В начале 2026 года Соединённые Штаты снова оказываются в центре мировой повестки — но не как одинокий «гегемон», а как бурный, противоречивый фактор, от которого одновременно ждут сдержанности и боятся резких шагов. В России, ЮАР и Германии обсуждают не один‑два громких эпизода, а целый клубок сюжетов: войну США и Израиля с Ираном и удары по американским базам, новую военную операцию Вашингтона в Венесуэле, будущее контроля над вооружениями, поведение администрации Трампа по отношению к союзникам и оппонентам, влияние американской политики на мировую экономику и энергорынки. Каждый из этих сюжетов переламывается через местный опыт и страхи — отсюда и столь разные интонации: от прагматичного раздражения до осторожной надежды и откровенного недоверия.
Первый крупный фокус — масштабное обострение на Ближнем Востоке и война США и Израиля с Ираном. В немецких и южноафриканских дискуссиях это прежде всего удар по экономике и безопасности, в российских — ещё одно доказательство того, что Вашингтон остаётся источником нестабильности. Конфликт, начавшийся в начале 2026 года, привёл к ракетным ударам Ирана по американским базам на Ближнем Востоке, что международные медиа описывают как один из самых опасных витков противостояния за последние годы. На фоне войны Верховный комиссар ООН по правам человека Фолькер Тюрк публично осудил действия США и Израиля, а также ответные удары Ирана, призвав стороны к переговорам; Москва же назвала атаку на Иран «неспровоцированной агрессией» со стороны Вашингтона и Тель‑Авива, подчёркивая, что именно США якобы сорвали возможности для политического урегулирования, перенеся акцент на силовое решение конфликта, как это напомнили российские комментаторы, ссылаясь и на более ранние кампании от Вьетнама до Афганистана и Украины, рассматривая их как единую линию американской силовой внешней политики, подчинённой интересам Д.Трампа и «национальной стратегии» США.
В Южной Африке та же война воспринимается гораздо менее идеологически, но куда более приземлённо — через ценники на бензоколонках и состояние фондового рынка. Южноафриканские деловые СМИ подчёркивают, что эскалация между США и Ираном моментально ударила по бизнес‑настроениям, которые только‑только достигли максимумов за десятилетие в начале 2026 года. Аналитики Workforce Africa пишут о том, что новые турбулентности вокруг Ормузского пролива и поставок нефти «ставят под угрозу хрупкое оживление южноафриканской экономики», указывая, что по данным Central Energy Fund уже в апреле формируется недовозмещение почти в 2 ранда за литр бензина и более 3 рандов за литр дизеля, что закладывает будущий скачок внутренних цен. На этом фоне США выступают не столько как «враг» или «партнёр», сколько как непредсказуемый внешний фактор, способный одним решением резко изменить условия жизни на другом конце планеты.
В Германии война США и Израиля с Ираном и связанные с ней удары по американским объектам вписываются в более широкий разговор о том, может ли Европа позволить себе и дальше полагаться на Вашингтон как на единственный столп безопасности. Немецкие комментаторы, писавшие о февральской Мюнхенской конференции по безопасности, отмечали, что Европа, с одной стороны, «повзрослела», нарастив оборонные расходы до уровней, которые ещё год назад казались немыслимыми, а с другой — всё ещё не отошла от «края пропасти», поскольку остаётся критически зависимой от стратегических решений США. Журналисты, такие как Даниэль Бросслер и Мориц Кох, указывают, что несмотря на риторику о «принадлежности Америки и Европы друг другу», реальная политика администрации Трампа, от бойкота саммитов до давления по энергетике и торговле, заставляет Берлин переосмысливать саму основу трансатлантического партнёрства; в этой логике ближневосточные кампании Вашингтона воспринимаются уже не как «общая миссия Запада», а как риск, который Германия вынуждена разделять, не имея на него влияния.
Второй крупный сюжет — контроль над вооружениями и судьба ДСНВ, последнего крупного ограничения стратегических ядерных арсеналов России и США. В российском экспертном поле эта тема стала одним из ключевых маркеров отношения к новой администрации в Вашингтоне. Российские издания, такие как РБК, подробно анализировали ситуацию после истечения формальных рамок договора в начале 2026 года. Эксперты подчёркивают, что «немедленного ухудшения всё же не произойдёт», поскольку Москва де‑факто предложила Вашингтону не выходить за прежние потолки, даже при отсутствии юридически обязательного текста. При этом, как поясняют российские специалисты по стратегической стабильности, в американском истеблишменте укрепилось мнение, что США теперь должны наращивать ядерный арсенал, чтобы одновременно сдерживать Россию и Китай. Российский политолог, комментируя перспективы, отмечает, что «вероятность формального отказа США от ограничений крайне мала сейчас, но через год это будет сделать сложнее, чем сегодня», и поэтому Кремль торопится закрепить хотя бы неформальные договорённости.
Для российских аналитиков здесь важен не только технический вопрос числа боеголовок, но и символика: при Байдене, как напоминают американисты, Вашингтон стремился к «стратегическому поражению» России, а при Трампе на словах декларируется желание «решить украинский конфликт» и развивать диалог с Москвой, но в реальности за почти год после инаугурации 2025 года мало что изменилось. Это подпитывает привычный скепсис: США представлены как партнёр, чьи обещания ситуативны и зависят от внутриполитического цикла, а любые позитивные заявления по контролю над вооружениями рассматриваются как тактическая пауза, а не поворот.
В Германии тема ядерного сдерживания США всплывает иначе — через обсуждение того, насколько надёжен американский «ядерный зонтик» над Европой. На фоне дебатов о ДСНВ и общем росте напряжения между Вашингтоном и Москвой немецкие обозреватели пишут о том, что Германия вынуждена одновременно увеличивать свои военные расходы и оставаться встраиваемой в американские ядерные планы, не имея при этом политического контроля над стратегическими решениями США. Для части политического спектра, особенно у популистов и евроскептиков, это ещё один аргумент в пользу того, что Берлину необходимо либо строить автономную европейскую архитектуру безопасности, либо, как утверждают критики нынешнего курса, пересмотреть санкции и политику по отношению к России, чтобы снизить роль Соединённых Штатов как «гаранта» и «риска» одновременно.
В Южной Африке контроль над вооружениями редко выходит на передний план публичных дебатов, но местные эксперты по международным отношениям в академической среде комментируют обострение между ядерными державами с другой стороны: рост стратегической конкуренции США с Россией и Китаем воспринимается как ещё один фактор, ослабляющий глобальные институты, в которых страны Глобального Юга рассчитывали на большую субъектность. В университетских дискуссиях подчёркивается, что Вашингтон, концентрируясь на соперничестве великих держав, всё меньше внимания уделяет реформе международных финансовых и торговых правил, а значит, и интересам стран вроде ЮАР.
Третий узловой сюжет — поведение администрации Трампа в отношении партнёров по «незападному миру», особенно ЮАР, и общее ужесточение американского курса. В южноафриканской прессе в последние месяцы активно обсуждается назначение ветерана переходного периода, переговорщика Роельфа Мейера послом в США. Как напомнило Associated Press, президент Сирил Рамафоса выбрал именно Мейера как фигуру, способную «стабилизировать отношения» с Вашингтоном после резкого ухудшения при Трампе, когда южноафриканский посол был выслан за критику президента США, а Белый дом в ответ полностью прекратил финансовую помощь, обвиняя правительство ЮАР в «белом геноциде» и одновременно открывая двери для миграции африканеров в США. Южноафриканский эксперт по отношениям США–Африка профессор Джон Стремлау в комментарии отметил, что Мейер — «правильный человек в нужное время», обладающий опытом урегулирования конфликтов, но подчёркнул, что ему будет очень трудно «стабилизировать отношения», пока в Вашингтоне реализуется повестка, которую он охарактеризовал как «расистскую» по отношению к чёрному большинству ЮАР.
Южноафриканские медиа обращают внимание и на то, что новый посол США Лео Брент Бозелл III, консервативный активист, начал свою миссию с открытой критики связей Претории с Ираном и политики позитивной дискриминации в пользу чернокожих граждан, что немедленно вызвало демарш МИДа ЮАР. Для южноафриканского общества США здесь предстают в двойственной роли: с одной стороны, основной экономический и финансовый центр, чьи решения по тарифам, как недавно напомнило южноафриканское радио Channel Africa, оказывают прямое влияние на текущий счёт и устойчивость банковской системы; с другой — государство, чья внутренняя политическая риторика и внешняя линия по вопросам расовых и социальных политик воспринимаются как вмешательство и неуважение к суверенитету. На этом фоне назначение Мейера интерпретируется как попытка Рамафосы «разрядить» ситуацию, не идя на прямой разрыв, но и не уступая в принципиальных вопросах, таких как иск ЮАР в Международном суде ООН против Израиля по обвинению в геноциде, который, по оценкам местных обозревателей, стал одним из главных раздражителей для Вашингтона.
В России фигура Трампа и его поведение по отношению к союзникам и противникам также остаётся в центре внимания, но ракурс другой. Российские комментаторы проводят линию от «стратегического поражения России» в риторике Байдена к заявленному Трампом курсу на «решение украинского конфликта» и «развитие отношений с Москвой», при этом подчёркивая, что за почти год после возвращения Трампа в Белый дом «фактически мало что поменялось». Политолог Александр Асафов в беседе с российской прессой отмечает, что да, риторика стала мягче, звучат слова о необходимости договариваться с Россией, но ни по Украине, ни по санкциям, ни по военному присутствию США на европейском театре нет серьёзных подвижек. Отсюда вывод, который разделяют многие российские аналитики: какой бы ни была риторика Вашингтона, стратегическая инерция американской внешней политики слишком велика, а внутренние элиты слишком консенсусны в отношении России как «основного противника», чтобы ожидать разворота.
Немецкий ракурс на Трампа и нынешнюю администрацию США существенно более критичен и тревожен. Для немецкого истеблишмента речь идёт не только о конкретных шагах — вроде бойкота саммита G20 в ЮАР в 2025 году или давления на Берлин по оборонным расходам, — сколько о более глубоком страхе: можно ли вообще считать США надёжным партнёром при такой внутриполитической поляризации и готовности администрации жертвовать многосторонностью ради одномоментных выгод. В этом контексте показателен опрос общественного мнения в ЕС, на который ссылался русскоязычный сайт Euronews: каждый пятый европеец видит в США «угрозу», а в Германии почти половина респондентов убеждены, что раскол с Америкой достиг «точки невозврата» и уже не исчерпывается личностью конкретного президента. В немецкой прессе подчёркивают, что многие в Берлине больше не верят в автоматическое «смягчение» политики США после ухода Трампа и рассматривают происходящее как долгосрочный тренд к большей жёсткости и односторонности Вашингтона.
Экономический измеритель американского фактора — отдельная линия дискуссий, особенно заметная в Германии и Южной Африке. В ЮАР экономисты подчёркивают двойственность эффекта: с одной стороны, жёсткая линия США по тарифам и санкциям создаёт риски для экспорта и текущего счёта, о чём, в частности, напоминал недавний отчёт МВФ по ЮАР; с другой — турбулентность, вызванная американскими конфронтациями с Ираном, Россияй и Китаем, ведёт к росту цен на сырьё, что краткосрочно приносит выгоду экспортёрам, но болезненно бьёт по внутренним потребителям топлива и продовольствия. Южноафриканские бизнес‑ассоциации открыто говорят о «налоге на непредсказуемость США», подразумевая, что любые новые санкции или военные кампании Вашингтона мгновенно переводятся в рост стоимости кредитов и страхования торговых потоков для стран Глобального Юга.
В Германии же конфликт вокруг российского газа, санкций и мировой энергетики стал одной из точек, в которой США постоянно фигурируют как важный фон. Немецкие консервативные и евроскептические обозреватели, такие как экономист Ханс‑Вернер Зинн, сетуют на то, что отказ от российского газа и одновременное усиление зависимости от сжиженного газа, в том числе американского, ударили по конкурентоспособности немецкой промышленности. В публицистике возникла фигура сравнения: пока ВВП США с 2019 года вырос более чем на 8%, Китай прибавил свыше 20%, тогда как Германия фактически буксует, превращаясь, по выражению Зинна, в «государство‑распределитель». Американский фактор тут не главный, но важный: Вашингтон рассматривается как бенефициар европейского энергетического кризиса, а также как один из архитекторов санкционного режима, который, по мнению критиков, в большей степени ослабил ЕС, чем США.
Российская дискуссия об экономической роли США в 2026 году более фрагментарна, но в ней заметно смещение акцента: если ещё несколько лет назад американские санкции и финансовое давление выступали как центральный мотив, то теперь на первый план выходит связь американской политики с колебаниями мировых цен на нефть и газ. Российские аналитики отмечают, что крупная воздушная атака России на Украину в апреле 2026 года произошла на фоне роста нефтяных доходов страны, вызванного скачком цен из‑за войны США и Израиля с Ираном и коррекции санкционного режима Вашингтона в связи с этой войной. Для российских экспертов это повод напомнить, что Соединённые Штаты сами постоянно лавируют между наказанием и вовлечением Ирана, используя санкции как гибкий инструмент, что делает мировую конъюнктуру ещё более зависимой от внутриполитических раскладов в США.
Наконец, важный, но менее заметный в заголовках аспект — общее изменение восприятия США как «угрозы» или «партнёра» в общественном мнении. Упомянутый опрос, на который ссылался Euronews, показал, что хотя в целом в Европе растёт внимание к Китаю как к основному потенциальному сопернику, значительная доля граждан всё ещё видит в США источник риска, а не только защиты. Показательно, что в Испании — стране ЕС, открыто осудившей удар США по Ирану как «неоправданную и опасную военную интервенцию» — уровень тревоги по поводу американской политики оказался одним из самых высоких. Германия же оказалась наиболее пессимистичной в отношении перспектив «нормализации» после Трампа: почти половина опрошенных уверены, что речь идёт об углубляющемся структурном разрыве.
Если суммировать эти разнонаправленные голоса, вырисовывается довольно цельная картина. Россия видит в США прежнего стратегического оппонента, чьи жесты доброй воли по контролю над вооружениями и конфликтам на постсоветском пространстве воспринимаются как тактические и обратимые. Южная Африка воспринимает Америку как мощный, но не особенно чувствительный к интересам Глобального Юга центр силы, от чьих решений зависят и цены на топливо, и доступ к финансированию, и судьба региональных конфликтов; при этом южноафриканская элита пытается «укротить» этот фактор с помощью персональных назначений и аккуратного дипломатического маневрирования. Германия же оказалась, пожалуй, в самой сложной позиции: одновременно зависимая от американского военного и ядерного зонтика, экономически связанная с США и всё более раздражённая их односторонностью, она вынуждена искать хрупкий баланс между сохранением трансатлантического союза и наращиванием собственной стратегической автономии.
Во всех трёх странах очевиден один общий вывод: мир, в котором США могли в одностороннем порядке определять «правила игры» и рассчитывать на почти автоматическую поддержку ключевых партнёров, стремительно уходит в прошлое. На смену ему приходит более фрагментированная реальность, в которой Вашингтон остаётся необходимым, но далеко не безальтернативным центром силы, а его действия всё чаще встречают не молчаливое согласие, а настороженную, критическую и всё более самостоятельную реакцию.
