Когда в начале 2026 года Вашингтон почти одновременно начал войну с Ираном и объявил о массовом выходе США из десятков международных организаций, для многих стран это стало подтверждением давно обсуждаемого, но не проговариваемого вслух вывода: Америка больше не готова быть гарантом привычного мирового порядка, она хочет ходить по миру сама по себе и по собственным правилам. В Южной Африке, Китае и Японии это считывается по‑разному, но общий нерв один: Вашингтон превращается из системообразующего центра в источник турбулентности, а любая его декларация – от «маленькой войны» до «реформы» ООН – воспринимается как риск, требующий немедленного пересчёта национальных интересов.
Самыми сильными триггерами для зарубежных дискуссий стали три связующих сюжета: война США и союзного Израиля против Ирана и блокада Хормузского пролива; «беспрецедентная» кампания массового выхода США из 66 международных организаций в январе 2026 года; внутренняя политика Трампа – от ужесточения визового режима до новой контртеррористической стратегии – как сигнал будущей траектории американской мощи. Эти темы перекликаются в редакционных колонках южноафриканских, китайских и японских авторов, хотя акценты у каждого свои.
Первый и, пожалуй, главный нерв 2026 года – иранская война и блокада Хормузского пролива. Китайские материалы в партийной и околоофициальной прессе, анализирующие «伊朗战争» 2026 года, почти все строятся вокруг тезиса о структурном упадке американской гегемонии: Пекинские авторы видят в действиях Трампа – от массированных авиаударов по Харк‑острову до угроз «огромной флотилии» у побережья Ирана – не столько демонстрацию силы, сколько отчаянную попытку удержать контроль над энергетическими артериями и навязать миру цену этого контроля. В китайской Википедии и исследовательских обзорах война прямо описывается как эпизод «структурного кризиса гегемона», усугублённого внутренней поляризацией США и падением управляемости.(zh.wikipedia.org)
В то же время китайские деловые медиа пишут предельно прагматично: в материалах портала 每日经济新闻, анализирующих заявления Трампа в апреле и мае, конфликт подаётся прежде всего как фактор колоссального риска для Китая как крупнейшего покупателя иранской нефти и для мировой инфляции. Авторы подчёркивают, что президент США называет войну «небольшим конфликтом» и уверяет, что «всё идёт очень гладко», но рядом приводят оценки аналитиков, предупреждающих о долговременной перегрузке мировой экономики, если Хормуз останется в «полузакрытом» состоянии.(nbd.com.cn) Китайские рынки читают Трампа сквозь курс нефти и юаня: то, что в Вашингтоне описывают как «точечные удары» и «экономическое принуждение», в Пекине воспринимают прежде всего как удар по собственным цепочкам поставок и стратегическому энергобалансу.
Японский дискурс вокруг той же войны ещё более нервный, но и более противоречивый. В аналитических текстах, публикуемых на японских ресурсах, Иранский конфликт рассматривается как очередная демонстрация того, что США готовы в любой момент переиграть исходный сценарий, не считаясь с союзниками. Комментаторы вспоминали февральскую встречу Трампа с премьер‑министром Такаити, когда американский президент, оправдывая неожиданный удар по Ирану без предварительного уведомления Токио и европейцев, сравнил свои действия с японским ударом по Пёрл‑Харбору – «искусством неожиданности», как это пересказывает китайский обзор международной реакции.(zh.wikipedia.org) В японской публицистике это сравнение вызвало почти шок: один из бывших вашингтонских корреспондентов агентства Kyodo в своей колонке о «ветрах Америки» называет подобные шутки «симптомом опасной непредсказуемости», подчёркивая, что для Японии, полностью зависящей от импорта нефти с Ближнего Востока, вопрос Хормуза – не абстракция, а вопрос физической выживаемости экономики.(joi.or.jp)
В то же время японские рыночные аналитики, пишущие обзоры для корпоративной аудитории, пытаются рассуждать холодно: они указывают, что под шумные заявления о скором мире и желании «выйти из иранской войны» администрация Трампа продолжает поставлять в регион войска и усиливать военное присутствие, а это значит, что «военный риск» закладывается в долгосрочные ожидания по инфляции, ставкам Банка Японии и курсу иены. В одном из таких обзоров иранская война описана как фактор, делающий более вероятным дальнейшее ужесточение денежно‑кредитной политики в Токио именно из‑за американских действий.(rbcbluebay.jp) Для японской элиты США по‑прежнему незаменимы как гарант безопасности, но всё чаще звучит мысль: чем более хаотично Вашингтон действует на Ближнем Востоке, тем дороже Японии обходится собственный союз с Америкой в виде рисков для бюджета, долговой нагрузки и энергетики.
Южная Африка на том же фоне смотрит на войну в Иране заметно спокойнее, хотя и не без тревоги. Африканский контекст в анализах, которые цитируются китайскими изданиями при разборе глобальной реакции на войну, строится вокруг двух осей. Первая – опасения роста цен на топливо и продовольствие, которые больнее всего ударят по глобальному Югу. В китайской региональной прессе, описывающей критику Трампа со стороны латиноамериканских и африканских лидеров, в одном ряду с испанским премьером и кубинским МИДом фигурируют высказывания представителей «глобального Юга», обвиняющих США в «одностороннем буллинге», толкающем развивающиеся страны к поиску альтернативных центров силы.(shm.com.cn) Вторая – опасение, что прецедент атаки на Иран подрывает остатки доверия к международному праву и Совбезу ООН, которому Африка исторически апеллирует как к арбитру по вопросам санкций и интервенций.
Если иранская война высветила образ США как безответственного военного гегемона, то «массовый исход» из международных организаций закрепил образ Америки как государства, сознательно разрушающего тот самый многосторонний порядок, который оно само когда‑то создавал. В китайском пространстве это описывают предельно жёстко и без дипломатических обиняков. В разборе, опубликованном в китайской Википедии и перепечатанном рядом аналитических площадок, январское решение Трампа выйти сразу из 66 международных организаций и структур, включая 31 институт системы ООН, называется «самой систематической и радикальной акцией отчуждения от многосторонней системы со времён Второй мировой войны». Администрации приписывают желание «сбросить с себя бремя глобальной ответственности, чтобы строить альтернативный порядок под американским контролем».(zh.wikipedia.org)
На том же сюжете китайские комментаторы выстраивают и более широкую конструкцию: если США больше не готовы работать через регулярные международные институты, значит, мира 1990‑х, где Вашингтон был и мировым полицейским, и главным архитектором правил, больше нет. Эту мысль, например, подчёркивает один из китайских аналитических отчётов о «структурном упадке американской гегемонии», где «退群行动» 2026 года – второй ключевой маркер после иранской войны и внутреннего политического кризиса в США.(blog.leowang.net)
В японской дискуссии «исход из организаций» рассматривается более прагматично и приземлённо. Для Токио, тесно встроенного в систему ООН и привыкшего действовать в связке с США в рамках многосторонних форумов, уход Вашингтона из части институтов – это не столько философский, сколько технический вызов. Японские эксперты в обзорах для бизнеса и политического класса задаются вопросом: если Соединённые Штаты перестают финансировать или игнорируют те или иные структуры, нужно ли Японии пытаться «подставить плечо» и восполнить вакуум, или наоборот – вместе с Америкой выстраивать альтернативные клубы по интересам? В подпорках к этим дебатам всё чаще упоминается и мигрантский, и климатический контекст, где без американских денег и подписи механизмы вроде Глобального пакта о миграции или климатического финансирования оказываются под вопросом.(joi.or.jp)
Южноафриканский взгляд, судя по редким попадающим в поле зрения комментариям, куда более политизирован. На юге Африки сложился давний скепсис в отношении односторонних санкций и «интервенционизма под прикрытием прав человека»; выход США из правозащитных и многосторонних площадок в Претории и других столицах региона видят не как трагедию, а как шанс. В китайской и российской аналитике о глобальном Юге приводят слова кубинского министра иностранных дел Бруно Родригеса, который в январе заявил, что США, выходя из международных механизмов, «выбирают изоляционизм, чтобы продолжать варварские действия в международном порядке».(zh.wikipedia.org) В южноафриканском дискурсе это рифмуется с накопленным недоверием к западным институтам: если Вашингтон сам подрывает универсальные правила, тем проще обосновать переход к региональным форматам – БРИКС, Афросоюз, «южные» финансовые и платёжные системы – где влияние США минимально.
Отдельной линией через все три страны проходит обсуждение внутренней трансформации Америки – от визовой политики до реформы избирательных правил – как части того же «трампистского проекта». Российская и европейская пресса уже писали о временной приостановке выдачи всех типов виз гражданам десятков стран, в том числе Ирана и ряда африканских государств, в январе 2026 года; в русскоязычных онлайн‑сообществах это решение объясняли ссылками на «public charge» и желание администраций ещё жёстче фильтровать нежелательных мигрантов.(reddit.com) Для Южной Африки и шире – для Африки – это вписывается в уже привычный нарратив: США закрываются, ужесточают барьеры, но при этом сохраняют ожидание, что остальные страны будут поддерживать их санкции, войны и институциональные игры.
В Китае тем временем активно обсуждается новый контртеррористический курс Вашингтона. Украинская «Европейская правда» и другие источники отмечали, что в обновлённой стратегии США на 2026 год Иран, наркокартели и радикальные группировки выведены в категорию ключевых угроз, при этом Государственный департамент уже внёс ряд преступных сетей, вроде «Синалоа» и MS‑13, в глобальный террористический список.(pravda.com.ua) Для китайских аналитиков это очередной пример того, как Вашингтон расширяет понятие «терроризма» под нужды собственной внешней политики: от Ирана и Газы до внутренних леворадикалов и латинских банд, что позволяет обосновывать и превентивные удары, и жёсткий пограничный контроль.
Не менее живой темой в зарубежной прессе остаётся trump‑версия американской демократии – в особенности инициатива SAVE America, меняющая правила голосования и акцентирующая проверку гражданства и личности избирателя. В русскоязычном материале Euronews подробно разбирается, как законопроект может стать инструментом предвыборной борьбы 2026 года, перенеся конфликт из избирательных участков в суды и офисы регистрации. Авторы указывают, что, хотя требование предъявлять удостоверение личности широко поддерживается обществом, вопрос о проверке гражданства раскалывает мнение почти пополам.(ru.euronews.com) Для внешних наблюдателей – от европейцев до азиатских союзников – это выглядело как сигнал: США всё глубже погружаются в институциональную войну с самими собой, и любая внешняя политика Трампа будет постоянно пересекаться с потребностью мобилизовать электорат через жёсткие, резонансные шаги.
Именно этим объясняют многие иностранные аналитики тот факт, что иранская война и выход из международных организаций стартовали почти одновременно. В китайском отчёте о «структурном упадке» подчеркивается, что 2025–2026 годы стали пиком политической поляризации в США, резко снизившей способность федеральной власти к связной долгосрочной политике.(blog.leowang.net) Отсюда – и резкие зигзаги: в один день Белый дом обещает завершить войну и вывести войска, в другой – расширяет блокаду и говорит о готовности «взорвать остальную часть» Ирана, если Тегеран не пойдёт на условия Вашингтона.(cnn.co.jp) Для Токио, Пекина и Претории это означает одно: опираться на долгосрочные американские обещания становится опасно, и к каждому новому заявлению администрации нужно относиться как к тактическому маневру во внутренней политике, а не к стратегическому курсу.
На этом фоне особенно показательны голоса, которые редко слышны в самих США, но звучат в зарубежных обзорах. В китайской прессе широко цитировали заявление кубинского министра иностранных дел Родригеса, назвавшего массовый выход США из международных организаций «воплощением изоляционизма», призванного «облегчить продолжение варварских действий» Вашингтона на мировой арене.(zh.wikipedia.org) В японских деловых обзорах к иранской войне подводят и совершенно бытовые выводы: авторы предупреждают, что японским компаниям пора учиться жить в мире, где «американский зонтик» не гарантирует ни дешёвого топлива, ни стабильного курса валют, и где твой главный союзник может в любой момент разрушить международный режим, на котором держатся твои бизнес‑модели.(rbcbluebay.jp)
А в южноафриканских и шире африканских комментариях, которые просачиваются в глобальные медиа через цитаты и репосты, сквозит менее драматичная, но, возможно, более дальновидная оценка: США остаются по‑прежнему могущественны и опасны, но они больше не одиноки. Война в Иране, рост цен, «усталость» американского общества от бесконечных внешних кампаний, внутренние суды и споры вокруг голосования – всё это, по мнению африканских авторов, ускоряет процесс, в котором глобальный Юг перестаёт воспринимать Вашингтон как естественный центр притяжения и всё активнее выстраивает параллельные маршруты – от энергетики до финансов и безопасности.
Именно этот, едва уловимый в официальной риторике, но хорошо различимый в колонках и аналитических записках сдвиг и есть, пожалуй, главное, что сейчас происходит с образом Америки в Южной Африке, Китае и Японии. США Трампа‑2 по‑прежнему обладают военной машиной и долларом, способными за неделю перекроить карту Ближнего Востока или обрушить цену нефти. Но доверие к тому, что эта мощь используется в интересах не только самих Соединённых Штатов, но и международной системы, стремительно тает. Для одних – как для китайских и южноафриканских комментаторов – это повод говорить о «закате гегемона» и строить альтернативные институты. Для других – как для японских аналитиков и чиновников – это, скорее, тяжёлая необходимость учиться жить рядом с непредсказуемым, но по‑прежнему незаменимым союзником. В обоих случаях Америка перестаёт быть самоочевидным «центром мира» и становится одним из крупных, но спорных игроков в куда более фрагментированной и нервной глобальной игре.
