В начале мая 2026‑го в заголовках ведущих мировых изданий США почти всегда фигурируют не как предсказуемый «якорь» мировой системы, а как главный генератор турбулентности. Для Германии, Южной Кореи и Китая Вашингтон одновременно остается необходимым партнером и главным источником стратегической неопределенности. В Берлине спорят, как жить с союзником, который выводит войска и угрожает НАТО; в Сеуле тревожно следят за тем, как ресурсы США утекают в войну с Ираном и на другие фронты; в Пекине готовятся к визиту Дональда Трампа и обсуждают, как воспользоваться его конфликтами с союзниками и «отделением» от многосторонних институтов.
Общий фон один: война США с Ираном, односторонний выход из десятков международных организаций, давление на союзников с требованием платить больше за безопасность, торговый национализм в адрес Китая и угроза сокращения американского военного присутствия в Европе и Азии. Но конкретные реакции в Берлине, Сеуле и Пекине сильно различаются — не только по тону, но и по тому, что каждая из столиц пытается «выжать» из американского поворота внутрь себя.
Самая острая и эмоциональная дискуссия разворачивается вокруг войны США с Ираном. В Германии эту кампанию воспринимают как стратегический и моральный слом. Президент Франк‑Вальтер Штайнмайер в беспрецедентно жестком выступлении назвал войну «катастрофической ошибкой» и нарушением международного права, прямо предупредив, что возврата к довоенному формату трансатлантических отношений уже не будет. По его словам, Германия должна применить уроки «болезненного освобождения» от зависимости от российской энергии к новой уязвимости — зависимости от США в сфере обороны и высоких технологий. Он фактически призвал переосмыслить структуру западного мира: если раньше Берлин считал, что цена за американский «ядерный зонтик» — следование за Вашингтоном в ключевых кризисах, то теперь подчеркивается необходимость автономии, даже если это значит открытую критику Белого дома. (whtc.com)
Параллельно в немецких медиа и аналитических центрах идет дискуссия: как ответить на одновременное обострение с Россией и Ираном при эрозии американских гарантий. На страницах Chatham House указывают, что немецкая «Zeitenwende» — переоснащение бундесвера, закупка F‑35 и рост оборонного бюджета — теперь должна пониматься не как дополнение к американскому лидерству, а как подготовка к миру, где США могут уйти из Европы. (chathamhouse.org)
Южнокорейская реакция на иранскую кампанию более сдержанна, но тревоги не меньше — просто они переадресованы на вопрос: «А хватит ли США ресурсов на нас?». Корейские аналитики, которых цитируют региональные китайско‑язычные и англоязычные обзоры, подчеркивают, что переброска американских сил и средств на Ближний Восток, а также политический и финансовый износ из‑за конфликта с Ираном объективно сокращают способность Вашингтона быстро реагировать на кризис на Корейском полуострове или в Тайваньском проливе. В одном из аналитических обзоров, посвященных предстоящей встрече Трампа и Си Цзиньпина, исследователи из вашингтонского Центра стратегических и международных исследований (CSIS), на которых активно ссылаются корейские и китайские медиа, прямо пишут: иранская война «рассеивает внимание» США и усиливает сомнения союзников, смогут ли американцы одновременно вести несколько крупных кризисов. (chineseradioseattle.com)
В Китае эту же войну рассматривают не только как угрозу региональной стабильности, но и как изъян американской стратегии, который можно использовать. Официальные газеты, такие как «Жэньминь жибао», концентрируются на международном осуждении американских военных действий против Венесуэлы и Ирана, подчеркивая, что США действуют в обход Совбеза ООН, «размывая основы международного права» и заставляя другие страны думать о собственной безопасности вне американских архитектур. В одной из заметок китайского МИДа война описывается как «типичный пример силовой политики и произвольного применения силы», против которого «международное сообщество решительно выступает». (paper.people.com.cn)
Если война с Ираном воспринимается как пик односторонности, то январское решение Вашингтона о массовом выходе из 66 международных организаций стало для многих в Берлине, Сеуле и Пекине символом новой эры американского изоляционизма. В китайском дискурсе это действие представлено как «масштабная акция по разрушению многосторонней системы», в которой США больше не видят преимуществ, а остальные вынуждены затыкать образовавшиеся дыры. Один из аналитиков в шанхайском центре Фуданьского университета, разбирая повестку 2026 года американской торговой политики, заметил, что нынешняя администрация рассматривает торговлю и участие в институтах не как площадку взаимной выгоды, а как инструмент давления и сделок, «экономический национализм, возведенный в ранг официальной доктрины». (zh.wikipedia.org)
В Германии массовый «декуплинг» США от международных институтов воспринимается как удар по привычной архитектуре послевоенного порядка, в которой ФРГ много десятилетий комфортно жила. Немецкие СМИ и эксперты подчеркивают, что Брюсселю и Берлину теперь приходится выступать главными защитниками ВТО, ВОЗ, ЮНЕСКО и других площадок — тех самых, откуда Америка стремительно уходит. На Мюнхенской конференции по безопасности канцлер Фридрих Мерц говорил, что послевоенный порядок «разрушается на наших глазах» и что Европе и США нужно «возродить и отремонтировать» трансатлантические связи, но при этом признавал: эпоха, когда европейцы автоматически шли за США, закончилась. (irishtimes.com)
Южнокорейский взгляд здесь более прагматичен. Сеулу жизненно важно, чтобы США оставались встроены в многосторонние режимы не столько ради абстрактного «мирового порядка», сколько ради конкретных механизмов: санкционных комитетов по КНДР, координационных площадок по ракетной и ядерной проблематике, формате сотрудничества по цепочкам поставок полупроводников. Поэтому в корейской прессе и среди экспертов особое внимание уделяется не громким жестам Вашингтона по выходу из глобальных структур, а тому, оставляет ли США эффективные рабочие форматы в Азии — Quad, партнерства по критическим технологиям, альянс с Японией и Южной Кореей. Опасения связаны с тем, что американская «усталость» от многосторонности в ООН и других глобальных площадках со временем может перекинуться и на региональные.
Для Европы и Корейского полуострова, где американское военное присутствие стало обыденностью еще в XX веке, самая болезненная тема — сокращение и возможный вывод войск США. Немецкая пресса последнюю неделю подробно цитирует планы администрации Трампа по выводу значительной части контингента из Германии. Министр обороны Борис Писториус в одном из интервью признал, что присутствие американских солдат «в интересах и Европы, и самих Соединенных Штатов», но добавил: было предсказуемо, что США начнут уменьшать свое военное присутствие в Европе. Такие слова в Берлине интерпретируют как подготовку общественного мнения к новой реальности — Евросоюз должен быть готов сам отвечать за свою оборону, а не только «доплачивать» Вашингтону за его зонтик. (theguardian.com)
В Южной Корее разговоры о возможной корректировке американской военной роли принимаются еще болезненнее. В аналитических колонках, посвященных предстоящему визиту Трампа в Китай, южнокорейские эксперты обращают внимание на тревожный сценарий: Белый дом может пойти на экономические сделки с Пекином в обмен на «гибкость» по вопросам безопасности, включая поставки оружия Тайваню и формулировки американской политики в отношении Тайваньского пролива. Корейские комментаторы в азиатских СМИ напоминают, что все региональные союзники — от Японии до Австралии — публично восхваляют роль США, но в частных беседах все чаще задаются вопросом, не станут ли их интересы разменной монетой в большой сделке Вашингтон–Пекин. (chineseradioseattle.com)
Здесь просматривается важное различие с Германией. В Берлине вывод войск трактуют как стимул к стратегической автономии. В Сеуле — как экзистенциальный риск, поскольку без американского военного щита баланс сил с Северной Кореей резко меняется. Поэтому если в Европе сегодня активно обсуждают «европейскую армию» и усиление роли НАТО без США, то в Корее ключевой вопрос звучит так: «Как сделать так, чтобы США не ушли, даже если они поссорятся со всеми остальными?».
На этом фоне в Китае в центр внимания выходит другая линия американской стратегии — торгово‑экономическое давление и новая Национальная оборонная стратегия США 2026 года. В докладе исследовательской службы Европарламента отмечается, что документ выстраивает четыре линии усилий: защита американской территории, сдерживание Китая в Индо‑Тихоокеанском регионе, увеличение «бремени» союзников и «суперзарядка» оборонно‑промышленной базы США. (europarl.europa.eu)
В Китае это воспринимается как официальное закрепление того, что США видят Пекин главным долгосрочным соперником и намерены использовать экономику и военные союзы в качестве инструментов давления. В аналитической статье Фуданьского финансового института о «управляемой торговле» подчеркивается: 2026 год объявлен в Вашингтоне «ключевым годом правоприменения в торговле с Китаем» с целой серией «окон давления» — от пересмотра пошлин по 301‑й секции до проверок китайских инвестиций в критические отрасли. (fddi.fudan.edu.cn)
Но тон китайского дискурса нюансирован. С одной стороны, официальные комментаторы жестко критикуют «экономический национализм» США и говорят о необходимости «укреплять опору на собственные силы». С другой — китайские экономисты честно признают, что американский рынок и долларовая система остаются ключевыми для китайского экспорта и финансов, поэтому Пекину нужно не просто отвечать симметричными мерами, а пытаться «управлять конкуренцией», не доводя ее до открытого разрыва.
В Южной Корее экономический аспект американской политики к Китаю рассматривают через призму собственной уязвимости. Корейская экономика глубоко интегрирована и с США, и с КНР: от полупроводников до электроники и автомобилей. Поэтому усиление американо‑китайского противостояния воспринимается как источник «структурного риска» — об этом регулярно пишут сеульские экономические комментаторы. С одной стороны, Сеул поддерживает усилия США по защите критических технологий и выстраиванию «дружественных цепочек поставок». С другой — опасается, что любые новые американские тарифы или санкции в отношении Китая автоматически ударят по корейским компаниям, работающим в китайской юрисдикции.
В Германии акценты иные. Там больше говорят не о двустороннем треугольнике США–Китай–Корея, а о том, как европейскому бизнесу выживать в мире, где американский протекционизм оборачивается и против союзников. После решения Верховного суда США, признавшего незаконными часть масштабных тарифов администрации Трампа, немецкие издания задаются вопросом: означает ли это конец «торговой войны» с Европой или лишь коррекцию курса? Пока большинство экспертов склоняется к второму: курс на индустриальную политику «Америка прежде всего» сохранится, а значит, немецким и корейским экспортерам придется жить в мире, где Вашингтон одновременно требует от них политической лояльности и ограничивает доступ на собственный рынок. (zh.wikipedia.org)
На этом фоне предстоящий визит Дональда Трампа в Пекин и его встреча с Си Цзиньпином становятся глобальным событием, за которым Europe и Азия следят с разных точек зрения. Китайские медиа и экспертные центры называют эту «вторую встречу Трампа и Си» моментом «управления самым важным двусторонним отношением в мире». В контексте иранской войны, массового выхода США из международных организаций и конфликтов с европейскими союзниками эта встреча, по словам китайских аналитиков, дает Пекину больше рычагов: Вашингтон ослаблен, союзники встревожены, а Китай может предстать как «ответственный крупный игрок», готовый к стабильности. (chineseradioseattle.com)
Особенно показателен здесь китайский медийный дискурс. В аналитическом материале Chinese Radio Seattle, широко разошедшемся по китайско‑язычному пространству, американские эксперты оценивают визит как попытку Трампа «продемонстрировать экономические результаты» дома, тогда как Пекин стремится использовать момент, чтобы укрепить образ стабильного и подготовленного партнера. Статья цитирует оценку CSIS: это шанс «управлять самой важной двусторонней связью в мире» и одновременно проверить, насколько далеко США готовы пойти в коррекции своей политики по Тайваню и Индо‑Тихоокеанскому региону. (chineseradioseattle.com)
Сеул смотрит на этот визит с опасением: любая «большая сделка» между Вашингтоном и Пекином может коснуться регионального баланса. Южнокорейские эксперты, чьи оценки перепечатывают в китайских и англоязычных азиатских СМИ, предупреждают: если Трамп, стремясь к торговым и инвестиционным уступкам со стороны Китая, смягчит позицию по Тайваню или сократит военное присутствие в регионе, это станет сигналом всем средним державам Азии — от Вьетнама до Австралии — что американские гарантии безопасности зависят от сиюминутных сделок. Один из таких обзоров отмечает: публично эти страны «подчеркивают важность американского лидерства», но в частном порядке «все больше опасаются, что их безопасность может оказаться предметом торга». (chineseradioseattle.com)
В Германии, напротив, визит в Пекин прежде всего рассматривают через призму трансатлантических отношений. Для Берлина это еще одно подтверждение: Вашингтон в лице Трампа предпочитает двустороннюю дипломатию и сделочный подход, а не координацию позиций с союзниками. На это намекают и европейские наблюдатели: в комментариях аналитиков, чьи тексты цитируют немецкие издания, подчеркивается, что Трамп готов обсуждать вопросы торговли, безопасности и санкций напрямую с Си, не считаясь с интересами ЕС, который затем вынужден подстраиваться под уже сложившиеся договоренности.
Все эти сюжеты — война с Ираном, массовый выход США из международных организаций, давление на союзников по вопросу военных расходов, торговый национализм в отношении Китая и «большая сделка» с Пекином — складываются в единый образ Америки в глазах Германии, Южной Кореи и Китая: это уже не гарант стабильности, а переменная величина, к которой нужно относиться одновременно как к угрозе и к необходимому партнеру.
Но в каждой из стран есть и своя уникальная перспектива, которая редко попадает в англоязычные заголовки. В Германии обсуждение США тесно переплетено с внутренней политикой: рост популярности партии «Альтернатива для Германии», сочувствующей Москве и критикующей НАТО, заставляет традиционные партии доказывать, что они способны обеспечить безопасность страны и без безусловного следования за Вашингтоном. Как отмечалось в одной из европейских редакционных статей, германская и японская переориентация в обороне на фоне «крушения американских альянсов» фактически знаменует конец послевоенного порядка: страны, долго находившиеся под американским протекторатом, теперь вынуждены думать как самостоятельные игроки. (theguardian.com)
В Южной Корее разговор об Америке неизбежно связан с Северной Кореей. Здесь США — не абстрактная сверхдержава, а конкретный военный гарант жизни и смерти. Поэтому корейский дискурс куда более эмоционален, чем европейский, но при этом менее идеологизирован: американский «изоляционизм» воспринимается не как философская проблема мирового порядка, а как угроза тому, что в момент следующего кризиса на полуострове американские корабли и самолеты могут просто не успеть.
В Китае же разговор о США встроен в долгосрочную национальную стратегию. Авторитетные журналы внешнеполитического анализа подчеркивают: американская Национальная оборонная стратегия 2026 года и торговая повестка, нацеленная на «управляемую торговлю» и ревизию всех инструментов давления на Китай, требуют от Пекина одновременно «поддерживать экономический рост, продвигать технологическую самодостаточность и избегать прямой конфронтации». Как замечает один из китайских авторов, США остаются «самым важным внешним фактором китайской модернизации» — и в этом их двойственность: это и главный конкурент, и незаменимый элемент глобальной экосистемы, к которой Китай привязан. (fddi.fudan.edu.cn)
Если суммировать, международное восприятие Америки весной 2026‑го можно описать так: Германия видит в США опасно непредсказуемого, но пока еще ключевого союзника, которого нужно одновременно сдерживать и дополнять собственными силами; Южная Корея — жизненно необходимого, но все менее надежного защитника, каждый шаг которого оценивается через призму выживания на фоне северокорейской угрозы; Китай — стратегического соперника и партнера, чьи внутренние противоречия и внешнеполитические ошибки (от Ирана до массового «выхода из клубов») можно использовать, но разрыв с которым был бы для Пекина столь же разрушителен, как и для Вашингтона.
Во всех трех случаях одно очевидно: мир больше не готов воспринимать Соединенные Штаты как неизменный центр тяжести. Немецкие, корейские и китайские дебаты, насколько бы они ни различались по лексике и идеологии, сходятся в одном: эпоха автоматического доверия к американскому лидерству закончилась, и теперь каждая страна вынуждена выстраивать стратегию, исходя из того, что Вашингтон может в любой момент изменить правила игры.
