В конце апреля и в начале мая 2026 года разговоры о Соединённых Штатах в Южной Африке, Индии и России концентрируются вокруг трёх крупных сюжетов. Во‑первых, это война США и Израиля против Ирана и её глобальные экономические и политические последствия. Во‑вторых, новый виток торгового и экономического нажима Вашингтона, включая тарифные войны и переразборку правил мировой торговли. В‑третьих, специфические региональные узлы: для Южной Африки — судьба торговых преференций и новая африканская стратегия США; для Индии — балансирование между стратегической автономией и притяжением американского лагеря; для России — противостояние с Вашингтоном, где США одновременно давят санкциями и вынужденно делают исключения из‑за нефти и энергетики.
Эти истории переплетаются. Из Претории, Нью-Дели и Москвы Вашингтон видится уже не «лидером либерального порядка», а нервным, внутренне расколотым центром силы, который всё чаще экспортирует вовне собственные кризисы, а не стабильность. Но каждая из трёх стран читает этот сюжет сквозь свои интересы и свои травмы — от апартеида до незавершённого деколонизационного опыта и постсоветского краха.
Первый и самый тревожный фон — война США и Израиля против Ирана, начатая 28 февраля 2026 года. Для южноафриканских и индийских комментаторов это не абстрактный конфликт где‑то в Персидском заливе, а удар по цене топлива, инфляции, бюджетам и социальному миру у себя дома. Французская колонка в Le Monde точно сформулировала глобальное ощущение: война «ограничена тремя странами, но список косвенных жертв растёт», блокада Ормузского пролива Ираном и ответная морская блокада США разгоняют цены на нефть и раскачивают рост по всему миру, от Африки до Латинской Америки.(lemonde.fr) В Южной Африке эти макроэкономические тренды накладываются на уже болезненные отношения с Вашингтоном: парламентские аналитики прямо связывают нестабильность в Латинской Америке и Африке с «политикой администрации США», вспоминая даже недавнее «похищение» президента Венесуэлы как символ нового безнаказанного интервенционизма.(parliament.gov.za)
Индийские издания обсуждают войну с куда большей нервозностью: здесь завязаны и нефть, и диаспора в Персидском заливе, и региональная конкуренция с Пакистаном. Правая опинион-платформа OpIndia описывает позицию Нью-Дели как «самый рискованный дипломатический канат за всю новейшую историю Индии»: страна с древними цивилизационными связями с Ираном и современным стратегическим партнёрством с США и Израилем вынуждена одновременно удерживать проход танкеров через Ормуз, не порвать с Вашингтоном и не оттолкнуть Тегеран.(opindia.com) Профильные think tank’и, такие как шведский Institute for Security and Development Policy, констатируют, что стратегия даёт тактические дивиденды: Иран пускает индийские суда через Ормуз, а США дают 30‑дневную «индийскую поблажку» на закупку российской нефти.(isdp.eu) Но цена — эрозия моральной позиции: индийские левые обвиняют правительство в «полном соучастии» в агрессивной войне США и Израиля против Ирана, подчёркивая, что официальные заявления Нью-Дели тщательно избегают даже упоминания Вашингтона и Тель‑Авива.(wsws.org)
Суверенная гордость Индии дополнительно задетa тем, что посредническую роль между Вашингтоном и Тегераном в регионе сейчас пытается играть Пакистан. В колонке для South China Morning Post отмечается, что Исламабад ловко использует остаточные связи с американскими военными и свою географию, чтобы сделать из себя «переговорную площадку», тогда как в Нью-Дели это воспринимают как болезненный символ того, что США не видят в Индии естественного миротворца.(scmp.com) Индийский дискурс о США здесь переполнен двойственностью: с одной стороны, признание, что без Америки Индия не удержит баланс против Китая; с другой — глубокое раздражение тем, что Вашингтон по‑прежнему смотрит на Южную Азию сквозь призму своих тактических нужд.
Российская картина войны в Иране — совсем иная. В российских медиа США и Израиль описываются как инициаторы хаоса, но одновременно — как страна, вынужденная считаться с российским энергетическим весом. Главной новостью апреля стала публикация Минфина США, где под давлением реальности Вашингтон временно выводит из‑под санкций российскую нефть, разрешая сделки по сырью и нефтепродуктам, загруженным на танкеры до 17 апреля, с возможностью экспорта до 16 мая.(ru.themoscowtimes.com) Экономисты, цитируемые Lenta.ru, объясняют это просто: в условиях войны нефть из Персидского залива под угрозой, а единственный крупный поставщик, который может нарастить экспорт без зависимости от Ормуза, — Россия.(lenta.ru) Для российской аудитории это подаётся как подтверждение: США могут объявлять Москву «угрозой» в новой стратегии нацобороны, но в критический момент сами ломают собственный санкционный режим.(meduza.io)
Второй сквозной сюжет — экономический национализм и тарифная война Вашингтона против остального мира, в том числе против партнёров, формально считающихся «друзьями». Это особенно остро чувствуется в Индии и Южной Африке. В индийской дискуссии именно торговая политика США подрывает образ Америки как предсказуемого стратегического партнёра. «Америка прежде всего» в исполнении администрации Трампа‑II уже вылилась в повышение базовых импортных пошлин с 10 до 15 процентов для всех стран,(ru.wikipedia.org) отдельные тарифные кампании против Китая и ЕС и, самое болезненное для Нью-Дели, — серию ударов по индийскому экспорту. Летом 2025 года Белый дом объявил о 25‑процентном тарифе «на все товары из Индии», объяснив это высокими индийскими пошлинами, торговыми барьерами и сотрудничеством Нью-Дели с Москвой. Украинское и российское издания цитировали тогда характерную формулировку Трампа: «Индия будет платить пошлину в 25 процентов, а также штраф за вышеуказанные действия».(lenta.ru)
К осени 2025‑го, по данным Euronews, тарифы фактически выросли до 50 процентов для ряда индийских товаров, что индийские эксперты оценили как «стратегический удар», грозящий обнулить многолетнее присутствие индийского экспорта в США и привести к волне безработицы в ориентированных на экспорт регионах. Бывший торговый чиновник Аджай Шривастава предупреждал, что новая тарифная реальность может вытеснить Индию из ключевых цепочек добавленной стоимости.(ru.euronews.com) На этом фоне комментарии в журналах вроде The Diplomat задаются вопросом: остаётся ли у Индии вообще «стратегическая автономия», если экономика всё плотнее вплетается в западную финансово‑технологическую архитектуру, а политическое пространство сужается между страхом перед Китаем и неустойчивым партнёрством с США.(thediplomat.com)
В Южной Африке торговый сюжет выглядит иначе, но эмоциональная матрица схожа. Здесь главным нервом стали судьба участия страны в инициативе AGOA и ограничения на доступ к американскому рынку. Комментируя объявленное в феврале продление льгот по Африканскому закону о росте и возможное исключение ЮАР, экономисты в южноафриканских медиа называли это «краткой, но хрупкой передышкой» на фоне нарастающих политических трений между Преторией и Вашингтоном.(investing.com) В аналитической записке парламентского бюджетного офиса ЮАР сближение администрации Трампа‑II с жёстким протекционизмом описывается как фактор, «усугубляющий падение доверия к международным институтам и нормам», и прямо связывается с усилиями Афросоюза искать альтернативных партнёров и реформировать глобальное управление.(parliament.gov.za)
При этом в южноафриканском медиапространстве звучат и более прагматичные голоса. На портале The Common Sense автор, описывая обсуждение американской политики на недавнем Делфийском экономическом форуме, констатировал, что Европа, зацикленная на собственном конфликте с США, «недооценивает возможности, которые хаос Трампа открывает для Африки».(thecommonsense.co.za) Логика проста: если Вашингтон ломает старые правила мировой торговли, африканские страны могут попытаться выбить для себя новые, более выгодные договорённости, в том числе на фоне подготовки США к председательству в G20 в 2026 году. Африканские think tank’и вроде Institute for Security Studies и Pan African Visions внимательно анализируют «тихий» договор США – Афросоюз о перестройке инвестиционного режима и инфраструктурных проектов, видя в нём шанс закрепить за собой больше субъектности, пока Вашингтон вынужден конкурировать за доступ к критическим минералам.(panafricanvisions.com)
Россия в этот же сюжет вписывает себя иначе: здесь тарифный национализм США воспринимается скорее как подтверждение того, о чём российские элиты говорили давно — о гибели ВТО‑логики и «либерального порядка». Российские энциклопедические публикации о внешней политике США уже фиксируют решение администрации выйти из десятков международных организаций в январе 2026 года как кульминацию этой тенденции. Там же напоминают о «двойных стандартах» Вашингтона: с одной стороны, призывы к «порядку, основанному на правилах», с другой — стопроцентные заградительные тарифы и угрозы санкциями Международному уголовному суду за попытку привлечь к ответственности израильское руководство.(ru.wikipedia.org) На этом фоне расширение американских тарифов против Индии и ЕС в российском дискурсе становится лишним аргументом: США не различают друзей и противников, когда речь идёт о краткосрочной выгоде.
Третий важный набор сюжетов — региональные конфигурации. В Южной Африке в апреле–мае одновременно разворачиваются две истории: публичный дипломатический конфликт вокруг решения США приравнять часть белых африканеров к беженцам, утверждая, что они подвергаются «государственной расовой дискриминации»,(csmonitor.com) и, с другой стороны, попытка Госдепа во главе с Марко Рубио протянуть Претории «оливковую ветвь». В колонке южноафриканской газеты The Citizen аналитики приветствуют его выступление по случаю Дня свободы ЮАР как «окно возможностей» для перезапуска отношений, подчёркивая, что ещё месяц назад министру финансов ЮАР отказали в аккредитации на встречу G20 в США — унижение, болезненно воспринятое в Претории.(citizen.co.za) Та же газета отмечает, что в южноафриканской элите растёт скепсис: после стольких публичных щелчков по носу доверять внезапным примирительным жестам из Вашингтона сложно.
В Индии ключевой контекст — спор о том, куда реально дрейфует индийская внешняя политика: к жёсткой привязке к США или к возобновлённой ставке на «многовекторность». В аналитических журналах подчёркивается, что война в Иране лишь обнажила накопившееся за годы раздражение: действия Трампа в 2025 году — от угроз тотальными тарифами до пренебрежительных высказываний об Индии и сомнений в её позициях по Кашмиру — «подкосили веру» в особое влияние Моди в Вашингтоне и породили устойчивую анти‑трамповскую волну в индийском обществе.(thediplomat.com) Внутри страны этот спор пролегает вдоль старого разлома между сторонниками неформального альянса с США и теми, кто видит будущее Индии в балансе между Вашингтоном, Москвой, Пекином и региональными игроками.
Российский контекст окрашен в более жёсткие тона. В Москве пристально читают новую Стратегию национальной обороны США, в которой Россия понижена в статусе с «главной угрозы» до «контролируемой угрозы» для восточных членов НАТО.(meduza.io) Российские аналитики видят в этом двойной сигнал: с одной стороны, США явно смещают приоритет на сдерживание Китая, с другой — демонстрируют, что готовы переложить основную ответственность за оборону Европы на европейских союзников, сами же сосредоточившись на сохранении военного и коммерческого доступа к ключевым маршрутам — от Панамского канала до «Американского залива». В такой картине мира российские комментаторы подают временное снятие санкций с нефти как доказательство того, что за разговорами о ценностях и союзничестве всегда стоит хладный расчёт контроля над ресурсами и морскими артериями.
Наконец, у всех трёх стран есть своё отношение к тому, как Америка обращается с глобальными институтами. Для африканских наблюдателей требование США к ООН ввести «быстрые победы» и дополнительные условия для выплаты взносов — всего лишь очередное напоминание, что Вашингтон использует международные организации как инструмент давления, а не как площадку равноправной архитектуры.(devex.com) В Индии это усиливает давнее ощущение, что реформы Совбеза ООН и других структур буксуют именно потому, что «старая» сверхдержава не готова делиться властью. В России разворот США к изоляционизму и выход из десятков организаций воспринимается почти с мрачным удовлетворением: мир, где Вашингтон сам разрушает созданные им институты, кажется более хаотичным, но и предоставляет больше пространства для манёвра тем, кто готов играть на противоречиях.
Если попытаться свести эти рассыпанные по трём странам голоса к нескольким общим мотивам, получится довольно цельный портрет нынешнего отношения к США. Во‑первых, вера в американское «моральное лидерство» сильно размыта: война в Иране, тарифные войны и выборочные исключения из санкций воспринимаются как политика чистого интереса, иногда — как политика хаоса. Во‑вторых, почти все признают, что от США по‑прежнему многое зависит — от нефтяных цен и доллара до безопасности морских коммуникаций и исхода конкуренции с Китаем. Но эта зависимость всё чаще окрашена в тревогу, а иногда — в скрытую или открытую злость. В‑третьих, и в Претории, и в Нью-Дели, и в Москве всё громче звучит мысль: если Вашингтон играет жёстко и непредсказуемо, значит, нужно наращивать собственную субъектность — будь то через новые африканские инвестиционные режимы, индийскую стратегическую автономию или российские обходные маршруты санкций.
Американским читателям этих дискуссий важно понять: почти нигде речь не идёт о простой антипатии к США как таковым. Южноафриканские колумнисты по‑прежнему видят в Америке источник инвестиций и технологий, индийские — незаменимого противовеса Китаю, российские — значимую, а порой и незаменимую часть мировой энергетики и финансов. Но в глазах многих в ЮАР, Индии и России новая американская эпоха — это не эпоха «лидера свободного мира», а время крупного, нервного игрока, который сам ломает доску, на которой собирается выиграть партию. И именно поэтому за пределами Запада сейчас с такой настойчивостью ищут свои, альтернативные ходы.
