С начала 2026 года внимание ключевых региональных игроков — России, Израиля и Турции — почти синхронно приковано к одному сюжету: как Соединённые Штаты ведут себя в разгорающейся войне с Ираном и что эта война говорит о реальной мощи, намерениях и будущем влиянии США. На фоне совместных ударов США и Израиля по Ирану, эскалации в Персидском заливе и демонстративного развёртывания американских сил обсуждение Вашингтона перестало быть абстрактной геополитикой и превратилось в разговор о личной безопасности, внутренней политике и экономическом выживании. Но, взглянув из Москвы, Тель-Авива и Анкары, картина США получается совершенно разной: от образа непредсказуемой, но по‑прежнему опасной сверхдержавы до знака ослабления западного блока и начала более многополярного мира.
Центральная тема, которая объединяет все три дискурса, — это война США и Израиля с Ираном, начавшаяся ударной кампанией 28 февраля 2026 года. В российских источниках она фигурирует как «война США и Израиля с Ираном», подчёркивая двуглавый характер операции и её режимно‑сменный замысел: речь идёт о координированных ударах по иранскому руководству, военной инфраструктуре и Командованию стражей исламской революции, получивших кодовые названия «Ревущий лев» в израильской версии и «Эпическая ярость» в американской. Эта операция заранее описывается как нацеленная на «передачу власти» в Тегеране, а не только на сдерживание ядерной программы, что в российском медийном поле легко вписывают в объяснимый нарратив о Вашингтоне как о глобальном режиссёре смен правительств. В российских текстах параллельно всплывают более общие прогнозы: эксперты, которых цитирует, к примеру, «Московский комсомолец», противопоставляют подход Байдена, стремившегося к «стратегическому поражению» России, нынешней линии Дональда Трампа, который, по их версии, хочет «решить украинский конфликт и развивать отношения с Москвой», и одновременно не стесняется силового давления на Иран. Такое сочетание создаёт в российском дискурсе образ США как державы, которая может частично откатить антироссийскую линию, но не готова отказываться от силового доминирования на Ближнем Востоке — и значит, в долгосрочной перспективе остаётся структурным противником.
Израильская аналитика смотрит на тот же конфликт изнутри американско‑израильского альянса, но и здесь США не выглядят однозначным гарантом безопасности. В материалах правоконсервативных и центристских израильских институтов, таких как Институт Мисгав, США предстают как военный локомотив операции: аналитик Эли Клутштейн описывает, как Вашингтон одновременно стремится уничтожить баллистические ракеты и базы беспилотников, способные поражать американские силы, Израиль и союзников в регионе, и при этом сохраняет окно для переговоров, пытаясь принудить Тегеран к уступкам. Он подчёркивает, что главная задача США — не только защита Израиля, но и безопасность собственных контингентов и морских путей, прежде всего в районе Ормузского пролива, жизненно важного для глобального нефтяного рынка. Но в левоцентристской и либеральной прессе тот же военный союз окрашивается иначе: здесь подчёркивают «дипломатическую цену» совместной операции. В публикациях, моделирующих «гипотетическую войну» с Ираном, авторы прямо пишут, что такая кампания будет сопровождаться «эрозией международной поддержки» Израиля и ростом критики самой Америки как спонсора односторонней силы, а внутри США возрастёт усталость от бесконечных ближневосточных кампаний. Эта линия фактически ставит под сомнение традиционную в израильской правой среде веру в безусловную американскую опору: да, Пентагон и дальше способен организовать «кампанию без теории победы», но это всё меньше соответствует настроениям американского общества и создаёт политический риск в Вашингтоне.
Турецкая дискуссия об Америке вокруг той же войны ещё более противоречива. С одной стороны, в текстах умеренно‑академической направленности, таких как анализы Uluslararası Politika Akademisi, США предстают как всё ещё доминирующая военная сила, способная вместе с Израилем за считаные дни нанести катастрофический ущерб иранскому военному потенциалу. Авторы подробно перечисляют масштабы ударов: уничтоженные или серьёзно повреждённые объекты баллистической и ядерной программы, гибель десятков высших иранских военных и политических фигур, сотни гражданских жертв, при сравнительно малых потерях США и Израиля. Но при этом подчёркивается обратная сторона картины: атаки на американские базы и инфраструктуру союзников, удары по энергетическим объектам в странах Залива, рост цен на энергоносители и туризм, то есть экономические издержки для всего блока союзников Вашингтона. В другом ключе выступают левосоциалистические и антиимпериалистические ресурсы, вроде World Socialist Web Site на турецком и близкие к ним площадки, которые настаивают, что война Вашингтона и Тель‑Авива против Ирана «не имеет ни правового, ни морального оправдания» и сравнивают удар 28 февраля 2026 года с нападением Германии на Польшу в 1939‑м. Там же приводятся данные опросов, вроде исследования YouGov, в котором поддержка операции в американском обществе фиксируется на уровне около трети — «самый низкий показатель для современного крупного военного вмешательства США» и существенно ниже первоначальной поддержки войн в Афганистане и Ираке. Для турецкой аудитории это используется как аргумент: Вашингтон всё ещё способен развязать войну, но уже не может рассчитывать на устойчивый внутренний консенсус, а значит и его дальние кампании всё более уязвимы.
На этом фоне в России особенно внимательно отслеживают, как меняется трансатлантическая связка вокруг иранского конфликта. В публикациях российских госСМИ и аффилированных аналитических центров подчёркивается, что «некогда единый Запад становится дуалистичным»: США, по словам одного из российских парламентариев, «действуют без оглядки на европейских союзников», а Европа, оставаясь экономически и военным образом зависимой, всё же «не хочет помогать в конфликте с Ираном». Турецкие ресурсы, цитирующие анализы египетской «аль‑Ахрам», рисуют очень похожую картину: в Европе многочисленны заявления о желательной «демократической трансформации» Ирана и прекращении его ядерной программы, но прямой поддержки войне США‑Израиль практически нет. Авторы подчеркивают, что призывы Вашингтона к европейским союзникам участвовать в военной операции ради обеспечения свободы судоходства в Персидском заливе не находят отклика, а разногласия уже вышли из‑под ковра дипломатии и перешли в открытую медийную полемику. Таким образом, российский и турецкий дискурс пересекаются: оба используют одинаковый сюжет о «зазоре» между США и Европой, но с разными выводами. Москва видит в этом подтверждение своего тезиса о деградации евроатлантического блока и возможности играть на противоречиях, Анкара — шанс расширить собственный дипломатический манёвр между Западом, Ираном и евразийскими игроками, в том числе Россией и Китаем.
Ещё одна линия анализа, особенно заметная в турецких и пророссийских источниках, касается влияния войны на внутреннюю политику США и перспективы Трампа. В интервью, опубликованном, например, на Sputnik Türkiye, политолог Мехмет Перинчек утверждает, что возможное поражение США в столкновении с Ираном станет не только внешнеполитическим, но и внутренним ударом по Вашингтону и лично по Трампу. Он строит почти программный нарратив: по его словам, продолжение войны загонит США в «ещё более сложное положение» и в военном, и в политическом плане; Трамп уже якобы «вынужден был согласиться на перемирие» после того, как «испытал все варианты и потерпел неудачу», что демонстрирует «ослабление глобальной мощи США» и, шире, «победу Евразии». В этом дискурсе война в Иране превращается не столько в локальный конфликт, сколько в экзамен на реальную состоятельность американской гегемонии. Подчёркивая, что успех Ирана обеспечен опорой на «независимые от США оборонные технологии», Перинчек фактически адресует послание другим странам — от Турции до России и Индии: выход из зависимости от американского вооружения и финансов — ключ к стратегической автономии и снижению уязвимости перед санкциями и военным давлением. Этот аргумент, постоянно тиражируемый в турецких и российских медиа, отчасти объясняет, почему даже в странах, формально сотрудничающих с НАТО, нарастает интерес к альтернативным источникам вооружений и безопасности.
Российский медиадискурс, помимо иранского сюжета, продолжает рассматривать США сквозь призму украинского конфликта и общей архитектуры европейской безопасности. В аналитических материалах подчеркивается, что новая американская стратегия, опубликованная в декабре 2025 года, якобы ставит в приоритет «Украину, а не конфронтацию с Россией как таковой» и допускает ограниченную нормализацию с Москвой. Эксперты на российских площадках развивают мысль, что, сосредоточившись на иранском театре и испытывая растущее давление в Конгрессе по поводу стоимости поддержки Киева, Вашингтон в перспективе может пойти на частичное перераспределение ресурсов, позволяя Европе «самой разбираться» с последствиями украинской войны. Параллельно российские политики публично рассуждают о будущем НАТО: Соединённые Штаты, по их словам, требуют от Европы большей вовлечённости и по Украине, и по Ближнему Востоку, тогда как европейские элиты «не хотят ни воевать с Ираном, ни следовать американским планам в Арктике и вокруг Гренландии». Таким образом, Россия использует текущий кризис, чтобы показать: США перегружены, а их возможности одновременно держать руку на пульсе Восточной Европы и Ближнего Востока близки к пределу.
В Израиле американская роль воспринимается более амбивалентно. С одной стороны, для значительной части израильского общества и политического класса США по‑прежнему остаются незаменимым гарантом противостояния ядерному Ирану: именно американские авианосные группировки, система ПРО и разведка обеспечивают ту глубину удара и степень прикрытия, которую Израиль в одиночку не получил бы. В аналитике, подобной публикации Мисгав, говорится, что США в первую очередь заинтересованы в защите собственных войск и линий снабжения, но в реальности это совпадает с израильскими интересами: разрушение ракетных и беспилотных мощностей Ирана снижает и угрозу по отношению к израильским городам. С другой стороны, в израильской прессе растёт беспокойство: достаточно ли устойчиво американское понимание Израиля как приоритетного союзника на фоне усталости общества от войн и внутренних расколов в США? Материалы, которые сравнивают нынешнюю операцию с гипотетическими сценариями прошлых лет, подчёркивают: любая затяжная кампания с высокой ценой в жизнях и ресурсах неминуемо обостряет дебаты в Конгрессе и среди американских избирателей о том, «стоит ли Израиль всех этих войн». Таким образом, даже в Израиле, где традиционно сильна вера в «железную» поддержку Вашингтона, в публичное поле проникает сомнение: можно ли опираться на США стратегически, если их внутренняя политика становится всё более непредсказуемой.
Турция же читает Вашингтон через собственный опыт балансирования между НАТО и евразийскими альтернативами. В экспертных колонках подчёркивается, что США всё ещё играют ключевую роль в архитектуре НАТО, но потеряли прежний монопольный авторитет: нежелание многих европейских столиц участвовать в иранской кампании и осторожное дистанцирование Анкары от резкой антииранской риторики демонстрируют, что американская «линия фронта» на Ближнем Востоке больше не воспринимается как общая. Турецкие авторы открыто говорят, что никакого «консенсуса Запада» вокруг войны США и Израиля против Ирана нет, а решения в Вашингтоне всё чаще выглядят как продукт внутренних электоральных расчётов, а не устойчивой стратегии. Это, в свою очередь, укрепляет в турецком дискурсе мысль, что стране выгоднее сохранять собственную автономию: выстраивать отношения и с Россией, и с Ираном, и с Китаем, а с США взаимодействовать прагматично и точечно, в сферах совпадающих интересов, но не идти в фарватере любых американских кампаний.
На пересечении этих трёх оптик — российской, израильской и турецкой — вырисовывается менее привычный для американской аудитории образ США. Это больше не безусловный «мировой полицейский», чьи действия автоматически формируют коалицию союзников и одобряются собственным обществом, а перегруженный и внутренне поляризованный центр силы, чьи инициативы вызывают растущий скепсис даже у ближайших партнёров. Для России это сигнал о том, что окно возможностей для расширения собственного влияния и манёвра между Западом и Востоком остаётся открытым. Для Израиля — тревожный звоночек о том, что опора на США как на безусловного гаранта безопасности может столкнуться с пределами в американской внутренней политике. Для Турции — подтверждение, что ставка на многовекторность и автономизацию от Вашингтона не только возможна, но и становится всё более рациональной.
В то время как в самом Вашингтоне споры сосредоточены на тактике в Украине, раскладе в Конгрессе и рейтингах Трампа, за пределами США обсуждают уже другое: насколько долгим будет период, когда Америка ещё способна запускать крупные войны без чёткого мандата собственного общества и широкой международной коалиции. Ответы на этот вопрос в Москве, Тель‑Авиве и Анкаре различаются, но в одном сходятся почти все: эпоха автоматического согласия с каждой новой военной кампанией США завершилась, и это меняет правила игры для всех — как союзников, так и оппонентов Вашингтона.
