В начале мая 2026‑го разговор о США за пределами страны звучит уже совсем не так, как десять лет назад. В южноафриканской, австралийской и французской прессе Америка по‑прежнему остаётся центральным актором мировой политики, но всё чаще – источником неопределённости, риска и необходимости «перестроиться», а не безусловным ориентиром. Через призму войны с Ираном, новой внешней политики Дональда Трампа, торговых конфликтов и символических жестов вроде недавней речи короля Чарльза III в Конгрессе, три разные общества пытаются ответить на один и тот же вопрос: что делать с Соединёнными Штатами, которые больше не гарантируют привычный порядок, но всё ещё во многом его определяют.
Острее всего это чувствуется на примере войны США и Израиля с Ираном. Для Австралии это прежде всего испытание старого союзнического рефлекса: страна вовлекается в конфликт, к которому общество относится с растущим скепсисом. Для ЮАР война – подтверждение давнего тезиса о «односторонности» Вашингтона и безразличии к международному праву, усиливающее тягу к глобальному Югу и БРИКС. Во Франции же и более широко в Европе она вписывается в картину «этапного конца американской однополярности» и поиска собственного геополитического языка вне логики блоков. На этом фоне к торговым спорам, оборонным соглашениям и правам человека добавляются новые эмоциональные пласты – усталость, недоверие к американской компетентности и одновременно страх перед миром без американского «якоря».
Самым объединяющим сюжетом стала военная и дипломатическая линия Вашингтона. В Австралии здесь сошлось сразу несколько нервов: Иранская война, альянс AUKUS и новая Национальная оборонная стратегия 2026 года. Премьер‑министр Энтони Албаниз в интервью ABC прямо сказал, что Соединённые Штаты при Трампе «играют иную роль» в мире, и это заставляет Австралию и союзников «адаптироваться к неожиданным конфликтам»; он же подчеркнул, что страна больше не находится «в моногамных отношениях» с США, а «выходит на свидания в собственном регионе», имея в виду активизацию в Азии и Тихом океане и укрепление связей с Индией и странами АСЕАН. Эти слова прозвучали как мягкая, но чёткая попытка обозначить дистанцию с Вашингтоном, не ломая формального союза, и сразу стали объектом активных комментариев в аналитике по внешней политике.
Параллельно эксперты и бывшие дипломаты в Канберре спорят, не превращается ли AUKUS в «368‑миллиардную сдачу» Австралии – так назвал соглашение колумнист и преподаватель международных отношений Биной Кампмарк в материале для Independent Australia, утверждая, что от закупки подлодок выиграет прежде всего военно‑промышленный комплекс США, а не реальная безопасность австралийцев, и что новые лодки будут фактически встроены в оперативный контур ВМС США, оставляя Канберру «младшим партнёром по умолчанию». В другом ключе, но с тем же нервом, аналитики Nautilus Institute подчёркивают, что вовлечение Австралии в американские ядерные планы ставит перед правительством всё более сложную задачу – как объяснять обществу подчинённую роль в альянсе и при этом говорить о суверенной политике.
Часть австралийских комментаторов, связанных с оборонным сообществом, наоборот, видит в последней Национальной оборонной стратегии 2026 года не усиление зависимости, а возможность для «совместного перестроения» оборонно‑промышленной базы и усиления собственной индустриальной самостоятельности. В изданиях наподобие The Strategist подчёркивается, что новый документ смещает акцент с абстрактной «глобальной роли» Австралии на конкретную задачу – стратегию «отрицания доступа» в собственном регионе, опирающуюся на три столпа: альянс с США, американское военное присутствие в Индо‑Тихоокеанском регионе и собственную способность блокировать недружественные силы в ближнем окружении. Этот лагерь убеждён, что, углубляя связку с США, Австралия параллельно усиливает и свою переговорную позицию в Вашингтоне.
Во Франции военная линия США рассматривается сквозь европейскую оптику: не столько как вопрос двустороннего союза, сколько как симптом более широкой трансформации западной системы безопасности. В аналитических материалах, на которые ссылаются французские и франкоязычные авторы, проводится мысль о том, что «тёмная эра американского одностороннего милитаризма» под Трампом может подталкивать другие западные страны к поиску новых конфигураций и «выходу из‑под американского зонтика безопасности», пусть и без резкого разрыва. В этой логике фигура Дональда Трампа – не просто непредсказуемый лидер, а катализатор долгого процесса, в рамках которого Европа на словах отказывается от «закона сильнейшего» и «вассализации» (выражения, к которым регулярно обращался Эмманюэль Макрон в выступлениях о стратегической автономии), но на деле продолжает опираться на американский оборонный каркас.
Южная Африка смотрит на те же события через призму глобального Юга, деколонизации и исторической памяти. В университетских и экспертных кругах, а также в части англо‑ и франкоязычных южноафриканских медиа, реакция на Иранскую войну и более широкий военный след США соединяется с недавним голосованием в Генассамблее ООН по резолюции о трансатлантической работорговле. Вашингтон, голосовавший против формулировок, подразумевающих юридические репарации, мотивировал это тем, что в момент совершения преступлений они не считались незаконными с точки зрения действовавшего тогда международного права и что не может быть «иерархии» преступлений против человечности. Для южноафриканских авторов такие аргументы становятся продолжением старой линии: Америка, признавая моральную ответственность, последовательно блокирует любые механизмы конкретного возмещения ущерба и опасается создать прецедент, который может быть использован и другими группами жертв. Это вписывается в популярный в ЮАР дискурс о «асимметричном праве», где глобальный Север диктует условия признания и извинения, но сам избегает юридической ответственности.
Торговая и экономическая политика США стала ещё одним общим нервом, но в каждой из трёх стран он звучит по‑своему. В ЮАР к традиционной теме доступа к американскому рынку через программу AGOA добавился резкий конфликт 2025–2026 годов: Соединённые Штаты ввели до 30 % импортных пошлин на южноафриканскую продукцию, ссылаясь на «рецирпочные меры» и соображения национальной безопасности. В аналитических записках и колонках, посвящённых этой теме, южноафриканские чиновники и эксперты подсчитывают потери – от снижения ВВП до десятков тысяч рабочих мест в автопроме и сельском хозяйстве – и рассматривают решение Вашингтона как часть более широкой тенденции: отказываться от роли «открытого» рынка ради инструментальной, транзакционной торговли, где политическая лояльность становится таким же активом, как конкурентоспособность продукции. На этом фоне разговоры о диверсификации партнёров в пользу Китая, Индии и стран Персидского залива звучат не как идеологический выбор, а как вынужденная страховка от американской непредсказуемости.
В Австралии же экономический блок вокруг США раскалывает экспертное сообщество. С одной стороны, сохраняется представление об Америке как о ключевом инвесторе и технологическом партнёре, особенно в оборонной и высокотехнологичной сферах. С другой – решения Белого дома по тарифам, принятым в 2025 году и частично отменённым лишь после решения Верховного суда США в феврале 2026‑го, стали сигналом, что даже ближайшие союзники не защищены от «твиттерной» торговой политики президента. Экономисты в профессиональных изданиях разбирают, как временные 10‑процентные тарифы на австралийские товары отразились на экспорте и что за ними стоит: попытка добиться уступок по доступу американских фармкомпаний к австралийскому рынку, критикуемому в Вашингтоне за жёсткое регулирование цен в рамках национальной схемы возмещения стоимости лекарств. Этот спор показывает, что в глазах многих австралийцев США сегодня – союзник по безопасности, но жёсткий конкурент в экономике, не готовый делать поблажки даже тем, кто поддерживает его в военных кампаниях.
Французский разговор об экономическом измерении Америки завязан на другую линию – на поиски выхода из зависимости от доллара и от американской регуляторной мощи. В аналитических журналах, посвящённых будущему мировой экономики, всё настойчивее звучит тема «дедолларизации» как не одномоментного, но долгосрочного тренда, в котором активно участвуют и европейские, и глобально‑южные акторы. При этом сама Америка описывается как страна, которая, с одной стороны, выигрывает от статуса доллара и экстерриториальности своих законов, а с другой – рискует злоупотреблением санкционными инструментами подтолкнуть партнёров к ускорению альтернативных платёжных систем и валютных союзов. Для французской аудитории это продолжение дискуссии о стратегической автономии: не только в военной, но и в финансовой сфере.
Особого внимания в мае 2026‑го удостоилась символическая сцена: визит короля Чарльза III в США и его речь в Конгрессе. В англоязычной и франкоязычной прессе этот эпизод зачастую использовался как повод поговорить не столько о британской монархии, сколько о состоянии трансатлантического мира. Один из высокопоставленных сотрудников Букингемского дворца, комментируя поездку, назвал её «риском и вызовом, но также возможностью», которой король «воспользовался в полной мере», подчёркивая попытку смягчить натянутые отношения между Лондоном и Вашингтоном и напомнить о общих ценностях – от НАТО и защиты Украины до климатической повестки. В Австралии, где глава государства формально остаётся британским монархом, местные обозреватели отметили «сияющую рецензию» Албанизе на выступление Чарльза – ещё один пример того, как Канберра старается выстраивать сложный треугольник «США – Британия – региональный Азии‑Тихий океан», не отказываясь от ни одного из направлений, но и не желая быть придатком к англосаксонскому ядру.
Во Франции восприятие этой речи было более ироничным и сдержанным. В либеральных и леволиберальных изданиях визит короля рассматривали как «ритуал, призванный подлатать флаг западного единства», но с оговоркой, что реальная линия разлома проходит уже не между Лондоном и Вашингтоном, а между коллективным Западом и растущим миром вне его. Однако даже скептики признавали: тот факт, что британский монарх активно выступает в защиту климата и многополярного сотрудничества именно в американском Конгрессе, говорит о том, что пространство для ценностного диалога с США всё ещё существует – даже при Трампе.
Наконец, на стыке внутренних и внешних измерений США лежит ещё одна тема, регулярно всплывающая во французском и южноафриканском дискурсе: американские протесты и борьба за права меньшинств. Во Франции хроника массовых демонстраций движения No Kings против политики Трампа – с десятками миллионов участников – трактуется как подтверждение того, что сами американцы активно сопротивляются авторитарным и неолиберальным тенденциям, а значит, «Америка не сводится к своему президенту». В комментариях в социальных сетях и на форумах, популярных у французской аудитории, именно эта линия – отделять общество от государства – становится способом снять напряжение: можно критиковать внешнюю политику США, не демонизируя при этом американцев как таковых.
В Южной Африке внутренние американские конфликты по вопросам расовой справедливости и исторической памяти переплетаются с собственным опытом постапартеида. Обсуждение американских дебатов о репарациях за рабство и полицейском насилии часто сопровождается сравнением с Комиссией правды и примирения в ЮАР: одни считают, что США нужны «свои Хью Десмонды Туту», другие – что без материальных компенсаций и пересмотра институциональной архитектуры все символические шаги не более чем жесты. На этом фоне любые решения Вашингтона в международных делах, касающиеся прав человека, воспринимаются через призму «двойных стандартов»: как страна, не справившаяся до конца с собственной историей, может претендовать на роль главного судьи?
Поразительно, но во всех трёх странах – при всех различиях опыта и интересов – повторяется одна и та же мысль: США остаются незаменимыми, но всё менее надёжными. В Канберре это формулируют в языке стратегических доктрин и бюджетов, в Претории – в категориях глобальной справедливости и экономического суверенитета, в Париже – в словаре «автономии» и «балансировки блоков». На одном полюсе – признание, что без американской военной, технологической и финансовой мощи старый миропорядок рушится ускоренными темпами; на другом – понимание, что сохранение прежней зависимости чревато для каждого из этих обществ слишком высокой ценой.
Между этими полюсами рождаются более тонкие, подчас неожиданные локальные взгляды. Австралийский дискурс учит видеть даже в теснейшем союзе пространство для манёвра; южноафриканский – напоминает, что вопросы памяти и репараций вовсе не периферия, а часть большой геополитики; французский – демонстрирует, как культурный и интеллектуальный скепсис по отношению к «американскому веку» уживается с прагматизмом в сфере безопасности. Вместе они складываются в портрет мира, в котором говорить о США можно уже только во множественном числе: не об одной Америке, а о множестве образов Америки, с которыми другие страны пытаются научиться жить в эпоху нестабильности.
