В начале марта 2026 года за пределами США о Вашингтоне говорят не столько в категориях «демократия против авторитаризма», сколько языком ракетных залпов по Ирану, скачков цен на нефть и нервных попыток союзников и партнёров понять, что означает «Америка Трампа 2.0» для их собственной безопасности и экономики. Во Франции спорят о масштабе американского военного развертывания на Ближнем Востоке и о том, не скатываются ли США к новой войне наподобие Ирака. В Японии США одновременно рассматривают как незаменимый щит и как источник опасной эскалации, способной обрушить энергобезопасность страны. В Южной Африке Соединённые Штаты всё чаще фигурируют не как далёкий гарант либерального порядка, а как агрессивная держава, вступившая в конфликт с Тегераном и одновременно с чёрным большинством ЮАР.
Центральная линия всех этих дискуссий — начатая в конце февраля администрацией Дональда Трампа совместно с Израилем масштабная операция против Ирана, получившая кодовое название Epic Fury и ставшая кульминацией самого крупного наращивания американских сил на Ближнем Востоке с 2003 года. Французские и японские аналитики подробно описывают, как Соединённые Штаты подтянули в регион авианосные ударные группы, стратегическую авиацию и системы ПРО, готовя «важную кампанию ударов по Ирану», как писала газета Le Parisien в материале о «мощи огня», развёрнутой Вашингтоном в регионе. Там же подчёркивалось, что этот демонстративный показ силы подталкивает Тегеран к ответным шагам и повышает риск масштабной региональной войны, в которую могут быть втянуты и европейские интересы через энергетические и миграционные каналы.
Французская дискуссия в значительной степени крутится вокруг вопроса: повторяет ли Вашингтон путь Джорджа Буша в 2003‑м, или же нынешнее вмешательство — иной тип войны, где решающую роль играют высокоточные удары, кибероперации и управление эскалацией на дистанции. Стратеги и бывшие военные, чьи оценки пересказывает французская пресса, отмечают, что развертывание США в 2026 году — «самое значительное с момента вторжения в Ирак», но на этот раз политический контекст иная: после лет «усталости от интервенций» союзники Вашингтона, прежде всего в Европе, куда более осторожны и требуют мандата ООН или хотя бы минимального международного консенсуса. Французские эксперты в публикациях исследовательских центров подчёркивают, что удар по Ирану без одобрения Совбеза ООН подрывает позицию Парижа, который последние годы строил образ сторонника «стратегической автономии» Европы и верховенства международного права. Это ставит французскую дипломатию в неловкое положение: с одной стороны — тесное военное сотрудничество с США в НАТО, с другой — общественное мнение, в котором память об Ираке и Ливии делает доверие к американским «точечным операциям» крайне ограниченным.
Если Франция смотрит на американские удары по Ирану прежде всего через призму международного права, баланса сил и европейской автономии, то в Японии фокус смещён к трём темам: энергобезопасность, роль США как единственного реального гаранта безопасности и возможная утрата Вашингтоном глобальной ответственности. Японские аналитические центры и блоги по международной политике подробно разбирают операцию Epic Fury, увязывая её с январским ударом США по Венесуэле и видя в этой связке не хаотическую реакцию, а сознательную стратегию Трампа 2.0: силой переформатировать мировой энергетический рынок и укрепить американский контроль над ключевыми сырьевыми потоками. В одной из таких аналитических заметок в формате «геополитического разбора» автор реконструирует 58‑дневное передислоцирование бомбардировщиков B‑2, авианосцев и кибер‑ и космических активов США из латиноамериканского театра в зону Персидского залива, трактуя это как продолжение логики «энергетических войн», где основной целью становятся не только военные объекты противника, но и инфраструктура экспорта нефти.
На уровне повседневных экономических обзоров японские исследовательские структуры считают, что для Токио более 90 % импорта нефти по‑прежнему завязано на Ближний Восток, и блокирование Ираном Ормузского пролива — а именно это сейчас рассматривается как один из ключевых рисков — может привести к скачкообразному росту цен и ухудшению торгового баланса Японии, уже однажды пострадавшего во время украинского кризиса. В одном из таких обзоров подчёркивается, что хотя США сами являются крупнейшим производителем нефти и менее уязвимы к шоку предложения, для стран вроде Японии, где более 80 % нефти идёт через Ормуз, нынешняя война Вашингтона и Тель‑Авива с Ираном превращается в прямую угрозу экономике.
Однако японская дискуссия не сводится к экономике. Комментаторы, в том числе в христианских и консервативных медиа, внимательно отслеживают риторику Дональда Трампа, который обещает «скоро закончить войну» и одновременно, по данным американских СМИ, проявляет «личный интерес» к возможной отправке наземных войск в Иран. В японском блоге, анализирующем его высказывания, обращают внимание на то, что Трамп одновременно демонизирует Иран как «террористический режим, взявший в заложники мировую нефть», и заявляет о готовности в двадцать раз усилить удары, если Тегеран продолжит блокировать поставки. Для части японских авторов это сигнал о том, что США могут перейти от «операции принуждения» к попытке смены режима, а значит — к долгосрочной дестабилизации всего региона, что неприемлемо для страны, жизненно зависящей от стабильного доступа к ближневосточной нефти.
Одновременно слева японские общественные организации и оппозиционные партии жёстко осуждают как саму американско‑израильскую операцию, так и позицию Токио. В заявлении Ассоциации дружбы с народами Азии и Латинской Америки прямо говорится о «империалистической агрессивной войне», цель которой — смена иранского режима и создание марионеточного правительства, и подчёркивается, что США вновь используют тему иранской ядерной программы как предлог для силового вмешательства. В другом заявлении, уже от «зелёной» партии, речь идёт о «незаконном нападении», которое ставится в один ряд с российским вторжением в Украину и растущим давлением Китая в Восточной Азии. Авторы документа критикуют японское правительство за то, что, фактически поддержав логике Вашингтона, оно усиливает риск втягивания Японии в ещё одну чужую войну и подрывает возрастающее в мире движение за запрещение ядерного оружия. Эти заявления показывают, что для японской левой Америка — это не только гарантия против Китая, но и главный источник «войн по выбору», ставящих под угрозу международное право.
Южноафриканская перспектива на США сегодня почти полностью преломлена через призму войны с Ираном и нового витка напряжения в двусторонних отношениях. С одной стороны, экономисты и деловая пресса предупреждают: конфликт между США, их союзником Израилем и Ираном «уже посылает ударные волны через мировые рынки», повышая инфляционные риски и ухудшая перспективы роста для стран вроде ЮАР, которые сильно зависят от импорта энергоносителей и уязвимы к колебаниям цен. В анализе для делового издания IOL экономист KPMG подчёркивает, что страна «не должна недооценивать потенциально негативные экономические и бизнес‑последствия американско‑израильской атаки на Иран», поскольку рост цен на нефть и возможные перебои поставок неминуемо приведут к росту стоимости топлива, транспорта и продовольствия, обостряя уже и так хрупкое социально‑экономическое положение.
С другой стороны, на политическом уровне ЮАР выступает одним из наиболее громких критиков американских действий в рамках «глобального Юга». Как отмечает обзор немецкого фонда Deutsche Afrika Stiftung, президент Сирил Рамафоса наряду с рядом других африканских лидеров осудил удары США и Израиля по Ирану как военные действия, предпринятые «без мандата ООН», подчёркивая, что принципиальная позиция Претории — защита многосторонней системы и верховенства международного права, даже когда речь идёт о государстве, с которым у ЮАР сложные отношения. Южноафриканские леворадикальные издания идут ещё дальше, говоря о том, что Африканский национальный конгресс «с трудом цепляется за политику неприсоединения» в условиях, когда Вашингтон и Тель‑Авив ведут агрессивную войну, а экономическое давление Запада делает нейтралитет всё более затратным. В одной из статей международного Троцкийстского портала война с Ираном описывается как часть «глобальной империалистической конфронтации», в которую Вашингтон пытается втянуть и Африку, используемую как поле борьбы за ресурсы и политическое влияние.
Отдельный сюжет — стремительное ухудшение двусторонних отношений США и ЮАР после возвращения Дональда Трампа в Белый дом. По данным Associated Press, 11 марта правительство ЮАР вызвало нового посла США Лео Брента Бозелла III, консервативного активиста, назначенного Трампом, после его выступления на встрече с бизнес‑лидерами. Посол резко раскритиковал дипотношения Претории с Ираном и действующую в ЮАР политику позитивной дискриминации, дающую преимущество чёрному большинству в доступе к работе и бизнес‑возможностям, назвав её, по сути, антипобелой. Министерство иностранных дел Южной Африки восприняло это как недопустимое вмешательство во внутренние дела и демонстрацию неуважения к историческому наследию борьбы с апартеидом. Это инцидент широко обсуждается в местных СМИ как свидетельство того, что с приходом Трампа двусторонние отношения «упали до самого низкого уровня с конца апартеида», а Белый дом всё больше воспринимает правительство АНК как «антиамериканское».
Внутри страны это подпитывает давнюю дискуссию о том, должна ли ЮАР по‑прежнему ориентироваться на «западный» лагерь или углублять связи с Ираном, Китаем и Россией в рамках BRICS+. Сторонники последнего курса подчёркивают, что США не стесняются использовать экономическое и дипломатическое давление, обвиняя ЮАР в «антизападной» позиции всякий раз, когда Претория отказывается автоматически поддерживать американские военные операции. Их оппоненты, в основном из деловых кругов и оппозиции, предупреждают о рисках для инвестиций и торговли: по данным деловой прессы, и без того «хрупкие показатели» южноафриканской экономики получают ещё один удар из‑за войны с Ираном и связанного с ней ухудшения отношений с Вашингтоном.
На фоне этих южноафриканских споров интересно, как Франция и Япония по‑разному интерпретируют изменившуюся внешнюю политику США при Трампе 2.0. Во французском экспертном дискурсе одним из ключевых элементов считается новая Стратегия национальной безопасности США (NSS‑2025), в которой регион Западного полушария неожиданно выходит на первое место, а подзаголовок прямо говорит о «трамповой поправке к доктрине Монро» — усилении претензий Вашингтона на доминирование в своём «ближнем зарубежье». Исследователи в Токио читают те же документы и указывают: если в доктрине 2017 года Индо‑Тихий океан, Европа и Ближний Восток предшествовали Латинской Америке, то теперь приоритеты смещены, а это означает и перераспределение военных ресурсов. Именно поэтому японские аналитики так пристально отслеживают, как американские силы выводятся из одних театров и концентрируются на других — сначала в Венесуэле, затем в Персидском заливе. Для Франции же «доктрина Трампа» в отношении Западного полушария — это сигнал о возможном конфликте интересов в Карибском регионе и Латинской Америке, где Париж также имеет историческое и экономическое присутствие.
В то же время в обеих странах звучит общий мотив: возвращение Трампа привело не столько к «изоляционизму», сколько к гораздо более жёсткому, транзакционному подходу. Во французских стратегических докладах подчёркивается, что Америка колеблется между тенденциями к самоограничению и необходимостью подтверждать лидерство в «демократическом мире», тогда как в японских текстах больше говорят о том, что США теперь «готовы переразмещать войска и ресурсы, исходя из узко понимаемых национальных интересов, не всегда учитывая сигналов союзников». В обоих случаях Вашингтон предстаёт как сила, которой всё ещё нужны и боятся, но которой всё меньше доверяют.
Любопытны и те моменты, где взгляды Франции, Японии и ЮАР неожиданно сходятся. Во‑первых, все три общества, пусть и с разной степенью жёсткости, подчёркивают необходимость соблюдения международного права и роли ООН. Французские и южноафриканские лидеры в разной форме напоминают, что удары без мандата Совбеза подрывают саму идею коллективной безопасности, тогда как японские леволиберальные силы сопоставляют американские действия в Иране с российской войной против Украины и китайским давлением в Восточно‑Китайском и Южно‑Китайском морях, настаивая: критерии должны быть одинаковыми для всех. Во‑вторых, во всех трёх странах слово «Иран» почти автоматически связывается не только с ядерной программой, но и с Ормузским проливом, ценами на нефть и инфляцией — здесь экономическая взаимозависимость делает войну Вашингтона не «далёким конфликтом», а фактором внутренней политики.
В‑третьих, и Париж, и Токио, и Претория в той или иной форме задаются вопросом: может ли мир по‑прежнему считать США «ответственным лидером», если ключевые решения о войне и мире принимаются в логике одностороннего действия, с оглядкой прежде всего на внутриполитическую повестку? Во Франции этот вопрос звучит в контексте размышлений о «упадке американского лидерства в демократическом мире», в Японии — через дискуссии о необходимости иметь «план Б» на случай ослабления или непредсказуемых поворотов американской политики, в ЮАР — через споры о том, следует ли и дальше дистанцироваться от Вашингтона, рискуя экономическими связями, или пытаться «перевоспитывать» США через международные институты.
И всё же именно различия в национальных опытах и приоритетах делают международный разговор о США таким сложным и неоднозначным. Для Франции, привыкшей мыслить себя европейской военной и дипломатической силой, Америка — партнёр и конкурент одновременно; для Японии — незаменимый щит против Китая и в то же время источник геополитической турбулентности, угрожающей импортно‑зависимой экономике; для Южной Африки — мощный, но всё менее симпатичный центр силы глобального Севера, который критикует политику позитивной дискриминации и «несанкционированные» связи с Ираном и Россией. Нынешняя война с Ираном лишь усилила эти напряжения, высветив, насколько по‑разному разные регионы мира понимают «американскую роль» в XXI веке.
Если смотреть на сегодняшнюю картину из Вашингтона, многое в этих зарубежных дебатах может показаться «неблагодарностью» или непониманием американских намерений. Но именно в них — во французских колонках о рисках новой ближневосточной авантюры, в японских тревогах по поводу Ормузского пролива и в южноафриканском возмущении речами посла Бозелла — слышится то, что редко доходит до американской аудитории: мир по‑прежнему живёт в тени американской мощи, но всё меньше готов принимать её безоглядно и всё чаще пытается выработать собственный, локальный ответ на «Америку Трампа» и на ту войну, которую она вновь принесла на Ближний Восток.
