В начале мая 2026 года образ Соединённых Штатов за рубежом выглядит гораздо менее монолитным, чем привыкли думать в Вашингтоне. Возвращение Дональда Трампа в Белый дом, затянувшаяся война с Ираном, торговые и тарифные решения, а также конкуренция с Китаем — всё это порождает в других странах не только тревогу, но и стремление к большей дистанции и самостоятельности. В англоязычной Австралии, в многоуровневой южноафриканской политике и в осторожной, прагматичной Саудовской Аравии Соединённые Штаты по‑разному присутствуют в новостях и колонках. Но если провести линию через эти три точки, она выведет к общей теме: мир всё меньше готов мириться с американской непредсказуемостью и всё чаще рассматривает США как один, пусть и мощный, фактор в гораздо более многополярной игре.
Наиболее громкий фон — это война США и Израиля с Ираном и более широкий кризис в американо-иранских отношениях. В экспертных обзорах подчёркивается, что двухмесячная кампания не принесла Вашингтону ни военных, ни политических дивидендов: в российских и ближневосточных аналитических текстах итоги описываются как «плачевные» для Трампа — без очевидной стратегии выхода и с хаосом на Ближнем Востоке, за который главе Пентагона приходится оправдываться в Конгрессе. Такой тон демонстрирует, как в зарубежной прессе складывается образ США, «которые воюют, не побеждая», а стратегический выигрыш приписывается Китаю, «побеждающему, не вступая в бой», как образно описал ситуацию один из европейских консультантов в интервью CNN, процитированный в анализе для Al Jazeera Arabic. В статье на арабском языке, опубликованной Al Jazeera, эксперт Юрг Вуттке описывает баланс так: Америка увязла в конфликтах, Китай же наращивает экономическое влияние и выглядит «взрослым в комнате» на фоне эмоциональной и отрывочной американской политики. Эта мысль особенно резонирует в азиатском и ближневосточном контексте, где надёжность партнёров оценивают прежде всего по способности обеспечивать долгосрочную стабильность, а не по громким заявлениям.
Через призму иранского кризиса Саудовская Аравия демонстративно выстраивает дистанцию с Вашингтоном. По сообщениям арабских СМИ, Эр-Рияд дал понять, что не позволит использовать свои базы и воздушное пространство для возможной операции США по «насильственному открытию» Ормузского пролива. Египетский комментатор Мустафа Бакри в эфире телеканала Sada Elbalad, ссылаясь на саудовские источники, говорил, что королевство, оставаясь историческим союзником США, теперь «не хочет быть втянутым ни в какую войну против государства региона», предпочитая линию деэскалации и посредничества. В другом материале Al Jazeera подчёркивается, что саудовская дипломатия публично предостерегает от дальнейшей военной эскалации, настаивая на поддержке посреднических усилий, в том числе со стороны Пакистана, и фактически сигнализируя, что США больше не могут автоматически рассчитывать на арабских союзников в силовых сценариях. Для стран Залива, зависящих от стабильного нефтяного экспорта, американская ставка на давление и угрозы в адрес Ирана выглядит не столько гарантией безопасности, сколько фактором непредсказуемости рынков и внутреннего риска.
В Австралии та же война с Ираном и более широкий вопрос о Трампе вызывают иную, но не менее показательно осторожную реакцию. В аналитическом материале ABC News, посвящённом ответу Канберры на эскалацию риторики Трампа по Ирану, автор описывает характерный «австралийский стиль дипломатического недосказанного»: правительство избегает прямых оценок законности действий США, отсылая вопросы международного права «к американской стороне», и одновременно подчёркивает важность сдерживания и соблюдения союзнических обязательств. Министр иностранных дел Пенни Вонг в этом контексте ограничивается оценкой, что «США стали гораздо более непредсказуемыми» при Трампе, — фраза, которая в австралийском политическом языке звучит как довольно жёсткое предупреждение. При этом Австралия формально входит в число стран, поддержавших США и Израиль на начальном этапе кампании, что делает двойственность её позиции особенно заметной: на уровне альянса — солидарность, в экспертном дискурсе — растущая тревога.
Эта тревога ярче всего проявилась в свежих опросах и комментариях вокруг американо-австралийского альянса. Как пишет The New Daily, ссылаясь на недавнее исследование, 59 % австралийцев теперь считают, что интересы страны лучше защищены более независимой внешней политикой, чем тесным союзом с Соединёнными Штатами. В статье с показательно эмоциональным заголовком «Не я, а ты: австралийцы готовы „расстаться“ с Америкой Трампа» подчёркивается, что возвращение Трампа, серия военных кризисов и отказ США от международных обязательств — от выхода из ряда организаций до жёсткого, часто одностороннего подхода в торговле — подрывают доверие к США как к «якорю либерального порядка». Там же цитируется британский политический аналитик Рори Стюарт, который, сравнивая хаос в американской и британской политике с относительной устойчивостью Австралии, делает парадоксальный вывод: «Если у либеральной демократии есть будущее, оно удивительным образом выглядит австралийским», — иными словами, пример Канберры как более ответственного, сдержанного игрока используется для контрастного сопоставления с Трампом и Вашингтоном. Эта оптика не столько антиамериканская, сколько пост-американская: США перестают быть безальтернативным образцом.
Однако критика в Австралии касается не только безопасности, но и экономики. На сайте Министерства иностранных дел и торговли публикуются обновления о последних шагах США в тарифной политике: после февральского решения Верховного суда 2026 года Вашингтон отменил целый блок взаимных тарифов, введённых в 2025‑м в рамках чрезвычайных полномочий, но сохранил и перераспределил повышенные пошлины для ряда стран. Австралийским экспортёрам прямо указывают, что изменение американских тарифов на третьи страны может косвенно ударить по компаниям, когда их продукция производится или комплектуется за пределами Австралии. Официальный язык предельно сухой, но за ним просматривается типичная для многих партнёров линия: Вашингтон проводит односторонние торговые манёвры, а союзники вынуждены подстраиваться в режиме реального времени. На фоне уже существующего дефицита доверия к Трампу в сфере безопасности такая экономическая «нервность» усиливает желание диверсифицировать связи, в первую очередь в сторону Азии.
Южная Африка, с её сложной историей отношений с Западом и одновременной тягой к глобальному Югу и к Западу, смотрит на Соединённые Штаты ещё более прагматично и скептически. В студенческой газете Wits Vuvuzela, освещавшей визит посла США Лео Брента Бозелла III в Университет Витватерсранда в Йоханнесбурге, журналистка подводит прямую черту между риторикой и реальностью. Посол в своей речи говорит о «титаническом потенциале Южной Африки» и о важности «укрепления партнёрства США и ЮАР», но автор текста резюмирует: «обещание партнёрства — далеко от реальности», указывая на диссонанс между красивыми формулировками и тем, как Вашингтон на деле ведёт себя в международных институтах, в том числе в вопросах санкций, торговли и визовой политики. Для южноафриканской аудитории Соединённые Штаты давно перестали быть моральным арбитром; они — важный инвестор и политический игрок, но один из многих, и всё чаще под подозрением в двойных стандартах, особенно на фоне политики США в отношении Газы, Ирана и отношений с Россией.
На уровне широкой африканской дискуссии эта критика иногда принимает форму упрёка в том, что Вашингтон по‑прежнему мыслит категориями «сферы влияния», тогда как африканские элиты и общества хотят «рационального многовекторного выбора». На панельных дискуссиях, которые цитирует, например, Council on Foreign Relations, африканские участники одновременно признают ценность американского внимания и инвестиций и выражают неприязнь к тому, что США по привычке привязывают сотрудничество к поддержке их политических позиций — от голосований в ООН до линии по Китаю. Для Южной Африки, находящейся в БРИКС и балансирующей между Западом и Востоком, этот американский подход кажется анахронизмом, особенно на фоне того, что Китай и региональные игроки всё больше предлагают «безусловное» экономическое взаимодействие.
В Саудовской Аравии восприятие США тоже активно переосмысливается через призму многополярности. Саудовские и региональные комментаторы, которых цитируют Al Jazeera и другие арабские издания, отмечают, что война США и Израиля с Ираном, а также односторонние действия Вашингтона в Венесуэле и в международных организациях усилили ощущение, что Америка действует в логике краткосрочного давления, не выстраивая устойчивых коалиций. В аналитике о предстоящем саммите Трампа и Си Цзиньпина в Пекине, публицисты обращают внимание на любопытный «переворот ролей»: США, ещё недавно диктовавшие правила игры, теперь вынуждены искать у Китая формулу выхода из иранского конфликта и энергетического шока, тогда как Пекин, опираясь на рост экспорта зелёных технологий и растущее влияние в Евразии, выступает своего рода координатором «антикризисной повестки». Для саудовской аудитории, привыкшей к роли США как гаранта безопасности в заливском регионе, это смещение центра тяжести выглядит тревожным, но и открывает пространство для собственного маневра — укрепления связей с Китаем и одновременно сохранения, но уже не безусловного, союза с Вашингтоном.
Сквозной мотив во всех трёх странах — усталость от непоследовательности США во внешней политике и от рассогласования между ценностной риторикой и практикой. Решение администрации выйти из десятков международных организаций и договорённостей в январе 2026 года, о чём пишут и западные, и российские источники, зафиксировано как поворот к изоляционизму и инструментализации международного права. К этому добавляется силовая линия в Венесуэле, где США контролируют побережье и нефтяные терминалы, но не страну в целом, и где военная операция зашла в тупик, оставив после себя разрушения и партизанскую войну. Для Австралии, Южной Африки и Саудовской Аравии всё это — урок о том, что американские силовые решения всё реже приносят устойчивые результаты, но почти всегда создают долгосрочные риски.
Интересно, что в тени военных и дипломатических сюжетов формируется ещё одна, более «тихая», линия обсуждений: технологическое соперничество США и Китая, прежде всего в области искусственного интеллекта. В русскоязычных обсуждениях на научно-популярных ресурсах и форумах, где анализируются отчёты о том, что «разрыв между США и Китаем в ИИ фактически ликвидирован», звучит мысль о том, что прежняя «технологическая гегемония» Америки больше не очевидна. Комментаторы указывают на снижение притока талантов в США, на то, что американская регуляторная позиция колеблется между дерегулированием и страхом перед Китаем, а также на сопротивление Вашингтона идее международных механизмов контроля за ИИ. В одном из популярных обсуждений приводятся слова советника Белого дома по технологиям Майкла Крациоса, который настаивает, что подчинение ИИ международной бюрократии не приведёт к прогрессу, — и это воспринимается как проявление нежелания США делиться правилами с другими центрами силы. Для таких стран, как Австралия и Саудовская Аравия, которые активно инвестируют в цифровую экономику, это ещё один сигнал: опора только на американскую технологическую экосистему может оказаться рискованной в условиях скорой фрагментации глобального техпространства.
На этом фоне общий образ США в зарубежных дискуссиях становится намного более многогранным и противоречивым. В Австралии доминирует ощущение «любви, которая прошла»: исторический союз сохраняется, осознание общих ценностей никуда не делось, но вера в американское лидерство как в надёжную константу заметно подорвана, и всё больше голосов говорит о необходимости выстраивать стратегическую автономию. В Южной Африке США видят через призму глобальной и внутренней несправедливости: роль инвестора и партнёра важна, но не перевешивает воспоминаний о двойных стандартах и нежелании Вашингтона признавать Южный глобальный Юг субъектом, а не объектом. В Саудовской Аравии Соединённые Штаты всё ещё остаются главным внешним гарантом безопасности, но уже не единственным: королевство всё активнее зондирует альтернативные опоры — от Китая до региональных форматов — и демонстративно отказывается безоговорочно поддерживать американские военные авантюры.
В совокупности эти три перспективы показывают, что кризис доверия к США — не маргинальное явление и не «антиамериканская кампания», а результат накопленного опыта: от иракской войны до Венесуэлы и Ирана, от торговых войн до выхода из многосторонних соглашений. Трамповское «Америка прежде всего» в глазах многих партнёров превратилось в «Америка сама по себе». И ответом на это в Австралии, Южной Африке и Саудовской Аравии становится не резкий разрыв, а тихое, но настойчивое переориентирование на логику выбора: США больше не центр, вокруг которого выстраиваются орбиты, а одна из нескольких тяжёлых планет в системе, где каждая страна стремится сама вычислять свою траекторию. Именно это новое чувство свободы и осторожности одновременно сегодня и формирует, и ограничивает влияние Вашингтона в мире.
