В начале мая 2026 года Соединённые Штаты вновь оказываются в центре глобальной дискуссии — но не как уверенный «мировой шериф», а как источник тревоги, раздражения и одновременно незаменимый узел мировой системы. Если смотреть из Эр‑Рияда, Пекина или Парижа, Америка теперь не просто «великая держава», а нервный, внутренне расколотый гигант, чьи решения мгновенно отзываются в ценах на нефть, в устойчивости международных организаций и даже в легитимности собственных союзов.
Наиболее острые темы в этих трёх странах сейчас во многом сходятся. Во‑первых, это новая волна американского одностороннего силового вмешательства — прежде всего война США против Ирана 2026 года и удар по Венесуэле, которые во многих столицах воспринимаются как возвращение к логике начала 2000‑х, только в ещё менее предсказуемой форме.(zh.wikipedia.org) Во‑вторых, беспрецедентный по масштабам выход Вашингтона из десятков международных организаций — так называемая «массовая акция по выходу из международных институтов 2026 года» — воспринимается как системный удар по многостороннему порядку после Второй мировой.(zh.wikipedia.org) В‑третьих, многие зарубежные наблюдатели видят в нынешней внутренней политике США, в том числе в состоянии Верховного суда и в поляризации общества, признаки структурного кризиса американской гегемонии, а не просто очередной политический цикл.(blog.leowang.net)
При этом каждый из трёх рассматриваемых нами центров — Саудовская Аравия, Китай и Франция — выстраивает свою оптику: энергетическую и регионально‑безопасностную в саудовском случае, системно‑геополитическую и идеологическую в китайском, ценностно‑дипломатическую и «европейско‑стратегическую» во французском.
Самым болезненным сюжетом становится война США против Ирана в 2026 году. В арабской прессе Персидского залива, включая крупные саудовские издания, удар по Ирану рассматривается одновременно как стратегический риск и как шанс на перераскрой регионального баланса. Анонимный саудовский чиновник в беседе с местным изданием сравнивает американскую операцию с «игрой с огнём в пороховом погребе, которым стала вся акватория от Ормузского пролива до Красного моря», отмечая, что любое длительное столкновение США и Ирана немедленно отразится на безопасности транспортировки нефти и на доходах королевства. Саудовские аналитики напоминают, что Эр‑Рияд последние годы строил хрупкую развязку с Тегераном при посредничестве Китая, и новый американский удар воспринимается как попытка вернуть регион к биполярной конфронтации «про‑ и анти‑иранских» осей.
В то же время официальная саудовская позиция избегает прямого осуждения Вашингтона. В комментариях близких к правительству экспертов подчёркивается право США «защищать свои силы и интересы», но практически всегда присутствует оговорка о «недопустимости эскалации, угрожающей стабильности энергетических рынков». Такие формулировки одновременно сигнализируют Белому дому пределы терпения ключевого нефтяного партнёра и пытаются не разрушить военно‑политическое сотрудничество с США, которое для Эр‑Рияда по‑прежнему критично.
В Китае та же война против Ирана рассматривается через совсем иную призму. В китайской аналитике это «ещё один пример империалистического вмешательства США на Ближнем Востоке» и доказательство того, что «Вашингтон продолжает использовать силу для поддержания гегемонии, игнорируя международное право и интересы региональных народов», как сформулировал один из комментаторов в партийном издании. Китайские авторы подчёркивают, что Иран и Венесуэла — важные партнёры в энергетике и в инициативе «Пояса и пути», а значит, американские удары по ним трактуются как звенья одной цепи: попытка ослабить окружение Китая и затормозить альтернативные экономические маршруты.(zh.wikipedia.org)
Характерен тон крупных китайских порталов, которые анализируют общественное мнение в США по поводу удара по Ирану: подчёркивается, что сами американцы сильно разделены, причём значительная часть общественности выступает против новой войны, а скепсис звучит даже среди правых комментаторов. В одном из разборов на китайском сайте ссылаются на американского ведущего, критикующего вмешательство как не имеющее отношения к интересам простых американцев. Эта линия используется для тезиса: даже внутри США рушится консенсус вокруг внешнеполитической авантюрности, а значит, гегемония теряет не только внешнюю, но и внутреннюю легитимность.(zh.wikipedia.org)
Французский дискурс по Ирану и Венесуэле снова отличается. В Париже, где память о расколе вокруг иракской войны до сих пор жива, новые американские операции сравнивают именно с 2003 годом — но теперь добавляя, что Европа куда слабее и раздробленнее, чтобы сыграть роль самостоятельного противовеса. Во французской прессе, в том числе в крупных ежедневных изданиях, колумнисты пишут о «возвращении США к логике превентивных войн» и об очередном унижении европейских союзников, которых Вашингтон ставит перед фактом уже совершившихся действий. Упоминание того, что Трамп, обсуждая атаку на Иран, позволил себе сравнить «внезапность удара» с японским нападением на Пёрл‑Харбор, воспринимается во французских кругах как симптом той самой «десакрализации союзничества» — Европе открыто говорят, что с ней даже не собираются советоваться.(zh.wikipedia.org)
Второй крупный узел споров об Америке — колоссальная «кампания выходов» США из международных организаций. Китайские аналитические площадки аккуратно, но с удовлетворением называют это «самоизоляцией гегемона» и крупнейшим демонтажем американской опоры на многосторонние институты за всё послевоенное время. В китайской Википедии и ряде экспертных обзоров «массовый выход США из 66 международных структур, включая 31 институт системы ООН» в начале 2026 года трактуется как исторический рубеж, после которого «мир переходит к пост‑американской модели глобального управления».(zh.wikipedia.org) Китайские комментаторы подчёркивают, что подобный шаг подрывает не только западный порядок, но и доверие к США в глазах собственных союзников. При этом в официальных заявлениях Пекина тон сдержаннее: там подчёркивают «готовность Китая взять на себя большую ответственность в рамках ООН и других многосторонних механизмов» — то есть аккуратно используют американский демарш для продвижения идеи «ответственной великой державы» в китайском лице.
Во Франции, напротив, массовый выход США из международных организаций воспринимается как удар лично по европейскому проекту. Французские комментаторы отмечают, что именно Париж и Брюссель десятилетиями строили внешнюю политику через институты — от ВТО до ВОЗ, — а теперь главный «архитектор» этих конструкций сам вышибает опоры. В одной из французских колонок подчёркивается реакция губернатора Калифорнии, который осудил выход США из Всемирной организации здравоохранения как «безрассудное решение» — для французской аудитории это важный штрих: даже внутри Америки звучат европейски‑по духу аргументы о ценности глобального здравоохранения и коллективных систем.(zh.wikipedia.org)
Саудовская Аравия в этом сюжетe более прагматична. Саудовские комментаторы, особенно близкие к бизнес‑сообществу, рассматривают массовое «отсоединение» США от международных структур через призму рисков для глобальной экономики и для режима санкций. С одной стороны, в Эр‑Рияде понимают: чем меньше Вашингтон привязан к многосторонним рамкам, тем свободнее он в использовании вторичных санкций и односторонних мер давления, от которых страдают и саудовские партнёры. С другой — ослабление американского влияния в институтах создаёт пространство для манёвра Саудовской Аравии, которая может лавировать между США, Китаем и другими центрами силы, не попадая автоматически под зонтик американской нормативной повестки.
Третий важнейший слой обсуждений Америки в этих трёх странах связан с внутренним кризисом Соединённых Штатов. В китайском дискурсе особенно популярен нарратив о «структурном упадке американской гегемонии». В одном из китайских аналитических докладов 2026 года говорится о том, что Верховный суд США переживает «беспрецедентный кризис легитимности» и что внутренние политические конфликты всё чаще парализуют внешнеполитическое планирование.(blog.leowang.net) На китайских платформах распространяется и мем «美国懦夫» — «американские трусы», появившийся как ироничная реакция на контраст между массовым владением оружием и относительной пассивностью общества в ответ на системные несправедливости, от полицейского насилия до расовой дискриминации.(zh.wikipedia.org) Для китайской публики этот образ удобен: он одновременно высмеивает американский культ оружия и подрывает миф о гражданской доблести и демократической смелости США.
Во французском пространстве акценты иные. Там больше пишут о «нравственном и институциональном истощении» американской демократии, о постоянных конституционных спорах вокруг выборов, о радикализации риторики Трампа и его окружения. Французских авторов особенно тревожит сочетание внешнеполитического авантюризма с внутренним кризисом институтов: если государство, испытывающее сомнения в собственной демократии, продолжает претендовать на роль «судьи» чужих режимов, то, как пишет один из французских редакторов, «мировой порядок превращается в театр, где главный режиссёр уже не контролирует собственных актёров». Здесь сквозит и страх перед американским хаосом, и скрытое злорадство: Франция, долго критикуемая Соединёнными Штатами за «полумеру» и «антиамериканизм», теперь может говорить об ответственности и предсказуемости уже от своего имени.
В саудовском контексте внутренний кризис США рассматривается в первую очередь сквозь призму долговременной надёжности американских гарантий безопасности. Саудовские аналитики задаются вопросом, может ли страна, где элиты настолько сконцентрированы на битве за Верховный суд, аборты и культурные войны, сохранять прежнюю глубину вовлечённости в Ближний Восток. С одной стороны, в Эр‑Рияде растёт осознание, что США в долгосрочной перспективе могут быть менее предсказуемым и менее стабильным партнёром. С другой — именно этот кризис заставляет саудовцев дороже ценить то, что остаётся от американского «ядерного зонтика» и военной кооперации, особенно на фоне иранского фактора и относительной неопределённости стратегии Китая в регионе.
Интересно и то, как все три страны реагируют на растущее соперничество США и Китая. В китайском дискурсе 2026 год подаётся как момент, когда «торговая война» и технологическая конкуренция вступают в фазу затянувшейся, но уже привычной конфронтации. Китайские эксперты в опросах и аналитике отмечают, что большинство ожидает «ухудшения или, в лучшем случае, сохранения напряжённости» в отношениях с Вашингтоном.(chinapower.csis.org) Они подчеркивают, что США всё больше опираются на тарифы и экспортные ограничения в области высоких технологий, тогда как Китай делает ставку на автономизацию цепочек поставок и развитие собственных стандартов, в том числе цифровых.
Французские комментаторы, напротив, смотрят на американо‑китайское соперничество как на ловушку для Европы. Для них ключевой вопрос — не кто победит в дуэли США–Китай, а удастся ли Евросоюзу сохранить стратегическую автономию, не будучи втянутым в логическую «холодной войны 2.0». Во французских текстах регулярно звучит критика Вашингтона за то, что он требует от европейцев полной лояльности в технологическом и оборонном измерениях, не предлагая взамен ни достаточных экономических компенсаций, ни реального соучастия в принятии решений.
Саудовская Аравия в этой игре воспринимает США и Китай как два столпа, между которыми можно лавировать. Для саудовских стратегов, судя по местным аналитическим колонкам, важно не столько выбрать сторону, сколько максимизировать выгоды от конкуренции за влияние в Персидском заливе. Отсюда и смысл их комментариев о «плюрализации мирового порядка»: США по‑прежнему значимы, но больше не единственный центр силы, а значит, Эр‑Рияд может одновременно покупать американское оружие, продавать нефть в юанях и координировать цены в диалоге и с Вашингтоном, и с Пекином.
И, наконец, особое место в обсуждениях Америки занимают её отношения с глобальными ценностями и религиозными институтами. Китайские и французские авторы обратили внимание на резкий дипломатический конфликт между Вашингтоном и Святым престолом, который вспыхнул на фоне критики Ватиканом военных действий США, в том числе в Венесуэле и Иране. В китайских пересказах истории подчёркивается даже эпизод «враждебной встречи» американских представителей с ватиканскими кругами, где якобы вспоминался прецедент Авиньонского пленения пап, когда французская монархия фактически подмяла под себя папский престол.(zh.wikipedia.org) Для китайского читателя это иллюстрация того, как Америка, претендующая на моральное лидерство, оказывается в конфликте с главой крупнейшей христианской церкви. Во Франции та же история вызывает совсем другие ассоциации: французские католические и светские авторы опасаются, что разрыв между Вашингтоном и Ватиканом усилит внутренний раскол в США — особенно среди консервативных католиков, чьи голоса были важны для республиканской партии.
В совокупности все эти сюжеты рисуют удивительно схожую картину. И в Эр‑Рияде, и в Пекине, и в Париже Америка 2026 года — это уже не монолитная супердержава, а нервный центр турбулентной системы: она способна наносить точечные удары по Ирану и Венесуэле, демонтировать международные институты, задавать тон в тарифных войнах и в регулировании технологий, но её собственная политическая и институциональная база кажется наблюдателям всё более хрупкой.
Однако сходство диагнозов не означает сходства рецептов. Китай делает ставку на ускорение перехода к «пост‑американскому» миру и использует каждый шаг Вашингтона — от выходов из ООН‑структур до военных авантюр — как доказательство необходимости альтернативных центров силы. Франция мечется между критикой США и страхом перед миром без американского зонтика, пытаясь выстроить европейскую автономию в условиях, когда Европа в экономическом и оборонном плане всё ещё сильно зависит от Вашингтона. Саудовская Аравия, наконец, видит в кризисе американской гегемонии не только риск, но и окно возможностей: чем более раздираема противоречиями Америка, тем дороже становятся её оставшиеся альянсы и тем свободнее Вашингтон относится к партнёрам, готовым взять на себя часть региональной ответственности.
Именно в этом многообразии реакций проявляется главное: мир уже не просто «следит за Америкой», он учится жить с Америкой как с одним из ключевых, но далеко не единственным центром силы. И дискуссии в саудовских, китайских и французских медиа — от энергичных колонок о «самоизоляции гегемона» до язвительных мемов об «американских трусах» — показывают, что внешнее восприятие Соединённых Штатов вступило в новую фазу: уважение к их мощи сочетается с сомнением в их мудрости, а страх перед их силой — с готовностью планировать будущее на случай, если Вашингтон окончательно утратит способность быть тем самым «незаменимым» государством.
