В начале 2026 года Соединённые Штаты снова оказались в эпицентре глобальной дискуссии — не абстрактной, а очень конкретной: о войне, санкциях, односторонних шагах и превращении США в «ревизионистскую автократическую державу». Саудовские, израильские и бразильские дискуссии о Вашингтоне сейчас вращаются вокруг нескольких тесно переплетённых тем: масштабной эскалации американского военного присутствия на Ближнем Востоке и начавшейся войны с Ираном, превращения военной силы в инструмент внутренней политики Дональда Трампа, жёсткого экономического и санкционного давления на страны «второго эшелона» вроде Бразилии, а также идеологического спора: остаётся ли США либеральной демократией или уже ведёт себя как авторитарная гегемония. При этом в каждой стране эти же события читаются сквозь свои собственные страхи и надежды.
Центральным нервом всех обсуждений стала война с Ираном, начавшаяся после совместного удара США и Израиля по иранским объектам 28 февраля 2026 года. В израильском и ближневосточном контексте она воспринимается не как изолированная кампания, а как кульминация многолетней эскалации давления, включая крупнейшую с 2003 года концентрацию американских сил в регионе с конца января 2026-го.(pt.wikipedia.org) В саудовской и более широкой арабской прессе этот разворот описывается прежде всего языком баланса сил в Заливе: США возвращаются как тяжёлая военная опора, одновременно гарантия и риск. Для саудийских авторов важно, что американская доминанта в персидском заливе — это не только защита от Ирана, но и фактор контроля над ценами на нефть и коридорами поставок, а значит — над бюджетами самих монархий Залива. В ряде арабских комментариев американские удары по Ирану представлены как продолжение логики «максимального давления», начатой ещё выходом США из ядерной сделки и санкционной кампанией против Тегерана: Вашингтон снова диктует силой не только ядерную, но и энергетическую повестку региона, подталкивая Эр-Рияд делать болезненный выбор между ценовой координацией с Россией и Китаем и стратегической связкой с США.
Израильский разговор о той же войне гораздо менее стесняется языка силы. В местном экспертном дискурсе война подаётся как неизбежный этап долговременной «войны между войнами» против иранской инфраструктуры, просто выведенной теперь на новый масштаб при поддержке американской мощи. Израильские аналитические центры описывают американско‑израильский союз как главный ресурс сдерживания Ирана и его союзников; одна из свежих публикаций на иврите прямо говорит о том, что «американская доминантность в регионе залива открыла перед израильским правым истеблишментом беспрецедентное стратегическое окно».(maki.org.il) Здесь США выступают не внешней силой, а продолжением израильской стратегии – от ударов по иранским нефтяным и военным объектам до переосмысления архитектуры безопасности в регионе. Так, даже бывший премьер-министр Яир Лапид в публичных заявлениях поддерживает разрушение критической иранской энергетической инфраструктуры как способ «парализовать экономику Ирана и обрушить режим», что иллюстрирует редкий консенсус в Израиле по поводу полезности жёсткого американского курса.(pt.wikipedia.org)
На этом фоне бразильская перспектива выглядит резко диссонирующей. В бразильской публичной дискуссии война с Ираном вписывается в более широкий нарратив о США как о державе, которая ведёт войны «там», а цену за них заставляет платить «здесь» — через санкции, торговые войны, давление на финансовые и технологические цепочки. С начала 2025 года отношения Бразилии и США переживают затяжную кризисную фазу: односторонние шаги Вашингтона — от визовых ограничений и применения «закона Магнитского» к бразильским чиновникам до пошлин в 50% на ряд товаров — воспринимаются как открытая политическая и экономическая интервенция и «вмешательство во внутренний суверенитет» страны.(pt.wikipedia.org) В глазах многих бразильских комментаторов нынешняя война на Ближнем Востоке — лишь продолжение тех же методов уже в силовом измерении: если США готовы односторонне бомбить Иран, значит, тем более готовы давить Бразилию через финансовую систему и доллар.
Именно поэтому часть бразильского общественного разговора об Америке сейчас разворачивается совсем не вокруг Персидского залива, а вокруг внутренней повестки США времён Трампа‑2. Распространённые в стране аналитические материалы на португальском языке описывают трансформацию США в «ревизионистскую автократическую гегемонию», подчёркивая, как внутренний дрейф к авторитаризму отражается во внешней политике: от вторжения в Венесуэлу и похищения Николаса Мадуро до новых территориальных притязаний, включая возобновлённые разговоры о Гренландии, и подрыва доверия к американскому лидерству внутри НАТО.(debugliesintel.com) Для бразильских левых и центристских аналитиков это не просто идеологический портрет Трампа: это предупреждение о том, что страна, отходящая от демократических норм, становится гораздо более опасной именно как экономический и силовой партнёр.
Из этой логики вырастает и нервная реакция на американское экономическое давление. Тема санкций и угроз в адрес бразильской экономики в местных медиа и соцсетях вообще заняла отдельную нишу: США с их традицией финансовых санкций и экстерриториального применения законов представляются как непосредственная угроза банковскому сектору и инновациям. Комментаторы на популярных бразильских площадках обсуждают риск того, что «Соединённые Штаты Трампа готовы разрушить финансовую систему Бразилии», включая атаки на национальную платёжную систему PIX, ставшую символом цифрового суверенитета страны. США в этих обсуждениях предстают как держава, которая «любит вводить санкции, бьющие по чужой экономике» и использует войну и кризисы как предлог для навязывания собственных финансовых правил.(reddit.com)
При этом в бразильской интеллектуальной среде есть и более холодные, структурные оценки: здесь США по‑прежнему рассматриваются как один из ключевых полюсов мировой технологической и промышленной конфигурации. В дискуссиях о «войне полупроводников» бразильские авторы напоминают, что в 1970‑е Бразилия, Сингапур и Тайвань стартовали на сопоставимых уровнях развития микроэлектроники, а сегодня именно США и их азиатские партнёры (в том числе Тайвань и Южная Корея) определяют правила игры, оставляя Бразилию на периферии. В этой картине Америка — не только силовой, но и технологический гегемон, от решений которого зависят шансы Бразилии вписаться в новый технологический порядок.(reddit.com)
В израильском дискурсе, напротив, внутренние американские трансформации обсуждаются прежде всего через призму судьбы американо‑израильского альянса. Годовые обзоры положения еврейского народа и стратегической среды подчёркивают, что, несмотря на бурную американскую политику и волну критики в самой США, фундамент партнёрства не только не разрушился, но и усилился за последние годы — более тесная военная координация, совместные операции против Ирана, попытка расширить формат региональных соглашений с участием арабских стран при посредничестве Вашингтона. Авторы таких обзоров полемизируют с некрологами союзу, настаивая, что разговоры о «необратимом разрыве» Израиля с Америкой были преувеличены, а события 2024–2026 годов демонстрируют, скорее, ускоренную институционализацию зависимости Израиля от американской помощи в сфере безопасности.(jppi.org.il)
Именно отсюда вырастает важный израильский тезис, практически не встречающийся в бразильской или саудовской прессе: для Израиля проблема не в том, что США становятся более агрессивной державой, а в том, удастся ли эту агрессивность направить в русло долгосрочного сдерживания Ирана и его союзников. Логика здесь предельно инструментальна: даже усиление авторитарных черт в американской политике не рассматривается как преимущественная угроза, если оно обеспечивает большую предсказуемость и жёсткость в поддержке израильской военной доктрины. На этом фоне американские инициативы вроде расширения ПРО в западном полушарии («Щит Америк») трактуются в израильских кругах как пример того, как Вашингтон стремится институционализировать свою роль безопасности не только на Ближнем Востоке, но и в других регионах, создавая по сути инфраструктуру глобальной военной зависимости.(pt.wikipedia.org)
Для саудийских и других заливных комментаторов этот же вектор видится двояко. С одной стороны, усиление американского присутствия, крупнейшее со времён Ирака‑2003, воспринимается как щит против иранских атак и как сигнал о том, что США готовы вновь играть роль гаранта статус‑кво в регионе.(pt.wikipedia.org) С другой — оно порождает тревогу: насколько устойчив партнер, который одновременно ведёт всё более рискованную игру и в других регионах, и во внутренней политике? У саудийских технократических экспертов акцент делается на рисках избыточной зависимости от одной силовой архитектуры: если завязка на американскую военную и финансовую инфраструктуру станет тотальной, пространство для манёвра Эр‑Рияда между Вашингтоном, Пекином и Москвой сузится до минимума. Именно этим объясняется настойчивое желание Саудовской Аравии выстраивать параллельные энергетические и инвестиционные связи с Китаем и Россией, не рвя при этом традиционный военно‑политический зонтик США.
Особенно показательно, как в разных странах читается связка «США — демократия — сила». В Израиле даже критические по отношению к внутренней американской сегрегации или поляризации тексты, как правило, исчисляют риски через призму возможного ослабления поддержки Израиля. Это очень «прагматичный» взгляд: идеологические качества американской политической системы важны постольку, поскольку они влияют на объём военной и дипломатической помощи. В Бразилии же на первый план выходит именно идеологическая тревога: если страна, которая претендует на роль глобального лектора по правам человека и институциям, сама демонстративно идёт к автократии, это обесценивает её моральные притязания и даёт аргументы тем, кто предлагает выстраивать альтернативные блоки вне доллароцентричного мира.(debugliesintel.com)
Особую остроту бразильской дискуссии придаёт свежая память о собственной политической турбулентности и потревоженной «демократической линии преемственности». Сравнения Трампа и Болсонару, обсуждение американских слушаний по ситуации с бразильскими свободами слова и действиями Верховного суда — всё это формирует образ США не только как внешнего гегемона, но и как зеркала, в котором Бразилия видит собственные соблазны авторитаризма и политизации правосудия. В глазах многих публичных интеллектуалов Вашингтон, критикующий Бразилию за нарушения прав, выглядит лицемерно, когда сам демонстрирует тенденции к политизации федеральных силовых структур и вмешательству в зарубежные выборы.(reddit.com)
На Ближнем Востоке, в том числе в саудовских аналитических кругах, этот спор о природе американской демократии вторичен. Гораздо важнее вопрос: способен ли Вашингтон сохранить предсказуемость в обеспечении региональной безопасности, если его внутренняя политика столь турбулентна? Для многих технократов в Эр‑Рияде урок последних двадцати лет прост: смена администраций в США приводит к крутым разворотам во внешней политике, от Ирака до Ирана, от Обамы до Трампа, от ядерной сделки к санкциям и обратно к войне. Это делает привязку к США менее надёжной, чем она казалась в эпоху «однополярного момента», и подталкивает к диверсификации партнёров, даже если военная зависимость от США пока сохраняется.
В результате складывается удивительно противоречивая картина. Для Израиля Соединённые Штаты — всё ещё главный источник безопасности и гарант существования в враждебном окружении; агрессивность и односторонность Вашингтона здесь в целом воспринимаются как ресурс, который нужно по возможности направлять и усиливать. Для Саудовской Аравии и других монархий Залива США — необходимый, но всё более рискованный щит, требующий компенсирующей игры на других направлениях. Для Бразилии же Америка сегодня — в первую очередь источник экономического и политического давления, от санкций и тарифов до угроз финансовому суверенитету, и одновременно пример того, как либеральная демократия может дрейфовать к автократии, разрушая собственный моральный капитал.
Объединяет эти три разных взгляда одно: ни в Эр‑Рияде, ни в Иерусалиме, ни в Бразилиа США больше не воспринимаются как нейтральный «мировой арбитр», стоящий над схваткой. Везде речь идёт о государстве с собственным жёстким интересом, всё активнее использующем военную и финансовую силу для его продвижения. Разница лишь в том, видят ли в этой силе защиту, угрозу или шанс для манёвра. И именно эта разная оптика сегодня определяет то, как страны глобального Юга и региональные державы переосмысляют своё место в мире, где Америка одновременно остаётся незаменимой — и всё более проблемной — сверхдержавой.
