На первый взгляд кажется, что представленные материалы никак не связаны: в одних речь идет о войне США и Израиля против Ирана и атаках на Ливан, в других — о конституционных спорах в Вашингтоне вокруг полномочий президента, а третий вообще рассказывает о трогательном эпизоде с Джоэлем Эмбиидом и его сыном на баскетбольной площадке. Но во всех этих историях есть одна общая и очень современная тема: кто и как имеет право объявлять, что «всё, война закончилась» — и как это решение влияет на закон, политику и на человеческую реальность.
В репортаже Al Jazeera о войне США и Израиля против Ирана и об ударах по Ливану подчеркивается, что Корпус стражей исламской революции (КСИР) предупреждает: конфликт может возобновиться в любой момент, а иранские силы «полностью готовы» к продолжению боевых действий по данным Al Jazeera. В материале почти программно звучит тезис: формальные заявления о прекращении огня не означают, что война как явление исчезла — стороны сохраняют блокаду, ведут давление, готовятся к новым ударам. Иран блочит пролив Ормуз, США и их союзники держат масштабную военно-морскую группировку и фактически ведут экономическую и военную осаду. Пауза в обмене ударами не устраняет фундаментального конфликта интересов, угроз и восприятия опасности.
Точно вокруг этого же вопроса, но уже в сугубо юридическом и политическом измерении, строится анализ NBC News: президент Дональд Трамп пишет Конгрессу, что не нуждается в его разрешении на операцию против Ирана, поскольку введен и продлён режим прекращения огня, и, следовательно, «военные действия, начавшиеся 28 февраля 2026 года, прекращены» как отмечает NBC News. Здесь ключевое понятие — «hostilities», то есть «военные действия» или «боевые действия» в смысле Резолюции о военных полномочиях 1973 года (War Powers Resolution). Этот закон требует, чтобы президент после 60 дней продолжающихся «hostilities» получил формальное одобрение Конгресса или начал вывод сил. Трамп утверждает, что благодаря прекращению огня «часики остановились» и никакого требования о санкции Конгресса больше нет.
Юристы, опрошенные NBC News, по сути задают тот же вопрос, что подспудно звучит в репортаже Al Jazeera: прекращение стрельбы — это уже «окончание войны» или лишь тактическая пауза на фоне продолжающейся вооружённой блокады и демонстративного наращивания сил? Профессор Майкл Гленнон подчеркивает, что аргумент о прекращении военных действий «натянут», потому что США продолжают силой обеспечивать морскую блокаду, а это по всем параметрам есть форма ведения войны. Эксперт Международной кризисной группы Стивен Помпер в интервью NBC News прямо говорит: блокада — это «акция войны», «враждебный акт», который ставит американских военных под угрозу. То есть с правовой точки зрения продолжаются «hostilities», даже если нет обмена ракетными ударами.
Важно пояснить саму суть Резолюции о военных полномочиях 1973 года. Она была принята после Вьетнама, чтобы ограничить способность президента в одиночку затягивать страну в длительные войны. Закон не запрещает краткосрочные операции, но требует, чтобы после 60 дней боевых действий президент либо получил одобрение Конгресса, либо начал вывод сил. Термин «hostilities» в законе определён расплывчато, что регулярно порождает споры. Одни администрации (как Обама в случае с Ливией в 2011 году) утверждали, что если нет наземных войск и «постоянных боевых столкновений», то и «hostilities» как бы нет в полном смысле. Другие, как юристы и конгрессмены в текущей ситуации, считают, что любая устойчивая военная активность, включая морскую блокаду, уже подпадает под это определение.
В письме Конгрессу Трамп ссылается на свое конституционное положение главнокомандующего и проводника внешней политики и утверждает, что продолжит отдавать приказы вооруженным силам без отдельной санкции Конгресса. Спикер Палаты представителей Майк Джонсон вторит: «мы не на войне», потому что нет «активных кинетических ударов» — то есть нет текущих бомбардировок, артобстрелов или интенсивных перестрелок. Здесь «кинетический» означает буквально применение физической силы и вооружения, в отличие, скажем, от кибератак или экономических санкций. Эта риторика фактически пытается сузить понятие войны до открытого обмена огнем, игнорируя все остальные виды военного давления.
Оппоненты, включая конгрессменов-демократов Грегори Микса, Адама Смита и Джима Хаймса, отвечают, что такая трактовка искажается. В их заявлении, процитированном в статье NBC News, подчеркивается: обе стороны применяют силу для обеспечения морских блокад, значит, «военные действия не прекратились». Для них это с самого начала была «несанкционированная война по выбору, основанная на заведомо ложной предпосылке об угрозе немедленной атаки со стороны Ирана», и отсутствие разрешения Конгресса спустя 60 дней — прямое нарушение закона. В подтексте — тревога о размывании системы сдержек и противовесов: если любой президент может объявить, что война «де-юре» завершена только потому, что некоторое время никто никого не обстреливает, Конгресс фактически лишается ключевого рычага контроля.
На этом фоне позиция администрации США и риторика вокруг «остановившихся часов» закономерно вступают в конфликт с картиной, которую описывает Al Jazeera. По их данным, Корпус стражей исламской революции ясно дает понять, что рассматривает этот период как временную паузу. Иран демонстративно блокирует пролив Ормуз — один из ключевых энергетических коридоров планеты, через который проходит существенная часть мирового экспорта нефти. США и их союзники в ответ разворачивают две ударные авианосные группы, сотни боевых и разведывательных самолетов и десятки кораблей, ведут жесткую морскую блокаду и уже открывали огонь по иранскому грузовому судну, пытавшемуся прорвать кордон. Для иранской стороны и региональных наблюдателей это выглядит не как «окончание войны», а как её переход в затяжную фазу давления и сдерживания.
Таким образом, мы видим разрыв между юридико-политическим определением войны внутри США и фактическим военным и гуманитарным измерением конфликта в регионе. Для Белого дома выгодно трактовать затянувшийся кризис как нечто меньшее, чем «hostilities» в смысле закона 1973 года: это освобождает от необходимости идти в Конгресс за политически рискованным мандатом. Для Ирана и для многих международных экспертов нет принципиальной разницы между артиллерийской дуэлью и морской блокадой, которая парализует экономику, угрожает гражданскому судоходству и легко может привести к очередному инциденту с применением силы. Такая асимметрия восприятия и есть один из ключевых трендов современной войны: юридический статус и риторика отстают или сознательно искажают реальное содержание конфликта.
На этом фоне особенно любопытно смотрится, казалось бы, далекая от геополитики история из мира спорта в материале The New York Times. Джоэл Эмбиид, центровой «Филадельфии Сиксерс», только что провел выдающийся седьмой матч серии плей-офф, набрав 34 очка и 12 подборов и вытащив свою команду в следующий раунд. Во время послематчевого интервью на площадку выбегает его пятилетний сын Артур и радостно сообщает: «Папа, посмотри на мой зуб!» — демонстрируя только что выпавший молочный зуб. Интервью превращается в человеческий момент: Эмбиид улыбается, признает для себя приоритет этой будничной, почти смешной «новости» над громким спортивным событием.
Автор материала напоминает, что Артур назван в честь брата Эмбиида, погибшего в Камеруне в 2013 году, когда Джоэл был новичком в клубе. В своем эссе в The Players’ Tribune он рассказывал, как после гибели брата утратил смысл жизни, хотел бросить баскетбол и вернуться домой, и как по крупицам заново собирал в себе радость и мотивацию. Рождение сына с именем погибшего брата стало для него способом не только сохранить память, но и обрести новую цель: в речи после получения MVP НБА в 2023 году он прямо говорил, что «мой сын — причина, по которой я вообще здесь сижу». То есть для Эмбиида внутреннее «окончание войны» с травмой, утратой и депрессией произошло не через чью-то внешнюю декларацию, а через долгий личный путь и появление нового смысла.
Этот контраст с официальным языком международной политики и права показателен. Вокруг конфликта с Ираном мы видим, как начальники государств и юристы спорят о том, считать ли войну формально законченной: достаточно ли приказа о прекращении огня, можно ли «остановить часы» Резолюции о военных полномочиях, если корабли продолжают удерживать блокаду. В случае Эмбиида история устроена иначе: никто со стороны не объявляет, что его личная трагедия и «внутренняя война» с собой завершены. Более того, он прямо говорит, что не было «кино-сцены», где кто-то мудрый пришёл и всё исправил. Каждый день он делал выбор «сделать ещё один шаг вперед». Рождение сына и сцена на паркете TD Garden лишь материализуют внутренний факт: для него война с прошлым больше не управляет настоящим.
В обоих сюжетах присутствует общая линия: разрыв между формальными словами и реальным состоянием вещей. В международной политике существует соблазн объявить конфликт закончившимся, чтобы обойти правовые ограничения и политическую ответственность, хотя на земле (и в море) продолжается напряженная, опасная, дорогостоящая «нестабильность». В личной истории спортсмена, наоборот, внешние формулы о «преодолении» мало что значат без внутренней работы и реальной трансформации.
Понятия «перемирие», «прекращение огня» и «окончание войны» требуют прояснения. Перемирие (ceasefire) в обычном политическом языке — это согласованная остановка огня между сторонами конфликта. Оно может быть ограниченным по времени, по географии или по видам оружия. Это не мирный договор и не капитуляция; это скорее пауза, чтобы вести переговоры или перегруппироваться. Прекращение войны в юридическом смысле часто оформляется через мирный договор или иной международный акт, в котором стороны фиксируют прекращение состояния войны и определяют новые рамки отношений. В современном мире это различие размывается: многие конфликты тянутся десятилетиями без формального мира, но и без постоянных массированных боевых действий (Корея, многие арабо-израильские войны, конфликт в Донбассе до 2022 года и т.п.).
Спор вокруг того, можно ли считать морскую блокаду «hostilities», показывает, что право часто пытается уложить новые формы войны в старые рамки. Блокада — это сознательное использование военной силы для контроля над ресурсами и коммуникациями противника. Она экономит кровь своих солдат, но может иметь разрушительные последствия для экономики и гражданского населения другой стороны. Эксперты вроде Гленнона и Помпера, цитируемые в статье NBC News, справедливо подчеркивают: если закон о военных полномочиях не охватывает подобные действия, он утрачивает большую часть сдерживающего эффекта. Администрация, которая заявляет о «полной готовности уничтожить Иран» и одновременно настаивает на том, что войны юридически нет, по сути пытается быть «по обе стороны» сразу — и это ключевой тренд военной политики великих держав в XXI веке.
С точки зрения Ирана, которую доносит Al Jazeera, прекращение огня — лишь тактический эпизод в более широкой стратегической конфронтации с США и Израилем. КСИР подчеркивает, что полностью готов к возобновлению боевых действий; на региональном уровне война воспринимается не как серия формально оформленных компаний, а как длинная полоса конфликтов, где паузы и всплески насилия лишь ритм, а не начало и конец. Это различие перспектив — «кампания с юридическими сроками» против «долгая война» — одно из объяснений, почему дипломатия так часто буксует: стороны вкладывают в слова «конец войны» принципиально разные смыслы.
И в этом свете человеческая история Эмбиида становится не случайной, а почти символической иллюстрацией: война в полном смысле заканчивается только тогда, когда меняется реальное содержание жизни — когда угроза перестает быть ежедневной, когда возвращается чувство цели, когда вместо постоянного ожидания удара появляется сцена, в которой главный «репортаж» — это улыбка ребёнка и его выпавший зуб. Для международной политики это означает, что деклараций и юридических маневров недостаточно. Нужны реальные изменения: снятие блокад, устойчивые механизмы предотвращения эскалации, прозрачные ограничения на применение силы и подотчетность властей обществу.
Ключевые выводы и тенденции, вытекающие из совокупности этих материалов, можно сформулировать так. Во-первых, современная война все чаще ведется в «полутоне» между миром и полномасштабными боевыми действиями: блокада, кибератаки, экономическое давление, демонстративное наращивание войск. Право и политика пока не полностью успевают за этим, что создает «серые зоны» ответственности. Во-вторых, в демократических системах возникает постоянное напряжение между желанием исполнительной власти сохранить свободу действий в силовых операциях и обязанностью подчиняться контролю законодательной власти и обществ. Спор вокруг применения Резолюции о военных полномочиях и интерпретации «hostilities», подробно разобранный в публикации NBC News, — яркий пример. В-третьих, восприятие окончания войны на местах (в Иране, Ливане, среди моряков, живущих под блокадой) и в столицах великих держав резко расходится, что подрывает доверие к международным институтам и к словам лидеров, уверяющих, что «мы не на войне».
И наконец, в человеческом измерении, которое неожиданно демонстрирует история Джоэла Эмбиида и его сына Артура, окончание любой войны — внешней или внутренней — требует не только политической воли и юридических формул, но и реальной трансформации жизни людей. Мир — это не только отсутствие выстрелов, но и возможность радоваться таким, казалось бы, мелочам, как выпавший детский зуб посреди большого, напряженного «матча» истории. Пока это простое условие не выполнено для тех, кто живет по обе стороны пролива Ормуз, любые разговоры о «приостановке часов» в Вашингтоне останутся лишь риторической конструкцией, оторванной от реальности войны.
