит о более общем сдвиге: США всё больше отказываются от многосторонности как основной рамки внешней политики. В немецком экспертном дискурсе обсуждается решение Вашингтона выйти сразу из нескольких десятков международных организаций и комиссий — шаг, который в одном из аналитических обзоров называют углублением «выхода из глобальных институтов». В интернет‑дискуссиях немцы сравнивают это с Брекзитом, только теперь в исполнении сверхдержавы: если Лондон вышел из Евросоюза, то Вашингтон отказывается от шматка послевоенной архитектуры, который сам же помогал выстраивать. Для германской элиты это не только политическая проблема, но и системный вызов: насколько жизнеспособен мир, в котором Соединённые Штаты больше не являются «сторожевым псом» международных правил, а превращаются в ещё одного крупного игрока, преследующего в первую очередь собственные выгоды? (reddit.com)

Все эти споры в Австралии, Южной Корее и Германии объединяет одна скрытая, но важная мысль: образ США перестал быть однозначным. В Австралии Америка одновременно спасательный круг безопасности и источник риска втягивания в новые «чужие войны». В Южной Корее — гарант против северокорейской угрозы, но и партнёр, который может потребовать слишком высокой цены за свою защиту. В Германии — ключевой экономический и военный союзник, но в то же время государство, чья внутренняя политика («Америка прежде всего», протекционизм, политическая поляризация) всё чаще воспринимается как дестабилизирующий фактор.

Характерно, что во всех трёх странах звучат голоса, призывающие не к антиамериканизму, а к «эмансипации» — большей самостоятельности при сохранении союзов. Австралийские критики требуют «разорвать узы» с точки зрения автоматического участия в войнах, но не выступают за полный разрыв с США. Немецкие экономисты и политологи серьёзно обсуждают усиление европейской стратегической автономии, не отрицая при этом необходимости НАТО. Южнокорейские аналитики предлагают модель, в которой Сеул остаётся в плотном альянсе с Вашингтоном, но последовательно отказывается от участия в операциях, не связанных напрямую с корейской безопасностью.

С точки зрения международных отношений это, возможно, и есть главное изменение: США по‑прежнему остаются центральной державой, но их союзники уже не видят в них безусловного морального и политического ориентира. Они учатся говорить «да» и «нет» в зависимости от собственных расчётов, а не рефлекторно. И чем чаще в Берлине, Канберре или Сеуле задают вопрос «какой ценой даётся нам этот союз?», тем сложнее Вашингтону будет поддерживать тот уровень глобального влияния, к которому он привык за послевоенные десятилетия.

❮ ❯

Мир смотрит на Вашингтон: как Южная Корея, Австралия и Украина переживают «трампизацию» американской...

В апреле 2026 года обсуждение США в мире вращается вокруг трёх пересекающихся сюжетов: войны США и Израиля с Ираном и угроз перекрытия Ормузского пролива, перезапуска трампистской логики давления на союзников, а также судьбы Украины в условиях американской переориентации ресурсов и заявленного отхода от роли «главного спонсора войны». Южная Корея, Австралия и Украина говорят об одном и том же – о Вашингтоне, но каждая через призму собственных страхов: для Сеула это вопросы выживания в ядерной тени КНДР и энергобезопасности, для Канберры – риск быть втянутой в очередную «чужую войну» на Ближнем Востоке и дилемма AUKUS, для Киева – баланс между зависимостью от США и страхом быть обменной монетой в большой сделке с Москвой и Тегераном.

Первый крупный тематический блок – иранская война и Ормузский кризис. Для Австралии это сегодня главная американская тема: именно США во главе с Дональдом Трампом и Израиль начали удары по Ирану, вызвав перекрытие Ормузского пролива и взрыв цен на энергоносители. Австралийское правительство формально поддержало решение США, подчёркивая солидарность с «борьбой иранского народа против угнетения», как отметил премьер Энтони Албанезе, но одновременно тщательно дистанцируется от прямого участия. Когда американская подлодка с участием австралийских военных в рамках AUKUS утопила иранский фрегат, это вызвало в Австралии волну вопросов о юридической ответственности США и союзников и о возможных военных преступлениях, поскольку юристы стали обсуждать соответствие действий нормам Женевских конвенций.(en.wikipedia.org)

На фоне этого официального «осторожного одобрения» в австралийском общественном поле идёт фактически бунт против вмешательства. Левый еженедельник Green Left публикует репортаж с «глобального дня действий против американских баз», где активисты прямо называют AUKUS «языком имперской военной машины: сначала нагнетать страх, потом объявлять войну неизбежной и глушить демократические дебаты». Там же отмечается сдвиг внутри самой правящей Лейбористской партии – часть рядовых членов требует пересмотра AUKUS и дистанцирования от агрессивных шагов Вашингтона.(greenleft.org.au)

Резче всего звучат голоса академических и левоцентристских экспертов. В аналитической статье в The Diplomat австралийский политолог обосновывает, почему Австралии нельзя участвовать в «трамп‑ведомом вторжении в Иран»: это, по его словам, «конвергенция стратегической неопределённости, сомнительной легитимности и несоответствия нашим национальным интересам». Автор напоминает опыт Ирака и Афганистана и подчёркивает, что втягивание Канберры в ещё одну ближневосточную кампанию по американскому сценарию подорвёт региональную повестку Австралии в Индо‑Тихоокеанском регионе.(thediplomat.com)

Этот пацифистско‑прагматичный настрой подтверждают и менее формальные площадки. На австралийских форумах и в Reddit‑сообществах доминирует формула: «Мы не хотим иметь никакого отношения к войне США и Израиля с Ираном». Комментаторы жалуются, что конфликт поднимает цены на топливо и стоимость жизни, критикуют Трампа как «петулантного» лидера и требуют от правительства «держать корабли подальше от Ормуза». Один из наиболее цитируемых юристов‑международников, профессор Бен Саул, подчёркивает, что «поддержка незаконной агрессии против Ирана – худшее, что могла бы сделать Австралия», и призывает такие страны, как Австралия и Канада, «подталкивать США к уважению международного права».(reddit.com)

В Южной Корее тема иранской войны переплетена с привычным северокорейским измерением. Корейские консервативные и центристские издания рассматривают американские удары по Ирану через призму уроков по сдерживанию КНДР и Китая. Одна из крупных газет, разбирая взгляд Wall Street Journal о том, что США в итоге «позволили Северной Корее стать ядерной державой», отмечает: если Вашингтон будет вынужден держать значительную часть военного ресурса на Ближнем Востоке, «расширенное сдерживание» на Корейском полуострове станет более риторическим, чем практическим. При этом другая корейская газета в недавнем редакционном комментарии по ситуации вокруг Ормуза прямо назвала нынешнюю эпоху «ещё более жёстким временем силы», где шанс малым и средним державам выжить – «в сочетании собственной мощи и правильно выстроенных союзов».(v.daum.net)

Для Сеула особенно болезненны слова нового американского руководства о том, что союзники должны довести оборонные бюджеты до 5% ВВП. В японском контексте это уже вызвало открытое раздражение, но корейский дискурс очень похож: американский «долларизм» и «требование оплаты за безопасность» усиливает уязвимость стран, находящихся на передовой – против КНДР и Китая.(ytn.co.kr)

Украина же воспринимает иранскую кампанию как потенциальное начало «украинской усталости» в США. На русском и украинском языках множатся комментарии, что в проекте бюджета США на 2027 финансовый год не нашлось ни строки о военной и финансовой поддержке Киева, как отметил специальный представитель Кремля Кирилл Дмитриев, подчеркнув, что Вашингтон «отказался выделять деньги и оружие Украине». Украинские и пророссийские авторы по‑разному интерпретируют этот сигнал: одни видят в нём риск постепенного сворачивания помощи под предлогом иранской войны, другие – тактический ход для давления на Киев в переговорном процессе.(crimea.ria.ru)

Отсюда вырастает второй крупный сюжет – «трампизация» союзнической политики США и нервозность партнёров. И в Сеуле, и в Канберре, и в Киеве обсуждают одно и то же: может ли нынешняя администрация США в любой момент «выключить» обязательства, если они перестанут отвечать внутренним политическим интересам Трампа. В Южной Корее об этом говорят сдержанно, но регулярно. Корейская пресса напоминает: ещё до возвращения Трампа тема «трамп‑риска» в переговорах по оборонным расходам уже возникала, и тогда эксперты советовали «максимально быстро закрывать чувствительные вопросы», чтобы не дать Белому дому использовать их как рычаг давления во время кампаний. Теперь же, когда американская администрация открыто требует от союзников многократного увеличения оборонных расходов и угрожает торговыми пошлинами за «недостаточную лояльность», «самостоятельная мощь» (자강) становится ключевым словом дня в корейской аналитике. Именно так – как необходимость развивать собственные способности параллельно с союзом – трактует ситуацию влиятельная редакционная статья в Сеуле, разбирая одновременно венесуэльскую операцию США, войну в Украине и возможный кризис вокруг Тайваня.(munhwa.com)

В Австралии дискуссия концентрируется вокруг AUKUS и статуса «младшего партнёра» в трёхстороннем пакте с США и Великобританией. Ещё до иранской войны аналитики в The Saturday Paper описывали нарастающий скепсис: термин «пост‑альянсовая» реальность, в которой нельзя автоматически полагаться на американские гарантии, входит в словарь экспертов. Теперь, на фоне войны в Иране, этот скепсис подпитан убеждением, что Вашингтон использует AUKUS скорее как инструмент втягивания Австралии в более широкую ближневосточную конфронтацию. Именно это звучит в речах активистов анти‑AUKUS коалиции, которые говорят о «союзах, формируемых без общественных дебатов и парламентского согласия, чтобы подчинить Австралию логике американского военного планирования».(abc.net.au)

Украина обсуждает ещё более радикальный сценарий – выход США из НАТО и формирование иной архитектуры безопасности. Украинские комментаторы, ссылаясь на высказывания американских сенаторов и ведущих консервативных телеканалов, обсуждают вариант, при котором Вашингтон может в одностороннем порядке сократить или полностью прекратить участие в коллективной обороне Европы. Один из аналитиков в украинском издании отмечает, что в случае обычной войны без ядерного оружия США могут просто заявить: «Это не наша война, пусть европейцы сами решают проблему», что фактически означало бы переложение бремени deterrence на ЕС и местных игроков. Парадоксально, но часть украинских экспертов видит в таком сценарии даже окно возможностей: Европа, потеряв безусловный американский зонтик, может рассматривать Украину как дополнительную силу и ядро будущего европейского оборонного союза.(my.ua)

На этом фоне третий сюжет – судьба самой Украины в новой американской конфигурации – становится главным нервным узлом для Киева. С одной стороны, украинские официальные лица продолжают подчёркивать, что работают с США над соглашением о гарантиях безопасности. Президент Владимир Зеленский заявляет, что документ в ближайшие дни будет доработан с учётом вопросов, возникших у украинской стороны, и подчёркивает, что приглашение американской переговорной делегации посетить Украину остаётся в силе. Украинские проевропейские СМИ акцентируют, что это соглашение должно охватывать не только прекращение огня, но и долгосрочные гарантии, включая участие европейских партнёров.(eurointegration.com.ua)

С другой стороны, в русскоязычном медиапространстве вокруг Украины активно циркулируют комментарии западных реалистов вроде Джона Миршаймера, предсказывающих, что Украина «не переживёт 2026 год» как независимое государство в нынешних границах, а также оценки, что отсутствие Украины в проекте американского бюджета на 2027 год означает стратегический «слив». Такие нарративы подхватывают и российские, и часть альтернативных украинских медиа, утверждая, что США фактически выдвинули Киеву жёсткие требования – провести выборы и референдум до середины 2026 года как условие дальнейших гарантий, а также готовить удары по российской энергетической инфраструктуре силами союзников вместо прямого участия США.(gazeta.ru)

Внутри Украины это вызывает сложную дискуссию: одни комментаторы настаивают, что Киев должен торопиться с соглашением о безопасности с США, пока Вашингтон ещё готов фиксировать обязательства; другие предупреждают, что любые промежуточные формулы, при которых американские гарантии фактически ограничатся поставками вооружений и кредитами без чёткой военной «красной линии», превращают Украину в «серую зону» – буфер между США и Россией. Особую тревогу вызывает обсуждение в западной прессе сценариев, при которых Россия может согласиться на американские гарантии для Украины только в обмен на признание оккупированных территорий – то есть фактический раздел страны.(my.ua)

Четвёртая общая тема для Южной Кореи, Австралии и Украины – экономические последствия новой американской линии. В Сеуле аналитики фондового рынка пишут об американской политике как о «источнике шума», который способен в любой момент обрушить экспортно‑ориентированные отрасли через тарифы, санкции или новые субсидии для американских производителей. Один из отраслевых докладов прямо предупреждает, что в начале 2026 года «перезаключение бюджета и радикальное продвижение инфраструктурной и индустриальной повестки Трампа могут стать фактором волатильности для корейских компаний» и рекомендует инвесторам ставить на американские ETF, завязанные на инфраструктуру и энергетические сети, как выигравшие от внутренней перераспределительной политики США.(bondweb.co.kr)

Австралия ощущает влияние американских решений через нефть и финансовые рынки. Экономические обзоры фиксируют скачки австралийского доллара и фондового индекса в зависимости от агрессивности или сдержанности Трампа в отношении новых ударов по Ирану: когда президент откладывает атаки и намекает на скорый выход из войны, рынки вздыхают с облегчением. В аналитических колонках на австралийском телевидении и в ABC News проводится одна и та же мысль: «Нефтяные рынки не могут полагаться на Трампа‑сделкодержателя», а Австралия, import‑зависимая по топливу, платит за каждые его эмоциональные колебания.(abc.net.au)

Для Украины экономическое измерение американских решений жёстче всего: именно доллары США определяют, сможет ли Киев продолжать войну на нынешнем уровне интенсивности. Сообщения о том, что в апреле Украина должна выплатить МВФ четверть миллиарда долларов, а также обсуждение возможного кредита ЕС в размере 90 млрд евро для покрытия военных и бюджетных расходов до 2027 года, подчёркивают, насколько сильно судьба страны завязана не просто на США, а на широкой архитектуре западного финансирования, которую Вашингтон во многом задаёт.(ria.ru)

На этом фоне особенно ярко слышны уникальные, локальные голоса. В Южной Корее, например, часть общественной дискуссии удивительно прагматична: корейские экономисты и промышленники говорят о необходимости «упреждающих инвестиций» в США – на фоне трампистовских угроз пошлинами – как о способе «купить себе политическую страховку». В колонках, посвящённых автомобильной и полупроводниковой отрасли, звучит мысль: «Слишком поздно защищать только корейский рынок, надо быть игроком и внутри Америки, чтобы любое торговое давление било по рабочим местам в самом США». Это – корейский ответ на трамповскую идею «Америка прежде всего»: «хотите “Америка прежде всего” – мы придём к вам как работодатели и инвесторы».(m.mk.co.kr)

Австралия же демонстрирует другой тип оригинальной реакции – сочетание глубокой, почти рефлекторной культурной близости к США с растущим политическим недоверием. Опросы и дискуссии в левоцентристской прессе показывают: большинство австралийцев всё ещё позитивно воспринимают Америку как страну, но относятся к конкретным американским лидерам, особенно к Трампу, с холодной иронией. В обсуждении AUKUS один из бывших австралийских премьер‑министров саркастически замечает, что Трамп «будет поражён, узнав, что Австралия подписалась под столь глупой сделкой». Этот скепсис к конкретной конфигурации союза, а не к альянсу как таковому, – тонкий нюанс, который редко заметен из Вашингтона.(en.wikipedia.org)

Украинская перспектива, пожалуй, самая трагичная и самая прагматичная одновременно. Внутри страны сохранился высокий уровень доверия к США как к ключевому партнёру, но в экспертном слое уже нет иллюзий насчёт бескорыстия американской политики. Один из украинских аналитиков, разбирая возможный выход США из НАТО, пишет, что Вашингтон начнёт мыслить союзами не как моральным обязательством, а как «портфелем активов, которые можно в любой момент перераспределить». В этом контексте Украина должна, по его мнению, максимально «капитализировать» свою военную и политическую роль – от демонстрации способности наносить удары по российской энергетической инфраструктуре в интересах Запада до предложения Европе собственной территории как плацдарма для будущей оборонной архитектуры без США.(my.ua)

Связывая все эти локальные сюжеты воедино, можно увидеть общую картину: мир вокруг США больше не делится просто на «про‑американских» и «антиамериканских». Южная Корея, Австралия и Украина – страны, которые в разной степени зависят от Вашингтона, – сегодня вырабатывают новые, гораздо более условные формулы лояльности. Для Сеула это «сильный союз плюс собственная мощь»; для Канберры – «культурная близость и разведывательное сотрудничество без автоматической поддержки любых войн США»; для Киева – «максимальное извлечение гарантий и ресурсов из Вашингтона до того, как американская внутренняя политика полностью изменит правила игры».

И при этом во всех трёх странах звучит ещё один, глубоко неамериканский мотив: необходимость думать не только о том, «что хочет Вашингтон», но и о том, на что действительно готовы их собственные общества. Австралийские профсоюзы и студенческие движения против AUKUS, корейские дискуссии о балансе между антикитайской стратегией США и экономической уязвимостью, украинские дебаты о цене и условиях мира – всё это говорит о мире, в котором США остаются центральным актором, но больше не единственным автором сценария.

❮ ❯

Мир, смотрящий на Вашингтон: как Германия, Австралия и Китай сегодня спорят об Америке

В разных концах света о США сейчас говорят почти одновременно на трёх языках – немецком, английском и китайском, но набор тем во многом совпадает. В фокусе – резкое переформатирование внешней политики Вашингтона после возвращения Дональда Трампа в Белый дом в 2025 году, готовящаяся к 2026‑му году электоральная развязка с промежуточными выборами в Конгресс, новая волна торгового протекционизма и текущие конфликты, в которые так или иначе вовлечены США – от Ближнего Востока до Азии. То, что в американской дискуссии часто выглядит как череда внутренне‑политических циклонов, за рубежом воспринимается как единый шторм, влияющий на безопасность, экономику и политическую стабильность других стран.

Если свести воедино голоса Берлина, Канберры и Пекина, вырисовывается несколько ключевых сюжетов. Во‑первых, союзники в Европе и Азии спорят, насколько надёжен американский «ядерный зонтик» и вообще система гарантий безопасности в эпоху «Трампа 2.0», и готовы ли они к миру, в котором США то вмешиваются жёстко, то отступают в сторону. Во‑вторых, экономисты от Франкфурта до Шанхая анализируют последствия новой тарифной эскалации, которую администрация Трампа уже начала – особенно для экспортных экономик вроде Германии и для Китая, традиционно выступающего мишенью протекционизма. В‑третьих, наблюдатели обсуждают состояние американской демократии: растущая доля «независимых» избирателей, усталость от постоянных выборов и политической поляризации вызывают за пределами США не только любопытство, но и тревогу, потому что от предсказуемости американской внутренней сцены зависит курс доллара, стоимость заимствований и инвестиционные решения по всему миру. Наконец, в Китае особый пласт дискуссии посвящён тому, как «вторая холодная война» – выражение, уже закрепившееся и в западных, и в китайских текстах – перестраивает стратегический баланс между Пекином и Вашингтоном. (toutiao.com)

Один из наиболее заметных сквозных сюжетов – это новая конфигурация американской внешней политики и её восприятие союзниками. Немецкие и австралийские авторы параллельно обсуждают, насколько радикально изменился стиль Вашингтона: от привычных многосторонних форматов к односторонним шагам, таргетированным операциям и демонстративному давлению на партнёров. Китайские аналитики, в свою очередь, рассматривают те же действия как часть более широкой стратегии сдерживания Пекина, видя во многих инициативах не случайность, а логическое продолжение курса, который начался задолго до Трампа, но при нём получил более резкую форму.

В китайском журнале «当代美国评论» («Современные американские исследования») один из обзорных материалов описывает внешнюю политику нынешней администрации как комбинацию «низкорисковых, высокодоходных» интервенций – точечных ударов, санкций и демонстративных акций давления, которые позволяют Белому дому демонстрировать решимость без масштабных наземных войн. Авторы предупреждают: такая стратегия создаёт постоянный фон неопределённости для мировой экономики и подталкивает другие державы – в том числе Китай – ускорять создание собственных систем финансовой и технологической безопасности, чтобы снизить зависимость от доллара и американских рынков. Обзор прямо увязывает внешнеполитические рывки с внутренним электоральным циклом США: чем ближе выборы, тем выше соблазн использовать внешнюю сцену как инструмент мобилизации электората. (toutiao.com)

В Европе это ощущение непредсказуемости оборачивается вопросом о будущем трансатлантического союза. Немецкая пресса подробно обсуждает, как после победы ХДС и формирования нового правительства во главе с Фридрихом Мерцем Берлину приходится одновременно усиливать собственную оборону и искать новый баланс с США. Мерц в одном из выступлений по‑английски фактически обратился к Вашингтону с сигналом, что Германия «снова в игре» и намерена наращивать военные расходы на фоне угрозы со стороны России и новой тарифной политики Трампа, которая уже затрагивает немецких производителей. Биография Мерца, как напоминает немецкая и российская пресса, тесно связана с трансатлантическими структурами, но в его нынешних заявлениях всё чаще звучит мотив: Европа должна научиться обеспечивать безопасность без автоматического расчёта на Вашингтон, в том числе рассматривая ядерный потенциал Франции и Великобритании как «европейский щит». (ru.wikipedia.org)

Австралийская дискуссия идёт в том же русле, но через призму Индо‑Тихоокеанского региона. Канберра традиционно опирается на союз с США, и на фоне растущего соперничества между Вашингтоном и Пекином Австралия одновременно усиливает участие в AUKUS и внимательно считает риски втягивания в возможный конфликт вокруг Тайваня или в Персидском заливе. Австралийские аналитики, опираясь на собственную историю «гармонизации» альянса с США и отношений с Азией, как это ещё в 2000‑х описывалось в книге «The Howard Paradox», оценивают, удастся ли повторить этот трюк в гораздо более жёстком стратегическом окружении. Сквозная мысль: Америку как «стратегического стража» в регионе заменить некем, но её политика стала столь переменчивой, что пришлось серьёзно вложиться в собственный оборонный потенциал и региональные мини‑альянсы, чтобы в случае смены курса Вашингтона не остаться в одиночестве перед Китаем. (en.wikipedia.org)

Китайские комментаторы, напротив, видят в этих движениях – от AUKUS до укрепления НАТО и повышенной активности США в Арктике и Северной Атлантике – элементы складывающейся «второй холодной войны». В китайских СМИ активно цитируется западный термин «axis of aggression» – «ось агрессии», которым один из американских авторов описал Китай, Россию, Иран и КНДР как блок, противостоящий США и их союзникам. Китайские авторы отбрасывают эту формулу как идеологическую конструкцию, но при этом открыто признают: Вашингтон последовательно выстраивает сеть «малых клубов» – в технологиях, обороне, финансах – чтобы ограничить манёвры Пекина. Одновременно с этим дипломаты КНР в своих заявлениях и материалах посольства в Вашингтоне продолжают критиковать американскую «исключительность» и напоминать о внутренних кризисах США, от штурма Капитолия до расизма и социального неравенства, как о свидетельстве того, что «город на холме» утратил моральное право учить других. (zh.wikipedia.org)

Другой большой блок дискуссий – американская внутренняя политика и её «экспортируемые» эффекты. В Китае к американским выборам относятся почти как к макроэкономическому индикатору. Статьи на экономических и аналитических порталах подробно разбирают расклад сил перед выборами 2026 года: республиканцы удерживают обе палаты Конгресса, но преимущество в Палате представителей минимально, а в Сенате – всего несколько мест. Отдельные обзоры рассматривают ключевые сенатские гонки, от Аляски до Техаса и Огайо, через призму «вопросов за обеденным столом» – стоимости жизни, медицинской страховки, страховых взносов по ипотеке. Эта же публицистика указывает: чем острее социальные проблемы в США, тем выше риск того, что администрация будет искать «выпуск пара» через жёсткие внешнеполитические шаги – от торговых войн до демонстративных ударов по «непокорным» режимам. (finance.sina.com.cn)

В китайской дискуссии фигурирует и другая важная деталь: рост числа «независимых» избирателей в США. С опорой на данные Gallup и аналитические материалы американских медиа, китайские авторы описывают «независимых» как крупнейший политический блок, составляющий более 40 % электората. Это для них индикатор обессмысливания партийной идентичности в США и роста разочарования в традиционных элитах. В текстах проводятся параллели между этим явлением и глобальной волной популизма, подчёркивается, что именно такие «плавающие» группы могут качнуть маятник в сторону ещё более радикальных фигур, чем Трамп, или же наоборот, заставить обе партии умерить курс. Для Китая это ключевой вопрос: от того, превратятся ли «независимые» в опору некоего «третьего пути» или останутся ареной борьбы республиканцев и демократов, зависит предсказуемость американской политики в отношении Пекина. (china.com.cn)

В Германии на внутреннюю американскую политику смотрят прежде всего через призму её влияния на Европу. Политологи и журналисты в Берлине отмечают, что распад «светофорной» коалиции в конце 2024 года совпал по времени с победой Трампа на президентских выборах в США, и многие видят в этом символическое совпадение: началась новая эпоха нестабильности по обе стороны Атлантики. В предвыборных дебатах в Германии американская тема присутствовала постоянно: обсуждалась зависимость Европы от американского сжиженного газа после разрыва с Россией, страхи перед новыми пошлинами на европейский экспорт, а также вопрос, сколько ещё Германия может тратить на поддержку Украины в условиях, когда главный союзник – США – то усиливает помощь, то посылает сигналы о возможном сокращении обязательств. Такое «мигание» Вашингтона в немецких комментариях часто описывается как фактор, который подталкивает Берлин к более самостоятельной линии, но одновременно и как вызов, к которому страна пока не полностью готова. (my.ua)

Австралийские обозреватели, в свою очередь, рассматривают американскую поляризацию и очередной «супердлинный» электоральный цикл как хронический фактор нестабильности в регионе. В австралийских журналах по международным отношениям и аналитических материалах профильных think tank’ов указывается, что каждые два года смена состава Конгресса способна переломить внешнеполитический курс США по ключевым для Канберры темам – от климата до торговли и обороны. Это заставляет Австралию строить стратегию в расчёте не только на Белый дом, но и на Конгресс, а также усиливать горизонтальные связи с Японией, Индией и странами Юго‑Восточной Азии. В тени остаётся, но регулярно всплывает в комментариях и ещё один момент: раздражение по поводу того, что внутренние американские дебаты – от «культурных войн» до иммиграции – иногда экспортируются в виде давления на партнёров по вопросам прав ЛГБТ, миграционной политики или отношения к Китаю, что в азиатском контексте воспринимается гораздо менее однозначно, чем в самих США. (en.wikipedia.org)

Особый пласт – китайская «американистика», в которой США одновременно объект научного анализа и политический противник. Китайские университеты и исследовательские центры продолжают штамповать тексты о «структурном соперничестве» Пекина и Вашингтона. В одном из недавних аналитических обзоров подчеркивается, что с приходом Трампа «по сути ничего не изменилось» в линии США на сдерживание Китая: и демократы, и республиканцы рассматривают Пекин как главного стратегического соперника, а различия касаются скорее стиля и тактики. Демократы, по этой логике, предпочитают многосторонние форматы, санкции и давление через международные организации; Трамп же делает ставку на двустороннюю «сделку» и открытое давление, включая высокие тарифы, атакующие не только Китай, но и европейских союзников. Такой подход в Пекине называют «произвольным» и «подрывающим глобальную экономическую систему», но одновременно используют как аргумент в пользу ускорения собственной технологической автономии – от полупроводников до семенного фонда, что подробно разбирается в посвящённых американской аграрной и технологической политике статьях. (toutiao.com)

На этом фоне китайские официальные лица и проправительственные авторы выстраивают собственный нарратив морального превосходства. В материалах посольства КНР в Вашингтоне и в крупных государственно‑аффилированных медиа регулярно подчёркивается, что США, которые любят говорить о правах человека, сами страдают от системного расизма, полицейского насилия, «демократического дефицита» и политической коррупции. Напоминая о штурме Капитолия и обострении внутриамериканских культурных войн, китайская сторона утверждает, что миф об «американской исключительности» рухнул, а концепция «города на холме» больше не работает даже в глазах самих американцев. В этих текстах США предстают не столько как образец, сколько как «антипример», чьи ошибки должны подтолкнуть другие страны к поиску альтернативных моделей развития, основанных, как утверждают китайские авторы, на «коллективной безопасности» и «сообщества единой судьбы человечества». (us.china-embassy.gov.cn)

Интересно, что на уровне «малых» тем международная повестка тоже ловит американские сюжеты. Германия, где в 2026‑м пройдёт часть матчей чемпионата мира по футболу, с ироничным недоверием обсуждает не только спортивные аспекты, но и политический фон крупнейшего турнира, проходящего в США, Канаде и Мексике. Немецкая газета Die Zeit в недавнем тексте о будущем мундиале язвительно спрашивает, «кто будет радоваться, если Гренландия станет частью США», намекая на давние и вновь всплывающие фантазии Трампа о покупке острова и связывая их с образом Америки как державы, для которой спорт, геополитика и бизнес неизбежно переплетены. Для европейской аудитории это ещё одно напоминание, что американская внешняя политика способна вторгаться даже в то, что традиционно считалось «вне политики» – от Олимпиад до чемпионатов мира. (zeit.de)

В сумме реакция Германии, Австралии и Китая на сегодняшние США складывается в сложную мозаику. Общая нота – растущее недоверие к предсказуемости американской политики и осознание, что «единый Запад под руководством Вашингтона» – больше не неоспоримая данность. Но дальше пути расходятся. Германия, несмотря на все сомнения, по‑прежнему видит в США главный военный щит и экономического партнёра, а потому ищет способы не поссориться с Вашингтоном, одновременно осторожно наращивая собственную автономию. Австралия пытается балансировать между страхом перед уходом Америки из региона и тревогой по поводу слишком рискованной конфронтации с Китаем, на которую её может втянуть Вашингтон. Китай же воспринимает США как стратегического соперника, чьи внутренние слабости и внешние рывки нужно одновременно использовать и нейтрализовать, выстраивая параллельную архитектуру институтов и норм.

Для читателя, привыкшего смотреть на мир через американские медиа, в этих зарубежных дискуссиях особенно ценны интонации. Там, где в США спорят о тактике – тарифы, санкции, операции за рубежом, – в Берлине, Канберре и Пекине говорят о выживании целых экономических моделей, о будущем региональной безопасности и о том, можно ли вообще ещё строить долгосрочную стратегию, опираясь на непредсказуемый Вашингтон. Именно этот сдвиг – от восприятия США как «якоря» к взгляду на Америку как на один из крупнейших источников глобальной неопределённости – и есть главный вывод из нынешней международной дискуссии о роли Соединённых Штатов.

❮ ❯

«Америка снова в центре мира»: как война с Ираном, Ормузский пролив и внутренняя смута в США выглядят из...

Почти одновременно три сюжета, связанных с Соединёнными Штатами, вытащили Америку на первые полосы газет в Израиле, Германии и Индии. Это война США и Израиля с Ираном и перекраивание сил на Ближнем Востоке, угроза блокировки Ормузского пролива и нефтяной шок, а также рост внутренней турбулентности в самих Соединённых Штатах — от общенациональной забастовки до стрельбы рядом с Белым домом. На этих трёх линиях и выстраивается сегодняшняя глобальная оптика на Вашингтон: союзник и гарант, поджигатель и непредсказуемый фактор одновременно.

Главный нерв международных дискуссий — война США и Израиля с Ираном, начавшаяся после провала переговоров и перешедшая в масштабные удары по иранской территории в конце февраля 2026 года. Израильские и американские атаки по объектам Ирана, а в ответ — ракетные удары Ирана по американским базам на Ближнем Востоке, формируют ощущение, что регион вступил в новую, куда более опасную фазу конфликта. (ru.wikipedia.org)

Израильская пресса смотрит на происходящее с предельно приземлённой, почти бухгалтерской оптикой выживания. Ленты новостей забиты сводками о пострадавших от атак Ирана и «Хезболлы», о переговорах США и Ирана, в которые втянуты арабские страны Залива, и о том, что от позиции Вашингтона зависят и израильская безопасность, и свобода судоходства через Ормузский пролив. В обзоре израильского русскоязычного портала IL.vesti подчёркивается, что ОАЭ требуют твёрдых гарантий от США по обеспечению прохода через Ормуз, тогда как Израиль несёт тяжёлые потери от ракетных ударов и готовится к длительному противостоянию. (il.vesti.news)

На этом фоне в стране почти беззвучно выглядит другая новость с американским следом: участие 14‑летней внучки президента США Арабеллы Трамп в программе концерта к Дню независимости Израиля, где она выступит вместе с поп‑звездой Ноа Кирел. Израильский телеканал 9‑й канал рассказывает об этом как о знаке тесноты человеческих связей и политического союза: Америка здесь не только авианосцы и ракеты, но и семья, сцена, мягкая сила. (9tv.co.il) В этих двух сюжетах — кровь и шоу — и проявляется фундаментальное израильское отношение к США: это источник жизненно важной военной и политической поддержки, вплетённый в повседневность и культуру настолько глубоко, что даже во время войны с Ираном Америка остаётся одновременно и щитом, и частью «своих».

Но именно такая война и такая зависимость вызывают совсем другие эмоции в Германии и шире — в континентальной Европе. Немецкая дискуссия по большей части идёт через международные разделы и аналитические заметки крупных медиа, которые цитируют оценки европейских и российских экспертов: в них американская стратегия на Ближнем Востоке описывается как циничная, управляемая логикой энергетического шантажа. В характерной колонке, опубликованной на русскоязычном, но активно цитируемом в немецких дискуссиях портале EADaily, политолог утверждает, что США и Израиль начали военные действия как раз на фоне переговоров, когда Иран шёл на уступки по ядерной программе, а цель операции — не военный триумф, а паника на нефтегазовом рынке и рост цен, выгодный Вашингтону. (eadaily.com)

Для части немецкой аудитории, особенно лево‑либеральной, это хорошо ложится на давний скепсис к американской внешней политике: война в Ираке, Афганистане, теперь — Иран. В то же время консервативные и атлантистские комментаторы напоминают, что удар по американским базам и угрозы Тегерана закрыть Ормузский пролив создают угрозу мировым поставкам нефти и глобальной рецессии, и в этой логике силовой ответ США — меньшая из двух бед. На этот фон накладывается и другой сигнал: Великобритания собирает в Лондоне совещание по Ближнему Востоку с участием 40 стран без США — шаг, который российская «Фонтанка» описывает как символ того, что даже ближайшие союзники стремятся обсуждать урегулирование отдельно от Вашингтона, пока в самом Вашингтоне уже звучат разговоры об импичменте главе Пентагона за просчёты в этой войне. (fontanka.ru) В немецкой перспективе это выглядит как симптом «усталости от Америки»: зависимость от США в сфере безопасности сохраняется, но доверие к политическому курсу Белого дома заметно эродирует.

Индийский взгляд, в отличие от европейского, куда прагматичнее. Крупные хинди‑язычные и англоязычные СМИ Индии обсуждают ирано‑американо‑израильский конфликт через призму нефти, транспортных коридоров и общей архитектуры мировой экономики. В видеосюжете о кризисе на Ближнем Востоке на платформе Dailymotion индийские комментаторы подчёркивают, что столкновение США и Ирана может иметь «महत्वपूर्ण प्रभाव» — серьёзные последствия — для глобальной экономики, а значит и для индийского роста, который по‑прежнему критически зависит от импорта энергоносителей. (dailymotion.com)

При этом Индия внимательно отслеживает и поведение стран Залива, прежде всего ОАЭ, которые в переговорах с Вашингтоном и Тегераном требуют письменных гарантий свободного прохода через Ормузский пролив. (il.vesti.news) Для Нью‑Дели это важный сигнал: если США не смогут или не захотят гарантировать стабильность в Ормузе, Индии придётся ускорять многовекторную энергостратегию и опору на собственные транспортные коридоры, от «Север–Юг» до соглашений с Россией и Ираном в обход уязвимых морских маршрутов.

Второй крупный блок международных реакций связан с тем, как за пределами США смотрят на саму логику американской власти в этой новой войне. Колонка EADaily под показательно провокационным заголовком о «иррациональности или стратегии» Трампа рисует картину, где хаотичные твиты президента и его грубые угрозы в адрес Ирана — всего лишь фасад глубоко просчитанной игры по перезапуску глобальной энергетики и перераспределению ролей между США, Китаем, Россией и ЕС. (eadaily.com) Автор утверждает, что Вашингтон сознательно использует обострение как инструмент перестройки мирового порядка, где Америка вновь становится незаменимым центром принятия решений для союзников, напуганных взлётом цен и рисками новых конфликтов.

На эту же линию ложатся и российские, и часть ближневосточных комментариев, которые доходят до аудитории Израиля и Германии. В эфире радио «Спутник в Крыму» эксперт Игорь Шатров говорит, что «мира на условиях США не будет», а обострение на Ближнем Востоке — это попытка США вмешаться в уже идущий процесс региональной перекройки, но без готовности взять на себя настоящую ответственность. По его мнению, Иран и палестинские силы уже показали, что не готовы капитулировать перед американским диктатом, а для прекращения арабо‑израильского конфликта потребуется вынести на повестку вопрос об «истинном зачинщике» — Израиле и его месте в мире. (crimea.ria.ru) Для немецкого и индийского читателя такого рода комментарии работают как напоминание: в регионе, где Америка считает себя архитектором безопасности, многие видят в ней не арбитра, а одну из сторон конфликта, иногда — ключевого поджигателя.

Третий сюжет, где США оказываются под международной лупой, — это внутренняя нестабильность. Индийские новостные платформы подробно разбирают объявленную на 5 апреля в США общенациональную забастовку «General Strike 2026» или «Strike26». В аналитическом материале на Dailyhunt забастовку описывают как масштабное «grassroots»‑движение с целью создать серьёзный экономический сбой, показать недовольство властью и добиться социальных и политических реформ. (m.dailyhunt.in) Индийские комментаторы проводят параллели с собственными общенациональными забастовками и «бандхами», подмечая, что Америка, которая десятилетиями читала лекции о стабильности и предсказуемости, сама начинает напоминать страны с хронически протестной политикой.

На этом фоне сообщение о стрельбе вблизи Белого дома, которое попало в хинди‑язычную подборку главных новостей дня на AajTak, выглядит как ещё один штрих к образу Америки в состоянии глубокого внутреннего напряжения. (aajtak.in) Для индийской аудитории это не просто криминальная заметка: это иллюстрация того, как внутриполитические страсти в США всё чаще выходят за рамки парламентских процедур и судебных разбирательств, сказываясь и на способности Вашингтона проводить долгосрочную внешнюю политику.

Любопытно, что в Израиле внутренние кризисы США обсуждаются куда менее эмоционально. На фоне ракетных ударов «Хезболлы», эвакуаций граждан и экстренных заседаний правительства главным в американской повестке остаётся вопрос: продолжит ли Вашингтон поставки вооружений, сохранит ли дипломатическое прикрытие на международных площадках и как поведёт себя Трамп, оказавшийся под незатухающей волной критики за эскалацию с Ираном. Израильские комментаторы внимательно следят за дискуссией в Конгрессе вокруг ограничений военных полномочий президента и возможных попыток обуздать Белый дом через Закон о военных полномочиях; в пересказах западной прессы и «Википедии» подчеркивается, что даже влиятельные конгрессмены‑республиканцы опасаются, что Трамп втягивает США в затяжную войну без внятной стратегии выхода. (ru.wikipedia.org)

Израильская экспертная среда добавляет к этому свою тревогу: если в Вашингтоне начнутся новые раунды внутриполитической войны вокруг Ирана, Израиль рискует оказаться «одним» перед лицом Тегерана и «Хезболлы». В аналитическом материале израильского центра «Дор Мория» о Сирии и США ещё до нынешней эскалации подчёркивалось, что привычная ставка на американское присутствие в регионе всё менее надёжна: опросы показывали, что Вашингтон готов к выводу войск, даже если это ведёт к взрывному росту активности радикальных группировок. (dor-moriah.org.il) Сейчас, на фоне войны с Ираном, этот мотив — Америка как ненадёжный, колеблющийся союзник — звучит в Израиле ещё громче.

Общий фон немецкой и более широкой европейской реакции — попытка отстроиться от американской логики, не порывая при этом союзнических связей. Сообщение о созыве Великобританией встречи 40 стран по ближневосточному урегулированию без участия США, на которое ссылается «Фонтанка», интерпретируется как эксперимент: возможно ли вообще обсуждать архитектуру безопасности на Ближнем Востоке без Вашингтона за столом — хотя бы на уровне консультаций и «мягкой» координации? (fontanka.ru) В немецкой прессе проскакивают осторожные комментарии экспертов, напоминающих, что подобные форматы ЕС уже пробовал в украинском и балканском контекстах, и что нынешний кризис с Ираном может подтолкнуть Европу к совершенно иной роли: не младшего партнёра США, а самостоятельного медиатора между Тегераном, Иерусалимом и арабскими столицами.

Наконец, в индийских дискуссиях вокруг США есть ещё один, менее заметный, но показательный мотив: Америка как зеркало и антипример одновременно. Обсуждая «Strike26», индийские обозреватели отмечают, что радикализация общественных настроений и поляризация в США напоминают о собственных индийских спорах — от аграрных протестов до конфессиональной политики, но при этом подчёркивают разницу: в США подобные движения напрямую завязаны на глобальные рынки, курсы доллара и мировую безопасность. Внутренний кризис в Америке автоматически становится внешним шоком для всех остальных.

Если собрать эти разрозненные реакции воедино, вырисовывается парадоксальный образ США начала 2026 года. Для Израиля это по‑прежнему главный гарант безопасности и жизненно важный союзник, хоть и всё более нервный и непредсказуемый. Для Германии и значительной части Европы — одновременно незаменимый военный партнёр и источник стратегической нестабильности, которая бьёт по энергетике и подталкивает к поиску альтернативных форматов без участия Вашингтона. Для Индии — критический элемент мировой экономической системы, чьи внешнеполитические шаги и внутренние кризисы напрямую отражаются на индийском росте, но не воспринимаются как моральный или политический ориентир.

Война с Ираном и борьба за Ормуз превратились в удобную линзу, через которую видно всё: как Трамп и американские элиты понимают глобальную власть, как союзники в Израиле и Европе балансируют между зависимостью и недоверием, и как страны вроде Индии учатся жить в мире, где Соединённые Штаты остаются сильнейшим игроком, но давно уже перестали быть единственным режиссёром мировой сцены.

❮ ❯