Дискуссии о роли США в мире снова вышли на первый план – но если смотреть не из Вашингтона, а из Эр‑Рияда, Нью‑Дели или Канберры, картина оказывается совсем не такой, как в самих Соединённых Штатах. Обострение войны США и Израиля против Ирана, неопределённый исход переговоров, встреча Дональда Трампа с Си Цзиньпином в Пекине, давление Вашингтона по линиям безопасности, ИИ и полупроводников – всё это сплетается в разных странах в свой собственный рассказ о том, чем Америка сегодня является для мира: угрозой, гарантом, партнёром или источником нестабильности.
Саудовские и более broadly арабские медиа смотрят на текущий кризис через призму войны с Ираном и безопасности энергорынков. Индийские – через противоречивое сочетание стратегического партнёрства с США и американской критики внутренней политики Дели. В Австралии фокус смещён в сторону долгосрочной оборонной стратегии, китайского фактора и зависимости от США в сфере технологий и безопасности. При этом темы часто пересекаются: Иран, Китай, технологии, а за всем этим – вопрос, насколько Вашингтон вообще ещё способен вести аккуратную, предсказуемую внешнюю политику.
Главная «сквозная» ось обсуждений – это новая ступень американско‑иранской войны, начавшейся в феврале 2026 года при активном участии Израиля. В арабской прессе её разбирают почти как внутреннюю региональную драму, где США играют роль внешнего, но определяющего актёра. Саудийская «Окааз» в свежем материале описывает ситуацию как момент, когда «переговоры США и Ирана вошли в решающую стадию» и одновременно подчёркивает, что Дональд Трамп сохраняет на столе сценарий «масштабного удара», несмотря на объявленную отсрочку уже практически готовой атаки. Газета подробно пересказывает условия, которые выдвигает Вашингтон, включая письменные гарантии отказа Тегерана от ядерного оружия, и встречные требования Ирана – признание его права на обогащение урана, снятие санкций, вывод американских войск из региона и компенсации за ущерб от войны. Такая детализация переговорных позиций показывает, что для саудийской аудитории важен не столько идеологический аспект, сколько практическая архитектура региональной безопасности, где любое американское решение мгновенно отзывается на границах королевства и в ценах на нефть. Именно поэтому, анализируя отсроченный удар, авторы «Окааз» подчёркивают двойственность Трампа: он говорит о готовности к договорённости, но демонстративно не убирает военную опцию со стола, тем самым оставляя регион в подвешенном состоянии.
Похожий мотив неопределённости и усталости от американско‑иранского противостояния звучит и в более идеологически окрашенных арабских комментариях. Иорданское издание «Аль‑Баляд» в своей оценке «войны Трампа» называет американские действия «тактическим успехом» без стратегического результата и подводит читателя к выводу, что главной и неизменной приоритетной связкой для Вашингтона остаётся союз с Израилем – вплоть до формулировки о том, что «американская Америка» в регионе действует через «колонию»‑посредника. Этот ракурс принципиально отличается от риторики в США, где союз с Израилем подаётся как естественное следствие общих ценностей: для авторов в Аммане это инструмент, позволяющий Америке проецировать силу на Ближнем Востоке, часто в ущерб арабским интересам. Вывод редакции, обращённый уже не только к саудийской или иорданской аудитории, но и шире к арабскому миру, заключается в том, что опора на США как на гарант безопасности приносит региону «вред вместо защиты» и что арабские государства обладают достаточными ресурсами – географией, нефтью и газом, капиталом и рынками – чтобы выстраивать собственную коллективную систему безопасности и альянсов, вместо того чтобы бесконечно встраиваться в американские схемы.
Египетские комментаторы, обсуждая ту же войну, добавляют ещё один штрих: страх перед тем, что уступки США Ирану ради выхода из конфликта подорвут остатки американской гегемонии. В одной из колонок на египетском портале автор проводит прямую параллель между нынешним кризисом и Суэцкой войной 1956 года, после которой влияние Британии и Франции окончательно пошло на убыль. Логика здесь проста: если Вашингтон будет вынужден «проглотить» иранские условия, сохранив при этом военную мощь Тегерана, то для многих региональных столиц это станет сигналом к тому, что «империя США» исторически исчерпывает себя, как когда‑то колониальные державы. Но при этом признаётся и другая опасность: Иран, «слишком твёрдый, чтобы его сломать, и слишком опасный, чтобы его оставлять без сдержек», может использовать сохранённую мощь для дальнейшей региональной экспансии. Таким образом, американская военная линия в отношении Тегерана критикуется с двух сторон одновременно: за то, что она разрушительна и для региона, и для авторитета США, и за то, что её возможное сворачивание способно привести к новой волне нестабильности.
Саудийские комментаторы здесь занимают более прагматичную и менее идеологизированную позицию, чем их коллеги в Аммане или Каире. Для них главный вопрос – не моральная оценка американской политики, а то, приведут ли нынешние переговоры Вашингтона и Тегерана к устойчивому балансу, который снизит риск ударов по инфраструктуре в Персидском заливе и скачков цен на энергоносители. Своеобразный «скептический прагматизм» саудийских текстов контрастирует с более жёсткими выводами издания «Аль‑Баляд», где под влиянием палестинского вопроса и критики израильской операции в Ливане звучит тезис о том, что «само присутствие США в нашем регионе приносит арабскому миру вред, а не защиту» и что ответом на это должны стать арабская консолидация и самостоятельные многосторонние союзы.
В Индии же американские действия на Ближнем Востоке почти не обсуждаются в мейнстриме: там повестка США идёт по двум другим рельсам – партнёрство и давление. С одной стороны, свежие материалы об американо‑индийском саммите в Вашингтоне подчёркивают, что отношения двух стран находятся на «точке перегиба» или «переломном моменте», когда одновременно сохраняется двухпартийный консенсус в США по поводу углубления оборонного и технологического сотрудничества и звучат тревоги о нарастающих трениях. Индийские дипломаты на таких площадках говорят в первую очередь не о ценностях, а о возможностях: посол Индии в США подчёркивает роль индийской диаспоры как «фундаментальной опоры» партнёрства, а парламентарии и эксперты говорят о ключевых направлениях – от оборонной индустрии до цепочек поставок технологий.
С другой стороны, в соседних странах и части индийских англоязычных дискуссий заметно, насколько болезненно воспринимается критика внутренней политики Индии из Вашингтона. Недавний отчёт американской комиссии по международной религиозной свободе, вновь рекомендовавшей Госдепу отнести Индию к «странам, вызывающим особую озабоченность» из‑за «систематических и грубых нарушений свободы вероисповедания», вызвал оживлённые споры в пакистанской и индийской прессе. Пакистанская «Business Recorder» увидела в этом сигнал того, «насколько далеко крупнейшая демократия мира отошла от своих декларируемых светских идеалов» и обратила внимание на «капитуляцию ключевых институтов, включая судебную систему». Для индийской аудитории подобные отчёты становятся напоминанием о «тёмной стороне» партнёрства с США: те же самые американские структуры, которые называют Индию оплотом демократии в Азии и ключевым противовесом Китаю, в следующем абзаце могут жёстко критиковать её по вопросам прав религиозных меньшинств.
Эта двойственность проявилась и на недавнем саммите India AI Impact в Нью‑Дели, где Индия позиционировала себя как восходящую «ИИ‑державу» глобального Юга. По сообщениям индийских и международных изданий, премьер‑министр Нарендра Моди использовал площадку, чтобы заявить о глобальных амбициях страны, тогда как американская делегация, по оценке ряда аналитиков, приехала в столицу с повесткой, ориентированной скорее на «доминирование», чем на сотрудничество, представляя развитие ИИ как ещё один фронт геополитической гонки с Китаем. Такое восприятие усиливает в индийском дискурсе старый вопрос: будет ли США относиться к Индии как к равноправному стратегическому партнёру или же видеть в ней лишь инструмент в более широкой конфронтации с Пекином.
Австралийская картина заметно отличается и по тону, и по горизонту планирования. Там обсуждение США встроено в куда более широкую дискуссию о том, к чему вообще готовится страна в ближайшие десятилетия. Опубликованная в апреле 2026 года Национальная оборонная стратегия Австралии задаёт амбициозную цель поднять военные расходы до трёх процентов ВВП к 2033 году, расставляя акценты на дальнобойных ударах, противоракетной обороне и беспилотных системах. В документе Вашингтон не всегда фигурирует напрямую, но присутствует как подразумеваемый центр сетки союзов – от AUKUS и двусторонних соглашений до активно обсуждаемой инициативы по «Паксу Силика», то есть выстраиванию нового режима безопасности вокруг глобальной полупроводниковой индустрии.
Один из аналитических центров в Вашингтоне, описывая Pax Silica Declaration, прямо отмечает, что эта инициатива, формализованная в январе 2026 года, объединяет США, Великобританию, Австралию, Японию, Индию, страны Залива и ряд европейских государств в сеть, где безопасность цепочек поставок чипов объявляется компонентом геополитической борьбы за лидерство в ИИ. Для австралийских экспертов это двоякая история. С одной стороны, участие Канберры в такого рода архитектуре воспринимается как способ повысить стратегический вес страны и укрепить её технологический суверенитет в критически важных областях. С другой – критики указывают, что подобная «чиповая блоковая дисциплина» ещё сильнее привязывает Австралию к американской внешней политике в Азиатско‑Тихоокеанском регионе, оставляя всё меньше пространства для самостоятельного маневра, особенно в отношениях с Китаем, который остаётся важнейшим торговым партнёром.
В комментариях к новой оборонной стратегии и связанным с ней программам австралийские обозреватели часто отсылают к тому, что Вашингтон сам переживает период турбулентности в отношениях с союзниками, что подрывает его переговорные позиции перед Пекином. Британский аналитический центр Chatham House, разбирая результаты встречи Дональда Трампа с Си Цзиньпином в Пекине, прямо пишет о том, что жёсткое обращение Трампа с традиционными союзниками ослабило его позиции на переговорах и позволило Китаю пользоваться большей экономической связностью с партнёрами США и уменьшением многосторонних структур, призванных сдерживать Пекин. В этом контексте австралийская дискуссия балансирует между признанием того, что без США её собственная стратегия «сдерживания посредством отказа» вряд ли реализуема, и растущим беспокойством из‑за того, что именно американская внутренняя политика и резкие зигзаги Белого дома могут превратить региональную безопасность в заложника внутриполитической борьбы в США.
Общий для всех трёх стран мотив – ощущение, что США всё чаще ведут политику «давления и максимальных рычагов», не всегда имея в виду ясную и реалистичную конечную цель. Египетский эксперт по международным отношениям Исмаил Турки в интервью каирскому изданию метко описывает американский подход как «переговоры под давлением»: Вашингтон, особенно при Трампе, совмещает экономические санкции, военную эскалацию и дипломатические сигналы, но противоположная сторона – будь то Иран или Китай – сама обладает серьёзными рычагами, включая контроль над жизненно важными морскими коридорами или роль в глобальных цепочках поставок. В результате стратегия «максимального давления» не приводит к окончательному решению, но затягивает конфликт, множит непредсказуемость и создаёт для союзников США пояса риска, которые им приходится управлять самостоятельно.
В Индии аналогичный мотив преломляется через повестку прав человека и демократии. Там часть комментаторов указывает на то, что американские заявления о религиозной свободе и правах меньшинств, адресованные Нью‑Дели, звучат особенно резко на фоне готовности Вашингтона закрывать глаза на подобные вопросы при работе с авторитарными союзниками на Ближнем Востоке или в Юго‑Восточной Азии. Pakistan‑based «Business Recorder», комментируя доклад американской комиссии по религиозной свободе в отношении Индии, использует его как аргумент против претензий Дели на роль «образцовой демократии» и как пример того, что США могут в любой момент превратить ценностную повестку в рычаг давления на партнёра. Для индийской аудитории подобные тексты, хотя и исходят из соперничающей страны, дополнительно поднимают вопрос: насколько совместимы долгосрочные национальные проекты Индии и её стремление к роли «ведущей державы глобального Юга» с глубокой интеграцией в американскую стратегию сдерживания Китая и контроля над ИИ‑технологиями.
Австралийцы, в свою очередь, обсуждая американский курс в Азии, часто смотрят не только на Китай, но и на Тайвань и на растущую взаимозависимость США и Тайваня в сфере производства чипов. Вашингтонские аналитические центры в своих оценках опасности военного конфликта вокруг Тайваня отмечают, что Соединённые Штаты «не в полной мере готовы к затяжной войне», указывая на нехватку целого ряда ключевых систем – от беспилотных подводных аппаратов до дальнобойных ракет и современных средств ПВО. В австралийской дискуссии это воспринимается как дополнительный аргумент в пользу ускоренного наращивания собственных возможностей: если даже США признают дефицит ресурсов и перегруженность обязательствами, союзникам нельзя рассчитывать только на американскую «зонтик‑безопасность». Но параллельно идёт и обратный разговор: участие в сетях AUKUS, Pax Silica и региональных оборонных инициативах означает, что в случае кризиса в Тайваньском проливе Австралия окажется втянутой в конфликт, масштабы которого заранее трудно оценить.
На этом фоне особенно интересно выглядят отличия в том, как в разных странах говорят о будущем американского лидерства. В арабской прессе нередко звучит идея, что нынешняя конфронтация с Ираном и поддержка Израиля ускоряют «исторический закат» американской гегемонии и открывают окно возможностей для формирования более автономной региональной архитектуры с опорой на арабские ресурсы и новые форматы сотрудничества – от Организации исламского сотрудничества до усиления роли ОПЕК+ в глобальной политике. Индийские же комментаторы, особенно те, кто ориентирован на экономику и технологии, пока склонны рассматривать США как незаменимого партнёра и источник капитала, доступа к рынкам и научно‑технического обмена, но всё чаще ставят вопрос о том, как не превратиться в младшего партнёра в отношениях, где повестка безопасности и технологий пишется в Вашингтоне. В Австралии тон более сдержанный: там по‑прежнему видят в США основного гаранта регионального баланса, но одновременно всерьёз обсуждают сценарии, при которых страна должна будет действовать более автономно, если внутренние потрясения в Америке или затяжной конфликт с Китаем ослабят её реальную способность выполнять союзнические обязательства.
Если свести эти разнородные голоса вместе, получается довольно трезвый и местами жёсткий взгляд на Соединённые Штаты – такой, который редко слышен в самих США. Для ближневосточных авторов Америка всё чаще выступает в роли внешнего игрока, чьи интервенции и войны создают больше нестабильности, чем защиты, и чья верность союзникам определяется не общими ценностями, а логикой обслуживания израильских интересов и контроля над энергетическими потоками. Для Индии США – и стратегический якорь, и источник потенциального вмешательства во внутреннюю политику, и партнёр по ИИ и технологиям, который ещё не решил, готов ли он действительно делиться властью. Для Австралии Вашингтон остаётся необходимым, но уже не достаточным элементом безопасности: Канберра смотрит в будущее, в котором ей придётся одновременно усиливать оборону, вписываться в американские технологические и военные блоки и при этом искать способы минимизировать зависимость от политических колебаний в США.
Именно в этой мозаике перспектив и проявляется главная особенность нынешнего момента: США по‑прежнему остаются центральной опорой международной системы, но всё больше стран – от Эр‑Рияда до Нью‑Дели и Канберры – обсуждают Вашингтон не как несомненный «центр мира», а как сложного, противоречивого и не всегда надёжного партнёра, вокруг которого нужно строить собственные подстраховки и альтернативы.
