Внешне нынешняя война США и Израиля против Ирана выглядит как очередной виток ближневосточного конфликта. Но если смотреть из Австралии, Южной Кореи или Украины, Америка в этой истории — не только воюющая сверхдержава, но и партнер по безопасности, экономический якорь и одновременно источник растущих рисков. В этих странах сегодня обсуждают не абстрактный «антиамериканизм», а куда более конкретные вопросы: можно ли по‑прежнему полагаться на США как на гаранта безопасности, кто платит реальную цену за «операцию по сдерживанию Ирана», и что делать, если Вашингтон начнет требовать слишком высокой политической платы за свою поддержку.
Первый и наиболее эмоциональный пласт дискуссий связан непосредственно с войной в Иране. В Австралии крупные издания и эксперты спорят о том, не тащит ли Вашингтон страну в еще одну «чужую» войну. Комментаторы в The Guardian Australia напоминают, что Австралия уже де‑факто вовлечена, позволяя американским объектам вроде базы Пайн‑Гэп использоваться для наведения ударов по Ирану: юристы по международному праву называют участие в такой кампании «поддержкой незаконной агрессии» и предупреждают, что это «худшее, что Австралия могла бы сделать» с точки зрения права и репутации страны. Как отмечается в материале Guardian, министр иностранных дел Пенни Вонг публично поддержала удары США, заявив, что Австралия «поддерживает действия для предотвращения получения Ираном ядерного оружия», и именно это вызвало волну академической и оппозиционной критики, которая видит в таком курсе подчинение национальных интересов логике американской военной машины.
Одновременно центр‑левые и прогрессивные платформы в Австралии, такие как The Saturday Paper и аналитические комментарии Австралийского института международных дел, обсуждают войну как «тест на зрелость» альянса с США. В статье «Iran a catalyst for decoupling» в The Saturday Paper автор прямо называет конфликт катализатором «переосмысления американского альянса»: война показала, что Вашингтон уже не всегда способен достичь заявленных целей, но при этом ожидает автоматической лояльности союзников. Австралийский институт международных дел в своем анализе подчеркивает, что иранская война при Трампе превращает западные союзы в «условное сотрудничество», где каждая страна всё чаще исходит из собственных интересов, а не из абстрактной «атлантической солидарности».
При этом официальная линия Канберры остается предсказуемо проамериканской. Министр обороны Ричард Марлс, объясняя резкое увеличение оборонного бюджета и новую стратегию, прямо говорит, что «альянсы, особенно с Соединенными Штатами, всегда будут фундаментальными для обороны Австралии» и что рост расходов объясняется «самыми сложными и опасными стратегическими условиями со времен Второй мировой войны», в том числе войной в Иране. Обновленная стратегия, по сообщениям международных агентств и The Washington Post, прямо привязывает австралийский оборонный курс к последствиям иранской кампании и к необходимости теснее интегрироваться с американскими силами на фоне нестабильности.
Однако под этим официальным консенсусом растёт заметное общественное недовольство: данные опросов, на которые ссылаются и Guardian, и австралийские левые ресурсы, показывают, что лишь около четверти австралийцев одобряют войну США и Израиля против Ирана. В выпусках лево‑социалистических изданий, вроде журнала Solidarity, открыто говорится о необходимости «разорвать военный союз с США», а война в Иране описывается как ещё одна «американская война без конца», в которую Австралию «втягивают обманом и тайно», через соглашения AUKUS и расширение американского военного присутствия в стране. Для этих кругов война — повод говорить не только об Иране, но и о структуре самой австралийской внешней политики, где роль США кажется чрезмерной и опасной.
Схожие мотивы — но с корейской спецификой — проявляются в Южной Корее. Здесь война США и Израиля с Ираном обсуждается прежде всего через призму экономики и уязвимости. В редакционной колонке газеты «Маиль кёнче» подчеркивается, что, по оценке главы МЭА Фатиха Бироля, нынешняя иранская война — «более серьезный мировой кризис, чем нефтяные шоки 1970‑х, пандемия COVID‑19 и война в Украине вместе взятые»; корейские авторы отмечают, что к росту цен на нефть и газ добавляется разрушение энергетической и транспортной инфраструктуры, а значит, последствия будут ощущаться «месяцами, если не годами». Решение Банка Кореи сохранить ставку без изменений объясняется именно «нестабильностью курса, инфляции и роста» из‑за американско‑иранского конфликта.
В экономических комментариях и аналитике, которую публикуют корейские деловые медиа, напрямую говорится, что «война Трампа» в Иране бьет по самой американской экономике: скачок цен на нефть до уровней выше 110 долларов за баррель и рост стоимости бензина угрожают обрушить потребительский спрос в США, а это, по словам корейских аналитиков, почти автоматически оборачивается падением спроса на корейские экспортные товары — от автомобилей до электроники. Авторы предупреждают, что чем дольше высокие цены на нефть сдерживают снижение ставок ФРС, тем тяжелее последствия и для корейских домохозяйств, и для корпораций.
Политический аспект проявился в том, что Дональд Трамп в своих речах открыто упомянул Южную Корею среди стран, «не оказавших помощи» в войне, и пригрозил перераспределением американских войск в пользу более «лояльных» союзников. Это вызвало в корейском медиапространстве живую реакцию: блогеры и комментаторы отмечали, что Сеул оказался «перед огромной стеной» — с одной стороны, безопасность на полуострове традиционно зависит от США, с другой — вовлечение в ближневосточную авантюру вызывает страх втянуться в конфликт, который напрямую не касается Кореи, но может дестабилизировать её экономику и отношения с Ираном и арабскими странами.
Корейские think tank’и и деловые медиа в своих обзорах подчеркивают, что страна особенно чувствительна к любым потрясениям на Ближнем Востоке, потому что сильно зависит от импорта ближневосточной нефти. В одном из аналитических материалов эксперты прямо говорят, что даже быстрая сделка США и Ирана не вернет ситуацию к прежнему статус‑кво: если не будет снято глубокое противостояние между Вашингтоном, Тегераном и Израилем, новые шоки будут повторяться. В то же время, в спецопросе Gallup International, опубликованном несколько дней назад, фиксируется, что южнокорейское общество не склонно однозначно становиться ни на сторону США–Израиля, ни на сторону Ирана: многие респонденты выбирают вариант «не поддерживаю ни одну сторону», при этом значительная часть ожидает «существенный личный экономический ущерб», но не верит в быструю победу или смену режима в Тегеране.
Параллельно в корейском публичном пространстве растет запрос на стратегическую автономию. Университетские и аналитические публикации, посвященные «стратегии сильного государства» и роли США в экономике и безопасности Кореи, обсуждают, как стране выстраивать связи с США так, чтобы минимизировать риски «автоматического» вовлечения в их конфликты. Но, в отличие от Австралии, в Корее эти разговоры менее антиизоляционистские: ключевая мысль — не разорвать альянс, а научиться отстаивать границы участия и усиливать собственный военный и экономический потенциал.
Если для Австралии и Кореи иранская война — в первую очередь испытание альянса и экономический шок, то для Украины главный американский сюжет по‑прежнему — помощь в войне с Россией, причем теперь на фоне конкуренции с ближневосточным фронтом за внимание и ресурсы Вашингтона. Украинские СМИ и аналитические центры за последние месяцы всё чаще обсуждают «усталость США» от украинского направления и возможные сокращения военной и финансовой поддержки. В материале ТСН задаётся прямой вопрос: «Сможет ли Украина выстоять без масштабной поддержки Вашингтона? И кто может заменить США в этой войне?» Авторы описывают поиски альтернатив в Европе и акцент на использовании собственных безэкипажных технологий и спутниковой разведки, чтобы компенсировать задержки американских поставок.
Украинские эксперты и профильные журналисты подробно разбирают структуру американской помощи, показывая, что значительная часть ассигнований из пакетов помощи фактически остаётся в США — идет на пополнение запасов Пентагона, поддержку американских войск в Европе и заказ оружия у своих производителей. «Український тиждень» публикует анализ, согласно которому из многомиллиардных пакетов далеко не всё доходит до украинской армии в виде непосредственных поставок: часть средств укрепляет военную инфраструктуру США и НАТО в Европе, усиливая, с одной стороны, сдерживание России, но с другой — подчеркивая, что Вашингтон действует прежде всего в интересах собственной и союзной безопасности в целом, а не только Киева.
Особенно болезненно в украинском дискурсе обсуждаются сообщения Politico и других западных медиа о том, что представители США в неформальных переговорах якобы настаивают на том, чтобы Украина «так или иначе отказалась» от Донбасса в рамках мирной сделки. Украинские издания, такие как «Радіо Свобода», пересказывают эти сообщения и реакцию Киева: украинские чиновники пытаются объяснить, что «дать Путину то, чего он не смог добиться за три года войны, значит только поощрить дальнейшие завоевания». Этот сюжет усиливает восприятие Америки как партнера, с которым нужно постоянно торговаться и которому нельзя слепо доверять, даже если он остается ключевым донором оружия и денег.
На этом фоне украинские политики и эксперты всё еще публично подчеркивают благодарность США, но все чаще добавляют к ней оговорки о «необходимости диверсифицировать источники поддержки». В аналитике о годе после сокращения внешней помощи США в гуманитарной сфере, подготовленной международными организациями, украинская версия отчета делает акцент на том, что сворачивание американских программ бьёт по уязвимым регионам и усиливает внутренние социальные риски. Сам факт такого отчета становится в Украине частью дискуссии о надежности Америки: если гуманитарные программы легко сокращаются, то не произойдут ли подобные сокращения и в военной или финансовой поддержке.
Через все три страны проходят общие темы. Во‑первых, ухудшение качества альянса с США: от «священного» до «условного». Австралийские комментаторы говорят о войне в Иране как о «катализаторе для дистанцирования» от Вашингтона, а аналитики международных отношений подчеркивают, что союз с США становится более прагматичным, где союзники готовы сказать «нет» операциям, которые противоречат их интересам. В Южной Корее ту же тенденцию описывают как необходимость «лучше определять границы участия» и не позволять внешнему давлению окончательно подчинить корейскую внешнюю политику американской повестке — даже если речь идет о жизненно важном военном союзе. В Украине, несмотря на зависимость от США, все чаще звучит, что Вашингтон — важнейший, но не единственный столп безопасности, и требуется усиление европейского и собственного компонента.
Во‑вторых, экономический удар по миру от решений США. Во французской прессе, в колонке Le Monde о войне в Иране, говорится, что «конфликт регионален, но кризис глобален»: закрытие Ираном Ормузского пролива и ответная американская блокада ведут к новому витку инфляции и угрозам для роста по всему миру. Корейские деловые газеты фактически транслируют ту же мысль: даже если война формально ограничена несколькими странами, её последствия не ограничены ничем. Австралийские стратеги в оборонных документах аккуратно, а активисты и критики альянса гораздо жестче, говорят о том, что интеграция в «военную машину США» несёт не только военные, но и экономические риски — от роста расходов на оборону до участия в дорогостоящих кампаниях, которые не всегда отвечают национальным интересам.
В‑третьих, вопрос о моральном авторитете и праве США задавать правила. Бывший начальник штаба обороны Австралии адмирал Крис Барри в своей колонке для The Guardian пишет, что иранская война «обострила одновременно и ядерную, и климатическую угрозу» и что Австралия должна помочь миру «отойти от края пропасти», а не бездумно следовать за Вашингтоном. Украинские комментаторы, сравнивая обещания США по Ирану и по Украине, приходят к выводу, что провалы американской дипломатии на Ближнем Востоке затрудняют и продвижение украинской повестки: в глазах части «глобального Юга» Вашингтон выглядит не как защитник международного права, а как сила, которая применяет его избирательно. Южнокорейские публикации о «военных преступлениях» и нарушениях международного права, совершенных различными союзниками США на Ближнем Востоке, аккуратно, но последовательно подрывают образ Америки как морального лидера, особенно среди более молодых и прогрессивных читателей.
Но в этой общей критике есть и важные различия. Австралия и Южная Корея могут позволить себе говорить о «сдерживании» или «переформатировании» альянса с США, оставаясь при этом под их ядерным и военным зонтиком и не сталкиваясь с прямой войной на своей территории. Украина — нет. Для неё Америка одновременно спорный политический игрок и последний рубеж против российского реванша. Поэтому украинский дискурс сочетает благодарность и тревогу: Киев не может позволить себе разочароваться в США так, как это может сделать условный прогрессивный читатель в Мельбурне или Сеуле; вместо этого он должен постоянно убеждать Вашингтон, что поддержка Украины — не просто моральный долг, но и элемент сдерживания более широкого ревизионизма, от Москвы до Тегерана.
В итоге из Австралии, Южной Кореи и Украины сегодняшняя Америка выглядит не монолитным «гегемоном», а сложным, противоречивым партнером. С одной стороны, это государство, без которого трудно представить сдерживание России и Ирана, поддержание глобальной финансовой системы и военную защиту союзников в Азии и Океании. С другой — страна, чьи односторонние решения и неудачные войны переносят экономические и гуманитарные издержки на всех остальных. Именно это амбивалентное восприятие и становится сегодня новым международным консенсусом: мир больше не хочет быть просто «пролонгацией» американской внешней политики, но и не готов к миру без американской силы.
Австралийские протестующие, требующие «остановить войну с Ираном и разорвать военный альянс с США», корейские экономисты, подсчитывающие, сколько еще месяцев страна выдержит дорогую нефть, и украинские аналитики, считающие реальные объемы помощи и варианты мира без капитуляции, на удивление часто говорят об одном и том же. Они пытаются ответить на вопрос: как жить в мире, где безопасность по‑прежнему во многом держится на США, но вера в их мудрость и ответственность заметно ослабла. И в этом — главный сдвиг в международном восприятии Америки, который не измеряется ни тоннами оружия, ни процентами ВВП, но уже определяет, как союзники реагируют на каждое новое решение Вашингтона.
