В начале мая 2026 года разговор об Америке в Сеуле, Претории и Анкаре почти всегда сводится к одному: к тому, что Вашингтон снова активно и жёстко перекраивает мир под себя. Но важна не только сама сила США — куда интереснее, как три очень разные страны воспринимают эту силу через собственный опыт и свои уязвимости. Южнокорейские колумнисты смотрят на Трампа через призму войны с Ираном, цен на нефть и курсов чипмейкеров; южноафриканские аналитики оценивают его через войну с наркокартелями и похищение Мадуро, накладывая всё это на историю империализма и собственный кризис доверия к власти; турецкие комментаторы видят в новом «Америка прежде всего» смесь Монро-доктрины, энергетической геополитики и всегда болезненного вопроса: где граница между «демократией» и неоколониальным вмешательством.
Первый крупный узел, вокруг которого сходятся все три страны, — американо-иранская война и её долгий хвост. Южнокорейская пресса описывает конфликт предельно прагматично: как риск и одновременно шанс для экономики. Газеты и телеканалы пишут о «60 днях войны без решения», о том, что Дональд Трамп распорядился готовиться к затяжной морской блокаде Ирана и что кризис может превратиться в новую форму «холодной войны» в Персидском заливе. В аналитике вроде материала «Ми‑Иран война 60 дней… Трамп даёт указание на долгосрочную блокаду, растут опасения “холодной” развязки» южнокорейские эксперты прямо говорят, что затяжное противостояние грозит мировой экономике «конфликтом без победителя» и ставит под удар страны-импортёры энергоресурсов, к которым относится и Корея. (hani.co.kr)
Но в тех же изданиях параллельным слоем идёт другая линия: финансовый мир уже «переварил» войну и начал играть на том, что она когда‑то закончится. Южнокорейские деловые медиа внимательно разбирают заявления американского министра финансов, который уверяет, что после окончания конфликта нефть «обрушится ниже уровней начала года» и что уже сейчас фьючерсные цены через три, шесть и девять месяцев закладывают удешевление. (asiae.co.kr) Для Сеула это означает не столько геополитическую драму, сколько вопрос: как война и американская «экономическая ярость» против Тегерана отразятся на инфляции, курсе вона и перспективах экспорта электроники. Колумнисты связывают рекордное ралли KOSPI с тем, что «самое худшее в войне уже пройдено», именно поэтому местные инвесторы возвращаются в американские акции, особенно в AI‑сектор, и одновременно усиливают ставки на рост корейских полупроводниковых гигантов, чья судьба тесно переплетена с Уолл‑стрит. (mt.co.kr)
Южноафриканский разговор о той же войне звучит совсем иначе. В недавнем аналитическом материале парламентской бюджетной службы США показаны не как опора международного порядка, а как фактор «углубления кризиса доверия» — в документе прямо говорится, что действия правительства США, включая массовый сбор данных и манипулирование общественным мнением, подтачивают легитимность демократических систем. (parliament.gov.za) На этом фоне любая новая военная кампания, будь то против Ирана или под флагом борьбы с наркотиками, воспринимается не как защита «международного права», а как продолжение логики исключительности. Южноафриканские аналитики напоминают, что Африканский союз в феврале открыто осудил похищение президента Венесуэлы Николаса Мадуро американскими силами, подчеркнув, что хартия ООН «не разрешает внешнюю военную интервенцию во внутренние дела суверенного государства». (en.wikipedia.org) Для общества, у которого ещё свежи воспоминания о борьбе с апартеидом и поддержке антиколониальных движений, язык «точечных ударов» и «режим-чейнджа» в латиноамериканской и ближневосточной политике США резонирует с гораздо более длинной историей.
Турецкая оптика на американо-иранскую войну одновременно эмоциональна и рациональна. В турецкой прессе и экспертной среде широко цитируются оценки американского института Quincy, который считает, что ограниченные наземные операции США на иранских островах «не изменят баланса войны» и что Иран уже продемонстрировал способность выдерживать массированные бомбардировки, не идя на ядерные уступки. (asiae.co.kr) Турецкие комментаторы используют этот аргумент, чтобы критиковать иллюзию «мгновенной победы» силой: они вспоминают Ирак и Афганистан, где смена режима не принесла стабильности, и предупреждают, что ещё один силовой эксперимент Америки в мусульманском регионе может лишь усилить антагонизм. В то же время в турецких политических ток‑шоу звучит и вовсе уличный язык: на популярных форумах и в соцсетях можно встретить фразы вроде «Америка в этом конфликте не соблюдает никаких гуманитарных рамок… они кого хотят, где хотят убивают, а потом говорят о правах человека» — гнев, который адресован одновременно Вашингтону и собственным элитам, обвиняемым в двойных стандартах. (reddit.com)
Второй крупный узел, который связывает три страны, — операция США против Венесуэлы и захват Николаса Мадуро. В Турции это, пожалуй, один из самых обсуждаемых внешнеполитических сюжетов последнего полугодия. Уже в январе известный аналитик Мурат Еткин в своей колонке «Maduro operasyonu: Trump’ın güç gösterisi ve küresel etkileri» писал, что публичная доставка Мадуро под камеры DEA — это не столько «борьба с наркотиками и восстановление демократии», сколько демонстративное возвращение к логике Монро-доктрины: Америка показывает, что Западное полушарие остаётся её «двором», где недопустимо усиление Китая или других внешних игроков. Он напоминает, что ранее похожие операции в Ираке и Афганистане доказали: захват лидера сам по себе не создаёт успешное послевоенное устройство, а максимум открывает длинный период нестабильности. (yetkinreport.com)
Другие турецкие издания ещё жёстче связывают «операцию Мадуро» с энергетикой и соперничеством с Китаем. В материале «ABD’nin Venezuela hamlesi: Petrol ve Çin rekabeti» прямо говорится, что за официальной риторикой о наркотиках и демократии скрывается куда более прагматичный расчёт: вернуть на западные рынки огромные запасы венесуэльской нефти, ослабить усиливающееся финансовое влияние Китая в Латинской Америке и таким образом укрепить устойчивость американской экономики, испытывающей давление из‑за внутренних социальных расходов и миграции. (gzt.com) Турецкие обозреватели проводят историческую линию от оригинальной формулы Монро до сегодняшнего дня и говорят о «неоимперской эпохе», в которой крупные державы снова «перерисовывают границы в соответствии со своими потребностями, а не международным правом».
Южная Африка, как уже говорилось, смотрит на ту же операцию через призму международного права и собственной памяти о вмешательствах великих держав. На уровне официальных документов позиция сформулирована предельно сухо: в резолюциях и заявлениях подчёркивается, что похищение действующего лидера и серия ударов в рамках операции Southern Spear противоречат Уставу ООН и лишь «усиливают нестабильность». (en.wikipedia.org) Но в южноафриканской экспертной среде эта позиция раскладывается гораздо шире. Аналитики парламентской бюджетной службы, рассказывая парламенту об общем состоянии мировой экономики, описывают венесуэльскую кампанию и связанную с ней войну с наркокартелями как пример «военного ответа на структурные социальные проблемы», который дорого стоит и мало что решает; при этом они увязывают возрастающие военные расходы США с ужесточением глобальных финансовых условий, что моментально отражается на долговом бремени стран глобального Юга, включая саму Южную Африку. (parliament.gov.za)
Есть и ещё одно чувствительное измерение: миграционное. В западных медиа широко обсуждалась политика администрации Трампа, которая с 2025 года начала принимать почти исключительно белых южноафриканцев по программе беженцев. Это вызвало в самой Южной Африке многослойную дискуссию: с одной стороны, белые фермеры и их сторонники в правом лагере видят в США убежище от преступности и якобы «обратного расизма»; с другой, многие в левом и центристском спектре считают, что Вашингтон использует драматизацию южноафриканской реальности для внутренней политической повестки и встраивает её в нарратив «западной цивилизации под осадой». (en.wikipedia.org) В южноафриканских комментариях к этой теме часто звучит мысль: Америка выбирает, чьи страдания считать заслуживающими убежища, а чьи нет, демонстрируя двойные стандарты в отношении мигрантов из Африки и Латинской Америки.
Для Южной Кореи вся венесуэльская история заметно более отдалённа, но и здесь она прочитывается через экономику. Финансовые колумнисты в Сеуле рассматривают захват Мадуро и рост напряжённости в Латинской Америке главным образом как фактор волатильности сырьевых рынков и глобальных потоков капитала. Турецкие материалы о том, что «победа над Мадуро» усилила бегство в «тихие гавани» — золото и доллар — активно цитируются и в корейской деловой прессе как часть общей картины: чем агрессивнее ведут себя США, тем выше премия за риск на emerging markets, в которые входит и Корея, а значит, тем осторожнее должна быть корейская монетарная политика. (paratic.com)
Третий крупный мотив, который объединяет три страны, — восприятие самого Дональда Трампа и «новой версии» доктрины America First. В Турции один из свежих авторских текстов прямо начинает с фразы о том, что после победы Трампа на выборах 2024 года мир наблюдает «куда более жёсткую и бескомпромиссную версию доктрины “Сначала Америка”». Автор описывает, как Трамп трактует союзников по НАТО скорее как «клиентов», пользующихся защитой США, но не желающих за неё платить, и как такая логика подталкивает Европу к поиску автономии в виде идей о собственной армии и стратегической самостоятельности. (haberanaliz.net) Турецкие эксперты подчёркивают, что эта же логика пронизывает и отношения Вашингтона с Анкарой: от споров о закупках вооружений до конкуренции на Южном Кавказе и в Восточном Средиземноморье.
Южная Корея смотрит на Трампа менее идеологически, но не менее внимательно. В корейских экономических и политических обзорах фигура президента США появляется в контексте сразу нескольких нервных точек: угроз союзникам увеличить оборонные расходы, давления на Китай из‑за «иранской нефти» и, конечно, назначения нового главы ФРС с нетрадиционными взглядами. В российских и турецких финансовых сообществах уже активно обсуждают кандидата Кевина Уорша как фигуру, которая может привести к новой волне денежного смягчения ради долгосрочных инвестиций в ИИ и космические технологии; подобные дискуссии внимательно отслеживают и в Сеуле, поскольку любая смена курса ФРС означает перераспределение глобальной ликвидности и новый раунд испытаний для валют и фондовых рынков Азии. (reddit.com) На этом фоне корейские обозреватели отмечают, что для Сеула Трамп — одновременно риск (торговые конфликты, давление по военным расходам) и драйвер (подъём американской технологической гонки, которая подхлёстывает спрос на корейские чипы).
Южноафриканский дискурс о Трампе по‑прежнему завязан на теме демократического упадка и неравномерной морали. В уже упомянутом аналитическом докладе для парламента подчёркивается, что действия администрации США, от массовой цифровой слежки до односторонних военных операций в Латинской Америке, усиливают ощущение, что международные нормы пишутся сильными под себя. (parliament.gov.za) Это особенно чувствительно для Южной Африки, которая ещё недавно сама была объектом международных санкций и сейчас претендует на роль голоса глобального Юга. Поэтому в южноафриканских комментариях к американской политике часто звучит: «мы видим в США не только демократию, но и империю», и это определяет их осторожность в отношениях с Вашингтоном — от голосований в ООН до участия в операциях по безопасности.
Наконец, есть тема, которая особенно ярко звучит в Турции, но косвенно затрагивает и две другие страны: это сочетание страха и восхищения перед американской мощью. В турецкой публичной сфере рядом существуют два почти противоположных нарратива. Один, чаще встречающийся в более прозападной и бизнес‑ориентированной среде, признаёт, что вмешательство США, каким бы жёстким оно ни было, иногда создаёт «окно возможностей» — будь то для смены дискредитированных режимов или для перезапуска энергетических проектов. Так, часть турецких экспертов вполне открыто говорит, что уход Мадуро, каким бы незаконным ни был способ, освобождает пространство для новых энергетических сделок, в которых могут участвовать и турецкие компании. (gzt.com)
Другой нарратив, свойственный более националистическим и левоориентированным кругам, видит в каждом таком шаге США лишь очередное звено длинной цепи унижений и угроз. Не случайно на турецких форумах так легко набирают популярность фантазии о войне Турции с Израилем и США, о «картах будущего», где якобы часть турецкой территории отдана соседям; участники обсуждений, даже признавая абсурдность конспирологий, воспринимают их как симптом эпохи «постправды», в которой страх перед американской силой живёт собственной жизнью, независимо от реальной военной обстановки. (reddit.com)
Общий вывод из всех этих разнородных голосов таков: Соединённые Штаты остаются главным источником внешнеполитической гравитации для Южной Кореи, Южной Африки и Турции, но каждая из этих стран «переводит» Америку на свой язык. Для Сеула Вашингтон — это одновременно военный зонтик и главный фактор цен на нефть, ставки ФРС и котировки полупроводников; корейская пресса смотрит на Трампа через призму циклов фондового рынка и энергобаланса. Для Претории США — это пример демократии, которая сама стала заложником собственной силы, и империи, чьи односторонние кампании от Венесуэлы до Ирана подрывают международное право и усложняют жизнь странам глобального Юга. Для Анкары Америка — это и неизбежный партнёр, и вечный конкурент, одновременно рынок, источник технологий и символ унизительных вмешательств.
То, что объединяет все эти оптики, — растущее недоверие к американским моральным аргументам и всё более холодный, инструментальный взгляд на США как на источник рисков и возможностей. Война с Ираном, операция против Венесуэлы, новая версия America First и спорные программы миграции: каждая из этих тем по‑своему вскрывает старые раны и новые страхи. И пока Вашингтон продолжает строить политику на силе и исключительности, именно такие локальные прочтения — корейские, южноафриканские, турецкие — будут определять, как мир отвечает на американские шаги: не лозунгами о «свободном мире», а скрупулёзным подсчётом издержек и выгод.
