На фоне затянувшейся войны с Ираном, обострённой конфронтации вокруг Ормузского пролива и череды импульсивных шагов администрации Дональда Трампа, США снова оказались в центре мировых споров. Но если смотреть не из Вашингтона, а из Анкары, Берлина или Канберры, то картина выглядит куда более тревожно и противоречиво. В Турции спорят, станет ли нынешний жёсткий курс США поводом для перезапуска двусторонних отношений или, наоборот, закрепит стратегическую дистанцию. В Германии видят в американской политике смесь хаотичного силового давления и экономического эгоизма, подрывающего прежнюю архитектуру мировой торговли. В Австралии же общественное и экспертное поле разрывается между инстинктом опереться на союз с США и растущим страхом быть втянутой в чужую войну, не имея для этого ни флота, ни общественного консенсуса.
Сквозной нерв всех этих дискуссий — три больших сюжета. Во‑первых, война США и их союзников с Ираном и кризис в Ормузском проливе, который воспринимается как тест на ответственность и предсказуемость американского лидерства. Во‑вторых, новая торгово-экономическая линия Трампа, от «Дня освобождения» с повышенными тарифами до судебной отмены части его пошлин, — то, как это чувствуется в экспортно ориентированной Германии и финансово зависимом от долларовой ликвидности Турецком частном секторе. И, наконец, эволюция военных союзов США — от AUKUS до давления на союзников с требованием большего вклада, что особенно остро ощущается в Австралии, где новая оборонная стратегия явно написана под призму Вашингтона, но при этом сама Америка, по мнению части экспертов, становится всё менее надёжным партнёром. (en.wikipedia.org)
Вокруг Ирана и Ормузского пролива картина почти гротескно неоднородна. Турецкая пресса, даже та её часть, что ориентируется на финансовых инвесторов, внимательно отслеживает каждое заявление Вашингтона: аналитические бюллетени турецких брокерских домов подробно пересказывают новости о том, что США и Иран ведут переговоры при посредничестве Пакистана, и фиксируют, как заявления Трампа о том, что «бомбардировки» могут быть «более эффективной позицией» в случае провала переговоров, тут же отражаются в ценах на нефть и в курсе доллара. В одной из таких сводок турецкие аналитики отмечали, как сообщение о прогрессе на переговорах в Пакистане и о намерении продлить прекращение огня улучшило настроения рынков, а последовавшие слова Трампа о возможном не продлении перемирия вновь усилили нервозность, что Турция напрямую ощущает через импорт нефти и инфляционное давление. (gedik.com) Именно через эту призму учёта рисков и стоимости заимствований в долларах турецкая деловая аудитория обсуждает американскую стратегию: не как абстрактную «борьбу за демократию», а как источник скачков цен и угрозы новой волны санкций.
При этом на политическом уровне в Анкаре звучат совсем другие ноты. На прошедшей неделе турецкое руководство через дружественные медиа активно транслировало утечки о том, что США готовы пойти на компромисс в многолетнем споре вокруг российских систем С‑400 и исключения Турции из программы F‑35. Подборка международных комментариев, подготовленная аналитическим центром правящей партии, ссылается на материал агентства Reuters, где турецкие официальные лица предупреждают: если США «выведут» свои обязательства из европейской системы безопасности, это может иметь «разрушительные» последствия для континента, но одновременно там же американский посол в Анкаре говорит о «близком урегулировании» санкционного вопроса по С‑400, что в документе рассматривается как возможный поворот к «нормализации» отношений. (akparti.org.tr) В этом турецком разговоре США — это уже не абстрактная сверхдержава, а конкретный силовой и технологический партнёр, от которого зависят судьба оборонной промышленности, статус Турции в НАТО и баланс с Россией.
В Австралии же те же самые события вокруг Ирана и Ормуза проживаются куда более экзистенциально. Австралийские СМИ и эксперты напоминают, что война с Ираном уже напрямую затронула страну: по сообщениям, трое австралийских военнослужащих находились на борту американской подлодки, потопившей иранский фрегат у берегов Шри-Ланки, а Канберра на этом фоне отказалась направить военный корабль в Ормузский пролив по запросу США, сославшись на состояние собственного флота. (en.wikipedia.org) Это решение стало важным маркером того, что безусловная поддержка американских военных инициатив больше не является автоматической.
Авторитетные австралийские комментаторы прямо говорят о «параличе» в осмыслении альянса с США. В аналитическом материале Университета Сиднея подчёркивается, что Вашингтон одновременно втягивает Австралию в конфронтацию с Китаем и в конфликт с Ираном, но сам демонстрирует всё более импульсивную политику, где решения Трампа по санкциям, тарифам и ударам по Ирану трудно предсказать. (ussc.edu.au) В публикации Asia Times об австралийской оборонной стратегии подчёркивается, что документ формально заточен под усиление сотрудничества с США и AUKUS, но почти не отвечает на вопрос: что делать, если сам Вашингтон окажется менее заинтересован в длительном присутствии в регионе или начнёт требовать от союзников всё более политически токсичного участия в операциях вроде нынешней кампании против Ирана. (asiatimes.com) Парадокс в том, что чем рискованнее и менее предсказуемой выглядит американская линия, тем сильнее Австралия вынуждена в неё вкладываться — и тем болезненнее становится внутренний спор о границах лояльности.
Немецкая перспектива на США в последние недели в основном крутится не вокруг Ормуза, а вокруг экономики и архитектуры мировой торговли, хотя фон ближневосточной войны всегда рядом. Аналитики банка Helaba в недавнем обзоре прямо назвали прошлогодний «Liberation Day» — момент резкого повышения пошлин администрацией Трампа ради наказания иностранных поставщиков — «провалом по всем статьям». Подробные графики в этом исследовании показывают, что после всплеска импорта в преддверии введения тарифов, реальные объёмы ввоза в США за период до начала 2026 года в итоге оказались выше, чем в базовый период 2024 года, тогда как американские потребители получили рост цен, а теперь, после того как Верховный суд США в феврале признал большую часть тарифов незаконными, Вашингтон вынужден готовиться к возврату около 200 миллиардов долларов доходов в бюджет. (helaba.de) Это, по мнению немецких авторов, классический пример того, как односторонние шаги США подрывают доверие к долларовой системе и к предсказуемости мировой торговли — риск, который для экспортной экономики Германии носит структурный характер.
Наряду с этим немецкие обзорщики финансовых рынков всё больше воспринимают войну в Иране как фон, осложняющий и без того нервные дискуссии о ставках ФРС и ЕЦБ. В одном из недавних ежедневных аналитических отчётов Helaba подчёркивается, что «ближневосточная война» и надежды на скорое прекращение огня оказывают прямое влияние на доходности облигаций и курс евро к доллару, а также на готовность инвесторов рисковать. Там же отмечается, что рынки пристально ждут очередного выступления Трампа по войне в 3 часа ночи по европейскому времени, поскольку любая новая эскалация может мгновенно изменить ожидания по нефти и инфляции. (helaba.de) В таком немецком разговоре США предстают скорее как фактор глобальной нестабильности, от которых зависит траектория энергетического шока и, следовательно, денежно‑кредитная политика в еврозоне, чем как гарант безопасности в классическом «атлантическом» смысле.
При этом крымским пунктом споров в Берлине остаётся и более широкий вопрос о том, что будет с европейской архитектурой безопасности, если Вашингтон продолжит дрейф к «избирательной» поддержке союзников. Именно этот страх звучит и в Турции, где в изложении Reuters, на которое ссылаются турецкие партийные аналитики, официальные лица в Анкаре прямо предупреждают: любые реальные шаги США по сокращению обязательств в Европе могут оказаться «разрушительными». (akparti.org.tr) Эхо этого же опасения есть и в Германии, где эксперты всё чаще говорят о необходимости собственного «плана Б» на случай, если американская политика при Трампе окончательно утратит предсказуемость.
Общий пункт, где сходятся Турция, Германия и Австралия, — это экономическое измерение американской силы. Турецкие рыночные обзоры почти ежедневно связывают динамику инфляционных ожиданий и курса лиры со статистикой США: отчёты о запасах нефти, данные по импортным ценам, решения ФРС рассматриваются как «внешний шок», против которого Анкара может противопоставить лишь ограниченный инструментарий. В одном из последних аналитических материалов подчёркивалось, как возобновление перекрытия Ормузского пролива и ожидания более жёстких американских санкций немедленно тянут вверх цены на нефть и ухудшают прогнозы по платёжному балансу Турции. (vkyanaliz.com)
В Германии разговор идёт уже не столько о тактических колебаниях, сколько о системной угрозе: искажение мировой торговой системы за счёт американских тарифных войн. Немецкие экономисты в упомянутом исследовании Helaba прямо пишут о том, что односторонние тарифы Трампа подорвали репутацию США как хранителя либерального торгового порядка, а последующее решение Верховного суда только подчёркивает, насколько внутренние американские политические игры способны обрушить предсказуемость для внешних партнёров. (helaba.de) В Австралии же аналитики фондового рынка отмечают, что местные розничные инвесторы активно переводят капитал в оборонный сектор, одновременно ставя на американские технологические и оборонные акции на волне войны с Ираном и украинского конфликта: данные платформы eToro, приведённые в материале ABC, показывают растущий интерес к оборонным и AI‑бумагам в первом квартале 2026 года, что авторы напрямую связывают с усилением американского военного присутствия и риторики. (abc.net.au)
Особую грань международного разговора о США открывает Австралия в контексте AUKUS и более широкой индо‑тихоокеанской конкуренции. Новая оборонная стратегия Канберры, как подчёркивает Asia Times, формально фокусируется на усилении собственных возможностей и сотрудничестве с США и Великобританией, но многие эксперты видят в ней «слона в комнате»: не артикулированный вопрос о том, насколько Австралия готова безоговорочно следовать за Вашингтоном в его конфронтации с Китаем и в одновременной войне с Ираном. (asiatimes.com) В институтских докладах, например в исследовании JRI о роли «средних держав» в эпоху американо‑китайского соперничества, подчёркивается, что Австралия вынуждена искать дополнительную опору в отношениях с Японией и другими региональными партнёрами, потому что одной лишь «страховки» от США больше не хватает в условиях столь турбулентной американской политики. (jri.co.jp)
На этом фоне любопытно выглядит и реакция на недавние удары США по Венесуэле и захват Николаса Мадуро: хотя в Австралии правый Либерально‑национальный блок приветствовал действия Вашингтона, заявив, что «мы должны жить в мире, где диктаторы несут ответственность за свои преступления», эта поддержка воспринимается уже не как самоочевидная линия всей страны, а как позиция одной политической силы, тогда как часть общества, уставшая от иранской кампании, гораздо прохладнее относится к идее ещё одной американской «экспортной» операции. (en.wikipedia.org)
В сумме, если взглянуть на эти три страны вместе, вырисовывается любопытный парадокс: чем более громко США утверждают себя как «лидера свободного мира», тем более сложными, условными и прагматичными становятся отношения с ними даже у формальных союзников. В Анкаре Вашингтон видят одновременно как источник санкций, нестабильности цен на нефть и потенциального партнёра для сделки по С‑400 и возвращения в авиационные программы. В Берлине США всё больше воспринимаются как фактор внешней нестабильности — и на энергетическом, и на торговом фронте, — к которому приходится приспосабливаться, но которого всё труднее считать надёжным «якорем» мировой системы. В Канберре США остаются главным гарантом безопасности и ключевым союзником в индо‑тихоокеанском регионе, но каждый новый кризис — от Ирана до Венесуэлы — усиливает страх оказаться марионеткой в чужой игре.
Эти голоса редко доходят до американской аудитории в полном объёме: англоязычных читателей в США, как правило, не знакомят с деталями турецких споров о С‑400 и F‑35, с немецкими графиками, демонстрирующими провал тарифной политики Трампа, или с австралийскими страхами перед зависимостью от «капризного гегемона». Но именно в этих локальных дискуссиях и проявляется реальное состояние американского влияния: оно по‑прежнему огромно, оно по‑прежнему способно определять повестку от Анкары до Канберры, но оно всё меньше воспринимается как нечто естественное и неоспоримое. Вместо прежнего «атлантического» консенсуса мы видим клубок торга, осторожного дистанцирования и поисков запасных выходов — и в этом новом мире США, возможно, в первый раз за долгие десятилетия сталкиваются с тем, что их союзники не только слушают, но и оценивают, сомневаются и спорят.
