В конце апреля 2026 года Соединённые Штаты снова оказываются в центре чужих новостей — но не как абстрактная сверхдержава, а как очень конкретный, порой нервный партнёр, чьи решения напрямую бьют по внутренним дебатам в Бразилии, Южной Африке и Южной Корее. Там обсуждают не только очередной виток кризиса на Ближнем Востоке и торговые трения, но и то, как изменился сам характер американской власти при втором сроке Дональда Трампа и его линии «America First» в более агрессивном, санкционно‑карательном изводе.
В Бразилии в эти дни Америка — это прежде всего дипломатический скандал вокруг беглого болсонариста Александри Рамажема и ответной реакции Лулы. Испорченные нервы и взаимные подозрения в политической мотивации действий правоохранителей превращают историю о сотрудничестве полиции двух стран в символ более широкой борьбы за суверенитет. Испаноязычная версия детали этой истории, опубликованная в издании El País, подробно описывает, как США сначала задержали, а затем почти без объяснений освободили Рамажема, осуждённого в Бразилии за участие в попытке переворота, и почти одновременно фактически выслали бразильского связного при ICE, обвинив его в «манипуляции системой иммиграции» и «экспорте политического преследования на территорию США». В ответ Бразилия отозвала аккредитацию американского полицейского в посольстве, ссылаясь на принцип взаимности, а директор Федеральной полиции Андреи Родригис подчеркнул в интервью, что делает это «с большим сожалением», но «не может принять такое вмешательство и злоупотребление властью со стороны некоторых американских персоналий». Эта линия — не эпизод, а часть более широкой кампании Лулы по демонстрации независимой внешней политики: левое издание Brasil 247 прямо пишет о «нарастающем напряжении с США» и интерпретирует реакцию правительства как сознательную стратегию защиты суверенитета и отстаивания многополярного порядка, ключевой темы третьего мандата Лулы. (elpais.com)
Бразильские комментаторы видят в Вашингтоне сегодня не столько союзника, сколько нервного и непредсказуемого гегемона, особенно после серии жёстких тарифов Трампа против бразильского импорта в 2025 году, когда были подняты пошлины вплоть до 50 % на широкий перечень товаров под предлогом «защиты американских рабочих» и якобы коммерческого дисбаланса, несмотря на фактический профицит США во взаимной торговле. Эта «кризисная» хроника уже описана в аналитических материалах как дипломатический конфликт 2025 года, ставший точкой кристаллизации анти‑трамповского консенсуса в левоцентристской элите Бразилии: внешняя политика США, по их мнению, превратилась в инструмент внутренней кампании Трампа, а Бразилия — в удобную мишень. (pt.wikipedia.org)
Отсюда — популярный мотив в комментариях: Лула сознательно делает из Трампа «внешнего врага», чтобы сплотить базу и перевести разговор с внутренних проблем на национальную гордость. Правоцентристская Gazeta do Povo замечает, что президент «повышает градус провокаций против Трампа, делая ставку на образ внешнего противника», связывая это с опытом 2025 года, когда жёсткая риторика против американских тарифов помогла ему даже немного восстановить рейтинг. В той же логике многие в правой оппозиции видят в ответных шагах по делу Рамажема не только защиту суверенитета, но и электоральный расчёт. (gazetadopovo.com.br)
При этом лево‑патриотический лагерь не скрывает, что видит в нынешних шагах США по региону — от экономического давления до захвата президента Венесуэлы Николаса Мадуро в январе 2026 года — возвращение к худшим образцам интервенционизма. В одном из обзоров внешней политики, подготовленном бразильским исследовательским центром и цитирующем позицию представителя Бразилии при ОАГ, захват Мадуро Соединёнными Штатами прямо описан как подрывающий международное право и создающий тревожный прецедент для всей Латинской Америки. В Бразилии это сопоставляют с собственной военной диктатурой и поддержкой, которую Вашингтон в те годы оказывал антикоммунистическим режимам региона. (gedes-unesp.org)
Таким образом, первый крупный сквозной сюжет в восприятии США — это «жёсткая, персонализированная Америка Трампа», сочетающая торговые войны, политически заряженные решения правоохранительных органов и демонстративное пренебрежение к многосторонним нормам. Для бразильской публики этот образ бьёт в давнюю чувствительность по поводу зависимости от США и оживляет память о периодах, когда Вашингтон считался главным архитектором латиноамериканских кризисов.
Во втором крупном сюжете объединяются Бразилия и Южная Африка: это восприятие американской глобальной политики через призму войны с Ираном и общего кризиса доверия к роли США как «ответственного лидера» международного порядка. В бразильском медиапространстве война США и Израиля против Ирана, начавшаяся в конце февраля 2026 года, появляется как фон множества сюжетов — от подорожания топлива и макроэкономических рисков до парламентских дебатов о внешней политике. В передаче «A Voz do Brasil» один из левых депутатов прямо говорит, что внешняя политика Соединённых Штатов «стимулирует насилие, атакует гуманитарные ценности и угрожает мирному сосуществованию народов», связывая это не только с Ближним Востоком, но и с более широкой линией Трампа. Для федерального правительства война в Иране — в первую очередь фактор инфляции, корректировок бюджета и потенциального замедления мировой экономики, но в комментаторском поле она быстро превращается и в моральный вопрос: допустимы ли односторонние действия США, даже если формально они обосновываются борьбой с терроризмом и защитой союзников. (reddit.com)
Южноафриканский дискурс идёт ещё дальше, накладывая Ближний Восток и другие эпизоды на собственную историю зависимости от зарубежного финансирования и политического давления. В отчёте южноафриканских и международных правозащитников о судьбе американских инвестиций в систему здравоохранения ЮАР, вышедшем в апреле 2026 года, политика «America First» в глобальном здравоохранении описывается как курс на фактическое сворачивание прежних программ помощи, основанных на партнёрстве, и замену их более условной, односторонней моделью. Авторы подчёркивают, что Южная Африка — уникальный случай: страна, которая десятилетиями была полигоном для сотрудничества с США в борьбе с ВИЧ/СПИДом, рискует потерять «практически все инвестиции» из‑за изменения приоритетов администрации Трампа. В тексте говорится, что к апрелю 2026 года Вашингтон «шёл по траектории отказа почти от всех своих инвестиций», не предложив полноценного соглашения или меморандума о взаимопонимании, что воспринимается как недооценка роли ЮАР и игнорирование африканской субъектности. (parliament.gov.za)
В южноафриканской политической аналитике тезис о «снижающемся доверии к правительству США» теперь звучит на разных уровнях. Брифинг парламентского бюджетного офиса, рассматривающий глобальную и национальную перспективу, связывает ухудшение доверия к Соединённым Штатам с их ролью не только в войне с Ираном, но и в драматическом эпизоде — похищении президента Венесуэлы Мадуро, квалифицированном в африканской дипломатии как нарушение принципов суверенного равенства. В документе приводится и позиция 39‑й сессии Африканского союза, которая «выражала глубокую обеспокоенность» подобными действиями. В этой оптике США становятся не гарантом, а источником глобальной нестабильности, в том числе для Африки, которая формально находится далеко от ближневосточной линии фронта. (parliament.gov.za)
Эта тема отзывается и в бразильском контексте Южной Атлантики. В апреле 2026 года в Рио‑де‑Жанейро прошла IX министерская встреча Зоны мира и сотрудничества в Южной Атлантике — форума стран Африки и Южной Америки, созданного для сохранения региона в качестве пространства, свободного от военного соперничества великих держав. Итоговая декларация и принятая стратегия прямо направлены на укрепление региональной кооперации и снижение внешней военной активности в Южной Атлантике — и хотя США там не названы, для многих южноамериканских и африканских аналитиков тень Вашингтона и НАТО очевидна. На этом фоне и в Бразилии, и в ЮАР растёт интерес к идее «южного мира», в котором именно эти страны могли бы играть более активную роль без оглядки на американские приоритеты. (pt.wikipedia.org)
Третий крупный сюжет — образ Америки как внутренне нестабильной, поляризованной страны, чьи кризисы теперь вызывают не только тревогу, но и усталое чувство дежавю. В бразильском информационном поле недавняя стрельба у входа на ужин Ассоциации корреспондентов Белого дома в Вашингтоне — традиционно светский и в некотором смысле символический ритуал американской демократии — воспринимается как ещё одно подтверждение того, что «насилие в США стало обыденностью». Даже энциклопедические сводки на португальском, описывающие событие 25 апреля 2026 года, подчеркивают парадокс: нападение происходит не где‑то на периферии, а у входа на мероприятие, где собирается политическая и медийная элита страны. Для бразильской аудитории, живущей с собственной проблемой вооружённого насилия, Соединённые Штаты в этом аспекте становятся не примером, а скорее предупреждением — образцом того, как даже развитое государство может утратить контроль над безопасностью. (pt.wikipedia.org)
В Южной Африке внутренние американские конфликты чаще всего обсуждаются через призму расовой и миграционной политики. В колумне Mail & Guardian профессор Университета Претории Адекейе Адебаджо анализирует кампанию Трампа против сомалийских мигрантов и персонализированную атаку на конгрессвумен Илхан Омар, саму бывшую беженку из Сомали. Автор задаётся вопросом, почему президент Соединённых Штатов «ведёт войну против сомалийских мигрантов», и проводит параллели с апартеидом и ксенофобскими настроениями в самой ЮАР, где мигранты из других африканских стран стали объектом насилия и стигмы. Такой взгляд разворачивает оптику: Америка перестаёт быть «дальним образцом демократии» и превращается в лабораторию тех же проблем, что и в Южной Африке, — ксенофобии, неравенства, политической эксплуатации страхов. (mg.co.za)
Южнокорейская дискуссия о США на первый взгляд менее взрывная и куда более прагматичная. В корейских новостных и образовательных изданиях Америка по‑прежнему присутствует как ключевой союзник и, одновременно, как источник рисков из‑за нестабильности мировой системы: упоминания о войне США и Ирана появляются в обзорах мировой обстановки для школьников и студентов, в контексте «снова обостряющегося Ближнего Востока» и того, как это отзывается на экономике и безопасности. В одной из популярных образовательных журналов для школьников война США и Ирана выносится в рубрику «события, которые снова напрягают Ближний Восток», рядом с обсуждением роста цен и глобальных энергетических тревог. Это типичная для Кореи приземлённая перспектива: главное — как это повлияет на цены, экспорт, безопасность морских путей, а не моральная оценка американской роли. (yes24.com)
Тем не менее в корейском медиапространстве постепенно пробивается и более критический взгляд на американскую политику. В аналитических материалах о будущей «шестой технологической волне» и становлении «физического ИИ» США фигурируют как один из лидеров, но сценарии всё чаще описывают мир, где Вашингтон уже не единственный центр силы: на горизонте стоят Китай, ЕС и сами азиатские державы. В то время как европейские лидеры открыто говорят об ослаблении американских альянсов и необходимости самим строить новый порядок, в Южной Корее это пока формулируется мягче — как необходимость «диверсифицировать» партнёрства, не разрывая связей с США. Эту линию можно было увидеть и в заявлениях европейских политиков, например польского премьера Дональда Туска, называющего Южную Корею «самым важным союзником после США» на фоне того, как «американские альянсы слабеют»; подобные формулировки активно цитируются и в корейских медиа, усиливая ощущение тектонического сдвига в системе союзов, где Вашингтон — уже не безусловный центр. (washingtonpost.com)
Южноафриканская перспектива на союзничество с США тоже меняется, хотя и иначе. Недавние заявления американского госсекретаря Марко Рубио по случаю Дня свободы 27 апреля 2026 года звучат как попытка сделать шаг к «перезагрузке»: Вашингтон «передаёт тёплые приветствия народу Южной Африки» и говорит о готовности к диалогу. Но на фоне нарастающей критики по поводу сокращения инвестиций в здравоохранение и расхождений по международным вопросам, включая позицию Африки по войне в Иране и эпизод с Мадуро, такие слова воспринимаются скорее как запоздалый жест, чем как основу нового партнёрства. Африканские аналитики обращают внимание на асимметрию: США продолжают вести глобальную игру, мало учитывая коллективную позицию Африканского союза, тогда как ЮАР пытается балансировать между БРИКС, западными партнёрами и внутренним давлением. (chimpreports.com)
На этом фоне особенно показателен один штрих, объединяющий дискуссии в Бразилии и Южной Африке: обе страны всё чаще говорят о необходимости выстраивать собственные региональные архитектуры безопасности и экономического сотрудничества, в которых Соединённые Штаты будут не центром, а одним из внешних игроков. Для Бразилии это Южная Атлантика и Латинская Америка, для ЮАР — Садк, Африканский союз и БРИКС. В обоих случаях Америка Трампа выступает мощным ускорителем этого поиска альтернатив.
Наконец, существует ещё одна, менее заметная, но важная линия — отношение к США как к культурной и нормативной силе. В Южной Корее Америка по‑прежнему остаётся источником культурных кодов — от фильмов и сериалов до политических дебатов, которые адаптируются под местный контекст. Но одновременно усиливается рефлексия: публикации о том, как американская поляризация, фейковые новости и кризис доверия к институтам разрушают демократию, используются как предупреждающий пример для самой Кореи, где тоже растёт цифровое разделение и политический радикализм. В Южной Африке культурная критика США часто накладывается на разговор о расизме и медийных двойных стандартах: пример скандала вокруг репортажа CBS о белых южноафриканских «беженцах» в США, в котором американские редакционные решения рассматриваются как попытка не раздражать Трампа, показывает, как американская медиасреда сама попадает в зависимость от агрессивной президентской риторики, что в ЮАР читают через собственный опыт давления на СМИ. (en.wikipedia.org)
Таким образом, если собрать эти фрагменты воедино, складывается многослойный портрет нынешней Америки глазами Бразилии, Южной Кореи и Южной Африки. Для Бразилии США — это и агрессивный торговый партнёр, и политически мотивированный шериф, вмешивающийся в дела союзников, и удобный внешний противник для мобилизации электората. Для Южной Африки — одновременно долгий донор в сфере здравоохранения и новый источник нестабильности из‑за произвольных решений, от сворачивания программ до нарушений суверенитета других стран, и пример общества, которое так и не справилось с расовыми и миграционными вызовами. Для Южной Кореи — по‑прежнему незаменимый союзник и технологический партнёр, но уже не безальтернативный центр мира, а один из полюсов в системе, где приходится всё чаще думать о диверсификации.
Общее в этих перспективах — усталость от односторонности и непредсказуемости Вашингтона, особенно при Трампе, и растущее желание стран «глобального Юга» и средних держав не только реагировать на американскую политику, но и строить собственные региональные и глобальные порядки. Разница — в степени зависимости и стратегического выбора: кто‑то, как Бразилия и ЮАР, открыто говорит о многополярности и суверенитете, иногда заходя в острый конфликт; кто‑то, как Южная Корея, пока предпочитает более мягкий язык, оставляя за собой пространство для манёвра. Но во всех трёх случаях Америка перестаёт быть недосягаемым центром и всё чаще становится одним из, пусть и всё ещё самых громких, голосов в шумном хоре мировой политики.
