В мире

Когда в конце февраля 2026 года США и Израиль нанесли массированные удары по Ирану, а затем Вашингтон перешёл к морской блокаде его портов и Ормузского пролива, реакция союзников оказалась далеко не единой. В течение нескольких недель стало ясно, что новая война США на Ближнем Востоке — это не только ещё один эпизод американской силовой политики, но и серьёзное испытание доверия к Вашингтону, ощущения безопасности и экономической устойчивости в странах, которые привыкли считать себя американскими партнёрами. Особенно чётко это видно в Саудовской Аравии, Южной Корее и Австралии — трёх государствах, для которых США одновременно являются гарантом безопасности и источником нарастающей тревоги.

Саудовско‑американский союз живёт в двояком режиме. С одной стороны, война США и Израиля против Ирана вновь подчеркнула, насколько королевство зависит от американского военного зонтика и разведки. Саудовская ПВО уже перехватывала ракеты, летевшие в направлении международного аэропорта возле Эр‑Рияда, где размещены силы США, и Эр‑Рияд вынужден был публично объяснять, что американские базы используются «только в оборонительных целях». Это важный нюанс: королевство стремится показать как своему обществу, так и Ирану, что оно не превращается в плацдарм для наступления, а лишь защищает свою территорию и инфраструктуру. В мартовских комментариях саудовского МИДа делается акцент на праве королевства предотвращать агрессию и защищать суверенитет, но звучит и прозрачный намёк Тегерану: «именно он проиграет больше всего» в случае дальнейшей эскалации, тогда как государствам Залива важно сохранить торговые потоки и внутреннюю стабильность. (newsru.co.il)

Экономический ракурс в саудовских медиадискуссиях о США не менее важен, чем военный. В материале газеты «Окад» о расследованиях сомнительных сделок на миллиарды долларов на американском нефтяном и фондовом рынке соседствуют сразу несколько линий: рекордный рост экспорта американской нефти и нефтепродуктов, вызванный нарушением поставок с Ближнего Востока из‑за войны; стремительный рост цен; и забота о том, как это будет влиять на бюджеты стран Залива. Автор прямо связывает усиление спроса на американскую нефть с американо‑израильской кампанией против Ирана и констатирует, что рынку приходится искать альтернативы объёмам, которые ранее шли через Ормуз. (okaz.com.sa) В подспудном смысле это сигнал: Вашингтон, запустив войну, одновременно расширяет свои экспортные позиции, тогда как заливные монархии вынуждены балансировать между ростом цен и риском дестабилизации.

Чем дольше тянется конфликт, тем сильнее в саудовской прессе и экспертных колонках ощущается усталость от роли заложника чужих стратегий. В региональных обсуждениях звучит знакомый мотив: США предъявляют себя как гарант свободы судоходства и «международного порядка», но именно их действия вкупе с израильскими привели к ракетным ударам по базам США в Катаре, Кувейте, Бахрейне и ОАЭ и к последующим угрозам Ирана нарушить торговлю через Ормуз. (ru.wikipedia.org) Отсюда и попытка Эр‑Рияда одновременно демонстрировать лояльность Вашингтону и наращивать автономию: от повышения цен на нефть для азиатских покупателей до усиления военного планирования на случай, если американский зонтик окажется менее надёжным, чем заявлено. Саудовская дискуссия о США в 2026‑м — это не разговор о смене лагеря, а болезненный поиск формулы, при которой королевство останется союзником, но не станет автоматически соучастником всех американских авантюр против Ирана.

В Южной Корее сегодняшняя война США с Ираном за тысячи километров от Корейского полуострова воспринимается не как удалённый эпизод, а как стресс‑тест фундаментального вопроса: насколько «железобетонен» американский зонтик в Азии, если Пентагону приходится перебрасывать ограниченные ресурсы на новый фронт. Именно здесь, пожалуй, самая нервная и содержательная дискуссия о США. Новая Национальная стратегия обороны США 2026 года зафиксировала, что Южная Корея «способна взять на себя первичную ответственность за сдерживание Северной Кореи при критически важной, но более ограниченной поддержке США». Для американских стратегов это язык «более справедливого бёрден‑шеринга» и высвобождения ресурсов для соперничества с Китаем, но для южнокорейских аналитиков формулировка звучит как предупреждение: Вашингтон готовит качественный сдвиг роли союзника — от непосредственного щита к более отдалённой страховке. (thebulletin.org)

Война с Ираном мгновенно превратила эти абстрактные формулы в конкретные риски. Южнокорейские СМИ и экспертные центры подробно обсуждают сообщения о том, что США рассматривают или уже осуществляют переброску элементов ПРО THAAD и батарей Patriot с корейской территории на Ближний Восток, а также возможную ротацию других высокотехнологичных систем. (defensenews.com) На брифингах совместного командования генералы США и РК стараются успокоить журналистов, заявляя, что война с Ираном не повлияет на учения Freedom Shield и ключевые элементы обороны полуострова. Один из американских командиров подчёркивает, что союз необходимо «укреплять здесь и сейчас и не позволять себе быть втянутыми во что‑то ещё», прямо указывая, что оперативное планирование в Азии не должно превращаться в разменный материал ради «глобальной гибкости» Вашингтона. (stripes.com)

Тем не менее, в корейском аналитическом сообществе — от Института Асан до Международного совета по корейским исследованиям — усиливается другой акцент: война с Ираном стала «экономическим и стратегическим шоком» для Сеула. Зарубежные и корейские тексты фиксируют рост цен на энергоносители, удар по судоходным компаниям, в том числе по крупным корейским операторам танкерного флота, и общую инфляционную волну. (realty.chosun.com) В колонке LinkedIn для Международного совета по корейским исследованиям война описывается как фактор, который «вынудил Сеул расширить антикризисный пакет от дипломатии судоходства к более широким мерам по экономическому смягчению» и одновременно «зафиксировал в корейском комментарии более резкую озабоченность качеством американского стратегического решения», даже при сохранении альянса в качестве «центрального столпа выживания». (linkedin.com)

Южнокорейская публичная дискуссия здесь особенно интересна своим двойным дном. С одной стороны, опросы и аналитика подчёркивают, что большинство населения по‑прежнему считает союз с США жизненно необходимым, а скепсис в адрес Вашингтона не превращается автоматически в пророссийские или прокитайские настроения. С другой — в экспертных текстах и колонках всё чаще всплывают «красные линии»: если американская стратегия будет трактоваться как постепенное выведение «зонтика» из Азии ради противостояния Ирану и другим фронтам, внутренний разговор о собственных ядерных возможностях, углублении региональной кооперации без США и пересмотре роли американских войск на полуострове станет более легитимным. Статьи в журналах Modern Diplomacy и аналитические доклады напоминают, что опыт 2026 года должен подтолкнуть Сеул к инвестициям в многоэшелонированную ПВО, стратегические запасы топлива и продовольствия и инфраструктуру «на случай Ормуза в Индо‑Тихоокеанском регионе», если американские ресурсы окажутся стянуты в другое место. (moderndiplomacy.eu)

Австралийская дискуссия о США сегодня — одна из самых эмоциональных и политизированных. С самого начала войны в Иране Канберра старалась подчеркнуть, что «Австралия не является стороной конфликта», как напомнил бывший главком вооружённых сил адмирал Крис Барри в своей колонке для Guardian Australia, где он жёстко раскритиковал решение США и Израиля начать «крупномасштабную войну против суверенного государства во время активных дипломатических переговоров и без консультаций с основными союзниками». (theguardian.com) Однако география и союзнические обязательства не позволяют Австралии оставаться сторонним наблюдателем.

Экономический удар ощущается остро: объявленная США военно‑морская блокада Ирана и фактическая остановка движения через Ормузский пролив спровоцировали скачок мировых цен на топливо. Австралийское правительство было вынуждено субсидировать закупки дорогого топлива двумя компаниями и снижать налоги на бензин для смягчения удара по домохозяйствам, о чём сообщали как местные медиа, так и международные агентства. (apnews.com) Министр финансов Джим Чалмерс описал ситуацию как «опасный момент» и предупредил, что даже быстрое прекращение огня не отменит долгосрочных последствий для экономики — фраза, которая стала лейтмотивом многих анализов о зависимости Австралии от уязвимых морских маршрутов. (theguardian.com)

На стратегическом уровне Австралия, как и Южная Корея, внезапно увидела в американских действиях одновременно гарантию и источник риска. Министр обороны Ричард Марлс, представляя обновлённую оборонную стратегию и объявляя о планах повысить расходы на оборону до 3% ВВП к 2033 году, прямо связал это с тем, что «обстоятельства безопасности Австралии стали самыми сложными и угрожающими со времён Второй мировой войны» и что война в Иране «сильно усложнила глобальный стратегический ландшафт». Ответ Марлса на вопрос, насколько именно ситуация стала более опасной после ударов США и Израиля по Ирану, был показательно уклончив: «Я не думаю, что кто‑либо честно может ответить на этот вопрос». (ksat.com) В этой неопределённости многие австралийские комментаторы увидели признание: союз с США одновременно усиливает угрозы, в которые он вовлекает страну.

То, как именно Австралия вовлекается в американские войны, стало предметом ожесточённого политического спора. Публикации левоцентристского The Saturday Paper и аналитические материалы таких структур, как Australia Institute, прямо связывают соглашение AUKUS с риском «втащить Австралию в войну США и Израиля с Ираном» и в перспективе — в конфликт с Китаем. В отчёте Australia Institute AUKUS описывается как механизм, привязывающий Австралию к американской военной машине и лишающий её реального выбора в случае эскалации вокруг Тайваня или в Персидском заливе. (australiainstitute.org.au) В партийной и общественной дискуссии звучат и более резкие формулировки: статьи социалистических и антивоенных группировок говорят о том, что AUKUS «делает Австралию военным придатком США» и «связывает её с непредсказуемым лидером», а пользователи популярных форумов и Reddit обсуждают, не превратится ли Pine Gap — австралийский центр спутниковой разведки, активно используемый США, — в мишень именно потому, что задействован в операциях против Ирана. (wsws.org)

При этом официальная линия правительства остаётся традиционно проамериканской. Министры подчёркивают поддержку заявленной США «миссии не допустить появления у Ирана ядерного оружия» и говорят о необходимости защищать международное право и свободу судоходства, одновременно настаивая, что Австралия примет самостоятельное решение, если Вашингтон запросит военную поддержку в Персидском заливе. Премьер‑министр Энтони Албанезе подчёркивает, что США объявили о блокаде Ормуза «в одностороннем порядке», и повторяет, что Австралия выступает за то, чтобы пролив был открыт для всех судов. (apnews.com) В этом балансировании — поддержка союзника без автоматического включения в его войну — просматривается более широкая тенденция: Канберра хочет сохранить дивиденды от альянса, но всё менее готова разделять ответственность за решения, которые она считает стратегически близорукими.

Несмотря на различия политических систем и региональных угроз, реакция Саудовской Аравии, Южной Кореи и Австралии на нынешнюю войну США с Ираном удивительно созвучна в ключевых темах. Первая — это ощущение, что Вашингтон всё чаще принимает судьбоносные решения без серьёзных консультаций с союзниками. Австралийские критики подчёркивают, что удары по Ирану были нанесены «без консультаций с основными союзниками» и в разгар идущих переговоров, подрывая дипломатические усилия, в том числе и тех стран, которые вкладывали политический капитал в поиск компромисса. (theguardian.com) Саудовские и корейские комментаторы указывают на похожую проблему более мягко: союзники вынуждены «управлять последствиями» американских решений — будь то ракетные удары Ирана по базам США в Персидском заливе или взлёт цен на энергоносители, ударяющий по импорту топлива в Сеул и Канберру.

Вторая общая тема — тревога по поводу перераспределения военных ресурсов США. Для Сеула вопрос переброски систем ПРО и элементов ракетной обороны — экзистенциальный: любая «временная» передислокация воспринимается через призму северокорейской угрозы и болезненно напоминает, что в глазах Вашингтона Иран, Китай и глобальная оборона могут в критический момент оказаться важнее, чем гарантии одной конкретной страны. (defensenews.com) Для Австралии этот же сюжет проявляется иначе: обсуждение AUKUS и развертывания американских сил окрашено вопросом, не будут ли австралийские порты, базы и разведцентры — от Дарвина до Pine Gap — автоматически включены в список целей в будущих войнах США, будь то с Ираном или с Китаем. Саудовская Аравия, в свою очередь, демонстративно подчеркивает, что американские базы на её территории носят оборонительный характер, но факт остаётся фактом: именно военное присутствие США делает королевство одним из первых объектов в списке целей для Ирана в случае дальнейшей эскалации. (newsru.co.il)

Третий пересекающийся мотив — экономическая уязвимость союзников от конфликтов, которые они не инициировали. Для Саудовской Аравии война создаёт парадоксальную ситуацию: с одной стороны, высокие цены на нефть и нарушения поставок через Ормуз усиливают ценовую власть ОПЕК и потенциально увеличивают нефтяные доходы; с другой — внезапные шоки и угрозы инфраструктуре подрывают долгосрочную стратегию диверсификации и устойчивости. Для Кореи и Австралии, импортеров энергоносителей и экспортёров, зависимых от морских маршрутов, война США с Ираном стала напоминанием, что свобода судоходства — не абстрактный принцип, а основа их экономической модели; и что тот, кто называет себя её гарантом, способен своими действиями сделать транспортные артерии непроходимыми. (en.wikipedia.org)

Наконец, в каждой из трёх стран война усилила давно назревшие разговоры о необходимости «плана Б» в отношениях с США. В Саудовской Аравии это выливается в ускоренную диверсификацию партнёров — от углубления связей с Китаем до тихих форматов диалога с Ираном, пусть и на фоне нынешней эскалации. В Южной Корее — в более откровенные дебаты о том, как далеко может зайти концепция «ограниченной поддержки» со стороны США и когда разговор о самостоятельном ядерном потенциале из табу превращается в предмет серьёзной политики. В Австралии — в волну инициатив за пересмотр или даже разрыв AUKUS, в требование парламентских расследований по вопросу о том, насколько глубоко страна должна быть встроена в американскую военную машину, и в готовность части общества обсуждать сценарий «менее тесного» союза с Вашингтоном в пользу более многовекторной региональной политики. (stimson.org)

То, что эти дискуссии почти полностью разворачиваются на арабском, корейском и в австралийской внутренней прессе, объясняет, почему из Вашингтона мир по‑прежнему может казаться привычным: союзники формально остаются на местах, базы функционируют, официальные заявления подтверждают «непоколебимую приверженность альянсам». Но местные голоса — от саудовских экономических обозревателей до южнокорейских специалистов по безопасности и австралийских отставных военачальников — рисуют более сложную картину. В ней США остаются необходимым партнёром, но уже не бесспорным лидером; гарантом, но и источником риска; силой, от которой ждут не только мощи, но и сдержанности. И именно то, как Вашингтон будет учитывать эти невидимые издалека трещины — или игнорировать их, — определит, станет ли война 2026 года ещё одним эпизодом в длинной череде конфликтов или поворотным моментом в эволюции американских союзов.

❮ ❯