Сегодняшний образ США в Южной Африке, Израиле и Южной Корее формируется не абстрактными рассуждениями о “Америке вообще”, а вполне конкретным кризисом — войной США и Израиля с Ираном и связанным с ней Ормузским проливом. С 28 февраля 2026 года Соединённые Штаты и Израиль ведут масштабную военную кампанию против Ирана, нанеся совместные авиаудары по военным и ядерным объектам, что привело, по открытым данным, к гибели верховного лидера Али Хаменеи и затянуло регион в новый виток войны. (ru.wikipedia.org) Конфликт быстро вышел за рамки “ещё одного удара” на Ближнем Востоке: он перекинулся на Ливан, залив, глобальные морские перевозки и финансовые рынки. Именно через эту призму в трёх странах переосмысляют роль Вашингтона — кто-то как покровителя и гаранта безопасности, кто-то как безответственного гегемона, чьи внутренние политические импульсы перекраивают карту мира.
Первый и очевидный общий фокус — сама война США и Израиля с Ираном, которая в местных дискуссиях редко рассматривается как “локальный ближневосточный эпизод”. В израильских англо- и ивритоязычных обсуждениях война подаётся прежде всего как кульминация многолетнего “прокси-противостояния” с Тегераном и как момент истины в отношениях с Вашингтоном: насколько надёжен американский зонтик, и где проходит граница между союзнической поддержкой и американским диктатом. Российскоязычные обзоры израильской политики, пересказывая местные опросы и комментарии, отмечают, что часть общественности обвиняет Биньямина Нетаньяху в том, что он оказался “зажат” Белым домом и был вынужден пойти на прекращение огня под давлением президента США Дональда Трампа, причём это давление воспринимается и как спасительное, и как унизительное одновременно. Аналитик Далия Шейндлин в цитируемой израильской прессе говорила о том, что ощущение навязанного Вашингтоном перемирия стало для Нетаньяху политической уязвимостью: израильтяне привыкли видеть в США не только союзника, но и некую “ограничивающую силу”, которая в критические моменты приостанавливает эскалацию. (anna-news.info)
В Южной Корее та же война с Ираном почти автоматически переводится в язык экономических рисков и стратегической уязвимости. Крупнейшие деловые издания в Сеуле связывают траекторию индекса KOSPI не только с заседанием ФРС США, но и с любыми сигналами из Вашингтона о продолжительности и масштабах кампании против Ирана. В материале ChosunBiz о предстоящем заседании FOMC напрямую говорится, что рост корейских акций “отражал ожидания окончания войны США с Ираном”, но появление сигналов о возможном возобновлении геополитической напряжённости вновь внесло нервозность. Аналитик Ли Гён-мин из Daishin Securities подчёркивает, что рынок чутко ловит именно “ожидания переговоров и окончания войны”, а не столько сами военные сводки. (biz.chosun.com) Для Сеула, чья экономика зависит от стабильных морских путей и американского экономического цикла, Вашингтон одновременно и главный риск-фактор, и главный якорь: от решений Белого дома зависят не только цены на нефть и стоимость заимствований, но и то, не придётся ли корейскому флоту физически входить в Ормузский пролив под американским флагом.
Отсюда вырастает второй общий сюжет — кризис в Ормузском проливе как символ нового стиля американской силы. В южнокорейской и центральноазиатской прессе Ормуз фигурирует прежде всего как энергетическая артерия, которую США де-факто “перекрыли” своими действиями. В обзоре CentralAsia, который пересказывает региональную реакцию на удар США и Израиля по иранскому острову Харк, параллельно сообщается, что Южная Корея из‑за конфликта на Ближнем Востоке хочет нарастить закупки нефти у Казахстана. (centralasia.media) Для Сеула это прагматичный расчёт: если американские операции и иранские ответные меры делают Ормуз непредсказуемым, нужно диверсифицировать поставки, и в этой схеме Вашингтон выглядит уже не столько “защитником свободы судоходства”, сколько актором, своими ударами спровоцировавшим цепную реакцию. Корейские эксперты, обсуждая кризис, подводят к знакомому для местной аудитории вопросу: если США могут так радикально менять правила игры в Персидском заливе, то что мешает им в один момент столь же резко изменить подход к Северо‑Восточной Азии — например, потребовать от Сеула большей поддержки в возможной эскалации вокруг Тайваня или в новых санкциях против Китая?
В Израиле Ормузский кризис читается иначе. Для израильских комментаторов, судя по пересказам на русском и английском языках, это логическое продолжение многолетних попыток “отрезать” Иран от военно‑экономических возможностей — лишить его доходов от нефти, ограничить доступ к морским путям, вынудить Тегеран идти на уступки в ядерном и ракетном досье. Википедийное резюме конфликта, основанное на израильских и международных источниках, фиксирует, что в ходе операции “Эпическая ярость” удары США и Израиля по Ирану и последующие атаки Ирана по базам США в Бахрейне, Катаре и других странах заложили основу затяжного кризиса в Ормузском проливе, где Иран начал дифференцировать судоходство: одни страны получали “более безопасный проход”, если дистанцировались от Вашингтона и Иерусалима, другие — сталкивались с повышенными рисками. (ru.wikipedia.org) В этом израильском нарративе США выступают не как автор хаотичного кризиса, а как необходимый партнёр, без которого нельзя “переломить” иранскую стратегию; Одновременно в части общественных дискуссий звучит тревога: если Соединённые Штаты решат в какой‑то момент “переключить внимание” или пойти на большую сделку с Тегераном ради деэскалации в Ормузе, не окажется ли Израиль тем, кто заплатит за это цену?
Для Южной Африки тот же конфликт и тот же Вашингтон оказываются вписаны в совершенно другой контекст — долгой истории зависимости национальной системы здравоохранения от американских денег и споров о том, насколько США надёжны как партнёр в вопросах развития. В южноафриканском медицинском журнале South African Medical Journal недавно вышла редакционная статья о “кризисе PEPFAR” — глобальной программе американской помощи в борьбе с ВИЧ/СПИДом. Авторы напоминают, что 26 февраля 2025 года Агентство США по международному развитию (USAID) фактически в одностороннем порядке прекратило 90% кооперативных соглашений с партнёрами PEPFAR по всему миру, а спустя четыре дня Госдеп распространил “приказ о приостановке работ” и на другие программы внешней помощи. (scielo.org.za) Для южноафриканской аудитории, где PEPFAR десятилетиями ассоциировался с “позитивной Америкой” — страной, которая не только ведёт войны, но и спасает жизни миллионам людей с ВИЧ, — это стало шоком и поводом для пересмотра отношения к США как к донору. Когда теперь те же США разворачивают масштабную военную кампанию на Ближнем Востоке, часть южноафриканских комментаторов задаётся вопросом: почему средства и политическая воля нашлись на дорогостоящую войну и усиление военного присутствия в регионе, но не нашлось устойчивого механизма для продолжения жизненно важной программы здравоохранения?
В этой оптике американская внешняя политика выглядит как смена приоритетов: от “глобальной борьбы с ВИЧ” к “глобальной борьбе с Ираном”. Южноафриканские эксперты по общественному здравоохранению формулируют это особенно жёстко: США, по их словам, демонстрируют, что гуманитарные инициативы могут быть быстро свёрнуты по внутренним политическим соображениям, тогда как военно‑политические проекты получают долгосрочную поддержку, даже если они несут риск эскалации и нарушения международного права. Этот контраст усиливает в южноафриканском дискурсе старый мотив о “двойных стандартах” Запада: Вашингтон, выступающий за верховенство права, готов в обход Совбеза ООН наносить удары по Ирану и поддерживать союзника Израиль, но одновременно может заморозить помощь беднейшим странам, не посоветовавшись с ними.
Третья перекрёстная тема — внутренняя политическая динамика в самих США и её влияние на внешнюю политику, которая везде читается сквозь призму конкретных местных страхов и надежд. Южнокорейская деловая пресса внимательно следит за тем, как политическое насилие и нестабильность в Вашингтоне могут ударить по предсказуемости американской политики. В репортаже ChosunBiz о третьем за короткий срок “инциденте со стрельбой” в американской столице подробно перечисляются имена ключевых фигур администрации — от президента Трампа до вице‑президента Джей Ди Вэнса и главы Пентагона Пита Хегсета, — и делается вывод, что это ещё одна “веха политического насилия в эпоху Трампа”. (biz.chosun.com) Для корейских читателей это не просто экзотический сюжет о далёкой Америке: от устойчивости администрации в Вашингтоне зависят конкретные вопросы — продление договорённостей о переброске американских сил на Корейский полуостров, объём ядерного сдерживания, согласование санкций против Пхеньяна. Локальные комментаторы напоминают опыт 2018–2019 годов, когда корейская повестка оказалась заложницей внутриполитической борьбы в США, и проводят параллели с тем, как нынешняя война с Ираном может стать объектом для внутрипартийных торгов в Вашингтоне.
В Израиле внимание к внутренней политике США ещё острее. Местные аналитики привыкли просчитывать, как любое изменение в американском политическом ландшафте — от смены партии в Белом доме до внутрипартийных расколов — скажется на пакетах военной помощи и дипломатическом прикрытии. В нынешней войне с Ираном, по пересказам в региональных аналитических сводках, израильские эксперты внимательно читают каждое заявление Трампа: его обещание “продлить прекращение огня” и открытость к переговорам при условии снятия морской блокады интерпретируются то как признак желания Вашингтона “сойти с военной карусели”, то как тактический ход. (ixyt.info) Внутри Израиля звучит и более циничный голос: Соединённые Штаты остаются главным союзником, но этот союзник глубоко разделён внутри себя, что делает израильскую ставку на “единственную сверхдержаву” всё более рискованной.
Южноафриканская перспектива здесь снова иная. Для местной элиты, воспитанной и на опыте санкций против апартеида, и на последующих десятилетиях партнёрства с США и Европой, нынешняя американская внутренняя турбулентность — от радикализации отдельных сегментов правых до споров о расовой справедливости и внешней политике — выглядит как своего рода “обратный транзит”: страна, которую представляли образцом демократической стабильности, сама превратилась в арену конфликтов, напоминающих южноафриканские 80–90‑е годы. В контексте войны с Ираном это придаёт критическим голосам дополнительный аргумент: если Вашингтон не может гарантировать предсказуемость собственной политики от выборов к выборам, насколько рационально выстраивать долгосрочные стратегии развития, опираясь на американскую помощь и военные гарантии?
Наконец, четвёртый общий мотив, который по‑разному артикулируется в трёх странах, — это вопрос о международном праве и “легитимности силы”. В израильской дискуссии закреплён тезис о “праве на самооборону” против Ирана и его союзников, и США здесь фигурируют как страна, использующая силу “в рамках коалиции” и в ответ на иранские провокации, включая ракетно‑дроновые удары по американским базам на Ближнем Востоке. Израильские юристы и дипломаты, выступая в СМИ, подчёркивают, что международное право не запрещает превентивные действия против государства, которое систематически угрожает уничтожением и ведёт гибридную войну через прокси; Соединённые Штаты в этой логике — партнёр, который “дополняет” израильскую силу глобальным правовым и дипломатическим ресурсом.
В Южной Африке, наоборот, ведущие правозащитные и академические голоса продолжают апеллировать к международным конвенциям и опыту международных трибуналов, рассматривая действия США и Израиля сквозь призму “несанкционированного применения силы” и возможных военных преступлений. Новые отчёты правозащитных организаций о Ближнем Востоке, где в числе прочего упоминаются авиаудары США, в том числе по объектам за пределами формальных зон боевых действий, подхватываются местными медиа и вписываются в более широкий нарратив о “эрозии международных норм под влиянием великих держав”. (amnesty.org) Для южноафриканской аудитории это разговор не только о Вашингтоне: он проецируется и на собственную внешнюю политику, включая активное участие Претории в инициативах вокруг Международного уголовного суда и исков о геноциде и военных преступлениях.
В Южной Корее вопрос о праве и силе звучит тоньше. Здесь меньше идеологических заявлений о “незаконной агрессии США” и больше разговоров о цене любых военных авантюр для средних держав, живущих под американским ядерным зонтиком. Корейские комментаторы, анализируя Ормузский кризис и войну США с Ираном, часто проводят параллели с гипотетическим столкновением США и Китая вокруг Тайваня: насколько Сеул сможет остаться в стороне, если Вашингтон потребует поддержки, и какова будет цена отказа? Юридические доводы о легитимности тех или иных американских операций отходят на второй план перед прагматичным вопросом: в какой момент союз с США превращается из гарантии безопасности в источник неконтролируемых рисков?
Во всех трёх странах образ США сегодня противоречив, многослоен и далёк от прежней чёрно‑белой схемы “империя добра/империя зла”. В Израиле Соединённые Штаты остаются незаменимым военным и дипломатическим союзником, но к ним всё внимательнее присматриваются как к политически нестабильной и уязвимой державе, способной в любой момент изменить курс. В Южной Корее Вашингтон — это одновременно главный защитник от северокорейской и китайской угрозы и источник глобальных шоков, от процентных ставок до цен на нефть, которые напрямую бьют по благосостоянию корейцев. В Южной Африке, где память о щедрости PEPFAR ещё свежа, а реальность “замороженной помощи” болезненна, США всё чаще видят не благотворителем и не безусловным лидером “свободного мира”, а ещё одним крупным игроком, чьи решения нужно хладнокровно взвешивать и от которых нужно уметь защищать собственные интересы.
Именно через призму войны с Ираном, кризиса в Ормузском проливе, сворачивания программ помощи и внутренней политической турбулентности в самих США формируется новый международный разговор о Вашингтоне. Он гораздо менее доверчив, гораздо более прагматичен и, возможно, куда честнее, чем риторика прежних десятилетий.
