К началу апреля 2026 года образ США в мире вновь собирается как мозаика из обломков войн, санкций, доллара и больших слов о свободе. Операция США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля, последовавшая двухнедельная пауза в боях, угрозы Дональда Трампа «уничтожить страну за одну ночь», рекордный госдолг, нервная нефтяная торговля через Ормузский пролив — всё это стало оптикой, через которую в Пекине, Эр‑Рияде и Бразилиа заново переоценивают Вашингтон. Но важнее не то, что делает Америка, а то, как это воспринимают местные элиты и общественное мнение — и здесь различия не менее интересны, чем сходства.
Главная международная тема — война США и Израиля против Ирана и объявленная 8 апреля двухнедельная пауза в боевых действиях. Китайские центральные СМИ говорят о «двухнедельном перемирии» осторожно, задавая вопрос, станет ли оно «паузой или точкой с запятой» для конфликта, и подчёркивают разрушительные последствия для региональной экономики и безопасности всего Ближнего Востока. (finance.sina.com.cn) В Саудовской Аравии та же остановка огня подаётся как выстраданный дипломатический успех посреднических усилий Пакистана и стран Залива; МИД королевства в официальном заявлении приветствует соглашение между США и Ираном и увязывает его с «надеждой на устойчивую деэскалацию и уважение суверенитета государств региона». (spa.gov.sa) В Бразилии же война видится далёкой, но важной как маркер того, насколько Вашингтон готов идти на риск ради сохранения своего влияния и контроля над энергорынками; в латиноамериканских комментариях к войне акцент смешивается: от критики «империализма» до расчётливого интереса — как кризис повлияет на нефть, доллар и пространство для манёвра БРИКС. (sohu.com)
Тему американско‑иранского столкновения в Китае рассматривают прежде всего как симптом более широкой нестабильности системы, построенной США. Крупные порталы и газеты одновременно пересказывают хронику боевых действий и обсуждают, что значит для Пекина война в зоне Ормузского пролива, через которую идет до пятой части мировой нефти и значительный объём СПГ. В одной из популярных китайских аналитических колонок о «ускоренной дедолларизации», основанной на переосмыслении нефтедолларового контракта США–Саудовская Аравия 1970‑х годов, прямо говорится: войны, подобные нынешней кампании против Ирана, «подрывают доверие к доллару как к тихой гавани» и толкают энергопроизводителей к диверсификации расчётов и золотовалютных резервов. (sohu.com)
Китайские авторы подчёркивают ещё одну мысль, в США почти не обсуждаемую: чем слабее выглядит американский контроль над безопасностью морских путей и над союзниками в Заливе, тем выше стимул для стран региона и глобального Юга искать альтернативные защитные «зонтики». В одной из статей, анализирующих реакцию рынков на эскалацию и последующее перемирие, прямо говорится: если США в какой‑то момент решат радикально сократить своё военное присутствие в регионе, «голос Израиля станет беспрецедентно громким», а такие страны, как Саудовская Аравия, будут вынуждены в ещё большей степени опираться либо на Тель‑Авив, либо на Пекин и Москву. (wenxuecity.com) Эта перспектива — типично китайская: она переворачивает американский вопрос «как удержать влияние» в вопрос «как перераспределяется вакуум силы».
В саудовском дискурсе война США и Израиля против Ирана гораздо менее теоретична: она проходит по соседству и задействует сами саудовские базы, пусть формально и в рамках широкой архитектуры безопасности. Местные комментаторы открыто признают, что балансирование между Вашингтоном и Тегераном больше невозможно. Ряд арабиязычных анализов последних недель говорит о том, что «политика равной дистанции от всех» рухнула под давлением «американского ультиматума: либо с нами, либо против нас», подкреплённого предложениями гигантских пакетов инвестиций и оружейных контрактов, а также угрозами санкций и политической изоляции. (huxiu.com)
Этот мотив особенно ярок в авторах, близких к аналитическим центрам Залива: они описывают, как шаг за шагом Саудовская Аравия и ОАЭ отходили от образа «нейтральных маклеров» между Ираном и США и становились «ключевыми опорными точками американской военной машины». Одна из саудийских колонок прямо говорит: в марте 2026 года Эр‑Рияд и Абу‑Даби «сорвали маску нейтралитета», что резко повысило эффективность ударов ВВС США по иранской территории, но одновременно увеличило уязвимость инфраструктуры Залива для ответных атак. (finance.sina.com.cn) Лейтмотив здесь — вынужденность: США представлены не столько как желанный покровитель, сколько как неизбежный «структурный фактор», к которому нужно приспосабливаться.
Совсем иной угол зрения предлагает Бразилия. В бразильской прессе ключ к пониманию войны США с Ираном лежит в другой плоскости: это не только конфликт за региональное господство, но и борьба за то, кто определяет правила глобальной экономики, в том числе энергетической. Колонки в крупных изданиях обсуждают, как затяжной конфликт ударит по ценам нефти и продовольствия и, следовательно, по инфляции и социальным настроениям в самой Бразилии; параллельно всплывает тема роли БРИКС как альтернативной площадки, на которой можно оспаривать однополярность Вашингтона. (sohu.com) В отличие от Китая, где речь идёт о технологическом и финансовом соперничестве «систем к системе», и от Саудовской Аравии, где США — гарантия, но и источник прямых рисков, в Бразилии сильнее звучит мотив: как воспользоваться ослаблением американского доминирования, не входя при этом в открытую конфронтацию.
Вторая крупная сквозная тема — американская внутренняя политика и стиль лидерства Дональда Трампа, которые за пределами США рассматриваются уже не как шоу, а как источник глобальных шоков. Испаноязычные и португалоязычные материалы о войне с Ираном подробно цитируют высказывание Трампа о том, что США «могут уничтожить страну за одну ночь», и о том, что иранцы якобы «хотят, чтобы их бомбили, чтобы жить в свободе». (elpais.com) В латиноамериканском контексте такие фразы читаются как демонстрация не только силы, но и презрения к суверенитету других — и неизбежно вызывают параллели с историей вмешательств Вашингтона в дела региона, от переворотов XX века до современных санкционных кампаний.
Не случайно в одной из китайских публикаций, опирающейся на обзоры латиноамериканской прессы, звучит формула: «политика Вашингтона в отношении Ближнего Востока сегодня распространяется на Западное полушарие». Там же подчёркивается, что для Латинской Америки нынешний Трамп — это не абстрактная фигура «по ту сторону океана», а прямой фактор, влияющий на кредитные рейтинги, условия доступа к долларовой ликвидности и динамику миграции. (paper.people.com.cn) Бразильские авторы, часто работая в ключе левой критики, видят в сочетании милитаризма и фискальной безответственности — госдолг США впервые превысил 39 триллионов долларов вскоре после начала кампании против Ирана — подтверждение того, что модель «война в долг за счёт остального мира» исчерпывает себя. (sohu.com)
В Китае фигура Трампа появляется в двух ролях. Первая — архитектор эскалации в отношении Ирана, возобновивший «политику максимального давления» и заложивший основу нынешнего конфликта ещё в прошлые годы. Вторая — внутренний политический игрок, который, по китайским интерпретациям, использует внешние кризисы, чтобы консолидировать базу к промежуточным выборам в Конгресс. На китайских официальных брифингах Госдепартамент США упоминается куда реже, чем сам Трамп; Пекин, по сути, персонифицирует американскую внешнюю политику, что позволяет критиковать её как «авантюристскую и безответственную», не ломая формул о «народа к народу». (bi.china-embassy.gov.cn)
Пекин, Эр‑Рияд и Бразилиа по‑разному оценивают американскую роль в мировой экономике, но во всех трёх дискурсах сейчас заметен общий нерв: устойчивость доллароцентричной системы и нависшая над ней тень войны. Китайские экономические и политические обозреватели активно обсуждают связку «доллар — нефть — казначейские облигации», которая с 1970‑х годов опиралась на союз США с Саудовской Аравией. Один из свежих китайских разборов прямо привязывает марш Трампа в регион, включая многомиллиардные инвестиционные и оружейные пакеты для Эр‑Рияда, к обновлению этого неформального «нефтедолларового договора». Но там же звучит и предостережение: чем дольше длится война с Ираном, тем сильнее стимул стран Залива расширять расчёты в юанях и других валютах, чтобы снизить зависимость от решений ФРС и санкционной политики США. (sohu.com)
В Саудовской Аравии тема доллара и США обретает более прагматичную окраску. Официальный дискурс, в том числе в заявлениях саудовского МИДа и в интервью китайского посла в королевстве арабским СМИ, подчёркивает, что американские торговые и санкционные практики, особенно введение односторонних тарифов, «создают неопределённость и нестабильность для мировой экономики, затрагивая интересы развивающихся стран, включая государства Ближнего Востока». (mfa.gov.cn) Здесь США уже не только военный гарант, но и источник риска для инвестиционного климата. Одновременно местные экономические комментаторы обсуждают, как война и колебания цен на нефть могут подтолкнуть королевство быстрее диверсифицировать экономику, чтобы национальная безопасность не зависела столь жёстко от волатильного нефтяного рынка, контролируемого долларом.
Бразильская перспектива добавляет к этому социальный слой. Здесь аналитики связывают американские решения — от процентной ставки ФРС до санкций и войн на Ближнем Востоке — с возможностью проводить внутренние реформы: как снизить рабочую неделю, не потеряв в производительности, как удержать курс национальной валюты без чрезмерной зависимости от внешнего долга, номинированного в долларах. В одном из исследований, обсуждаемом в бразильских медиа, прямо ставится вопрос: какую производительность должна обеспечить Бразилия, чтобы сокращать рабочие часы, не попав под пресс внешних шоков, и как в этих расчётах учитывать глобальные кризисы, спровоцированные крупными державами. (arxiv.org) В таком контексте США предстают не только как военная сверхдержава, но и как главный генератор макроэкономических «цунами», к которым латиноамериканским странам приходится приспосабливаться.
Не менее показательна ещё одна линия, чаще звучащая в китайском и бразильском дискурсах, чем в саудовском: состояние самой американской демократии и общества. Китайские государственные СМИ внимательно цитируют доклады ФБР о росте киберпреступности и мошенничества, особенно с участием людей, выдающих себя за госчиновников: в 2025 году подобные схемы, по официальным цифрам, стоили американским гражданам почти 800 млн долларов, а число жалоб выросло почти на 50 % по сравнению с годом ранее. (news.cn) Этот сюжет вписывается в более широкую китайскую линию: показать США как страну, которую разъедают внутренние проблемы — от преступности до политической радикализации, — и тем самым поставить под сомнение моральное право Вашингтона учить других.
Бразильские колонки, менее завязанные на государственную повестку, но чуткие к теме популизма, проводят параллели между трамповской Америкой и собственным опытом правых и левых волн. Для них США — лаборатория, в которой раньше других появляются симптомы кризиса либеральной демократии: поляризация, медиа‑пузырь, жёсткий конфликт между столичным и периферийным электоратом. В трамповских угрозах Ирану и резких оценках в адрес союзников — от Испании до отдельных членов НАТО — они видят продолжение той же логики: внешняя политика становится продолжением внутренней кампании, а не наоборот. (bi.china-embassy.gov.cn)
Особый пласт — отношение к американским технологиям и, шире, к конкуренции США и Китая в области ИИ. Для Пекина это естественное продолжение дискурса о «столкновении систем»: свежие научные работы китайских исследовательских групп прямо сопоставляют результаты китайских и американских больших языковых моделей, подчёркивая, что «десять ведущих разработчиков LLM по‑прежнему сосредоточены в двух странах» и что ИИ становится полем не только коммерческой, но и ценностной конкуренции. (arxiv.org) При этом китайские комментаторы охотно указывают на волну дезинформации вокруг войны США с Ираном — от фейков о причастности американских ИИ‑платформ к ликвидации иранских лидеров до лавины «опровержений», также сгенерированных ИИ, — как на пример того, что технологическое лидерство США оборачивается хаосом в информационном пространстве. (westca.com)
В Саудовской Аравии тема американского технологического лидерства чаще вплетена в обсуждение инвестиционных сделок и проектов модернизации: стать хабом для ИИ и высоких технологий, сохраняя при этом суверенитет над данными и критической инфраструктурой. В этом нарративе США — ключевой поставщик технологий и оружия, но одновременно и конкурент в сфере влияния на цифровые платформы, через которые формируется общественное мнение. Отсюда — интерес к альтернативам, включая китайские решения, и осторожность в вопросах регулирования контента и данных.
Наконец, во всех трёх странах заметно стремление встроить Америку в более широкий сюжет о смене эпох. В Китае это делается через тезис о «нестабильном мире, которому нужна стабильная Китай», звучащий в ответ на вопросы о том, как Пекин реагирует на войну США и Ирана и на обострение с Вашингтоном. (bi.china-embassy.gov.cn) В саудовском дискурсе — через разговоры о необходимости «многополярного Ближнего Востока», где США останутся важным игроком, но не единственным гарантом безопасности. В Бразилии — через идею глобального Юга, который больше не желает быть лишь объектом решений, принимаемых в Вашингтоне.
Картина, складывающаяся из китайских, саудовских и бразильских голосов, далека от чёрно‑белой. США одновременно воспринимаются как угроза и опора, как гарант статус‑кво и источник его разрушения, как необходимый партнёр и как система, от которой нужно научиться защищаться. Но есть один общий знаменатель: почти нигде Вашингтон больше не видят центром мира по умолчанию. Война с Ираном, доллар, ИИ, внутренние кризисы — всё это элементы одного и того же процесса, в котором Китай, Саудовская Аравия и Бразилия не просто реагируют на США, но и всё активнее перестраивают вокруг них собственные стратегии. Для самих американцев эта смена перспектив, возможно, пока неочевидна, но в Пекине, Эр‑Рияде и Бразилиа она уже стала ежедневной газетной реальностью.
