В трех новостях, которые на первый взгляд никак не связаны, проглядывает один общий нерв: как США переживают насилие и смерть и во что превращают эти истории – в повод для скорби, требования жестче карать преступников, укреплять границы и «защищать американцев», или в повод для политической мобилизации и патриотического мифа. Речь идет о перестрелке в Миссури с гибелью двух шерифов, о выступлении Дональда Трампа с посланием о «великом развороте» страны и об аварии с гибелью детей в амишкей конной повозке в Индиане. Вместе они складываются в целостную картину: какое насилие считается «значимым», кто объявляется героем, от кого ждут защиты и как трагедия превращается в политический ресурс.
В хронологии событий в округах Кристиан и Стоун в южном Миссури, описанной в материале KHBS, мы видим почти учебный пример современной «войны» внутри страны. 23 февраля в 15:53 по местному времени в службу 911 поступает звонок: «депутат (заместитель шерифа) лежит на дороге». Через 12 минут прибывшие сотрудники находят заместителя шерифа Габриэля Рамиреса смертельно раненым на проезжей части около перекрестка шоссе 116 и Glossop Avenue в Хайлендвилле. Уже в 16:09 появляется информация о подозрительном автомобиле, а в 16:35 объявлен «Blue Alert» – особый режим оповещения, когда разыскивают вооруженного преступника, опасного для правоохранителей. Объявление «Blue Alert» – важный символический шаг: государство признает, что сейчас под ударом не абстрактные граждане, а сами носители власти и закона.
Дальнейшая девятичасовая облава превращает округ в театр военных действий: многочисленные шерифские управления соседних округов, полиция нескольких городов, федеральные структуры – от маршалов США до ФБР и ATF, авиация дорожной полиции Миссури, бронемашины, тепловизоры и дроны с инфракрасными камерами. Здесь важно понимать, что FLIR-система (forward-looking infrared) – это тепловизионная аппаратура, фиксирующая тепловое излучение объектов. Такая техника изначально военная; её применение в лесу южного Миссури для поиска одиночного стрелка показывает, насколько «военизированной» стала обычная полицейская работа.
Около 23:30 поступает сообщение о том, что подозреваемый Ричард Бёрд заметен в лесном массиве у шоссе 248. Когда правоохранители с воздуха фиксируют его тепловую «подпись», начинается перестрелка: в 23:38 стрелок открывает огонь по офицерам, тяжело ранив заместителя шерифа Джоша Уолла (выстрел в ногу) и заместителя шерифа округа Вебстер Остина Макколла (четыре огнестрельных ранения). Сотрудники не могут сразу эвакуировать раненых из‑за продолжающегося огня: чтобы пробиться к ним, требуется бронемашина. При попытке эвакуации заместитель шерифа округa Кристиан Майкл Хайслоуп получает смертельное ранение. В конце концов, после обмена огнем, подозреваемый «устраняется как угроза», как формулирует шериф – то есть погибает.
Тут важно не только само насилие, но и то, как оно структурировано и проговаривается. Шериф подчеркивает «очень тяжелые 24 часа», благодарит общество за «слова утешения и еду», перечисляет десяток агентств, участвовавших в операции – своего рода коллективное заявление системы: мы едины, мы ответили, мы защитили. На вопросы о длинной криминальной истории Бёрда он отвечает осторожно: признает, что у подозреваемого было множество арестов, но не берется «комментировать», пока сам не изучил досье. При этом в местных шерифских департаментах, по его словам, уже звучат публичные обвинения: мол, человека с такой «толстой папкой» нужно было «закрыть» намного раньше.
Такое смещение фокуса – от конкретного провала (как вооруженный человек с богатым криминальным прошлым оказывается на свободе и убивает стражей порядка) к общему тезису о мягкости системы – повторяется и в другом материале, но в уже общенациональном масштабе. В послании о положении страны, описанном на Fox News, Дональд Трамп строит свой политический нарратив вокруг тезиса: государство обязано прежде всего защищать «наших» – налогоплательщиков, законопослушных граждан – от «чужих», среди которых, по его логике, и «незаконные иммигранты», и бюрократы, продвигающие разнообразие и инклюзию, и судьи Верховного суда, ограничивающие полномочия президента по введению тарифов.
Трамп заявляет о «развороте для веков» уже через год второго срока, противопоставляя «трансформацию» эпохе Джо Байдена с «застойной экономикой» и рекордной инфляцией. В деталях он демонстрирует, как «спасает» простых людей: приглашает в зал Конгресса официантку и мать, обучающую детей дома, Меган Хемхаузер, которая благодаря «нулевому налогу на чаевые и сверхурочные» и расширенному детскому налоговому вычету, по его словам, получает дополнительно более 5000 долларов в год. Здесь опять появляется мотив справедливости и защиты: государство должно перестать забирать у «настоящих американцев» и вернуть им их деньги.
Ключевой блок речи посвящен безопасности и преступности, причем центральное место в этом дискурсе занимает нелегальная иммиграция. Трамп приглашает в зал людей, пострадавших от действий мигрантов без документов: например, шестилетнюю Далилаху Колман, получившую тяжелые травмы в многомашинной аварии в Калифорнии в 2024 году с участием водителя-нелегала, которому в условиях «открытых границ» выдали коммерческие водительские права. Он подчеркивает, что врачи не верили в её шансы говорить и ходить, но она вопреки всему учится в первом классе и присутствует вместе с отцом. Это риторически очень похоже на мизансцену с погибшими шерифами в Миссури: из всей массы жертв насилия и ДТП в публичное пространство «вытягиваются» те, чьи истории иллюстрируют тезис о необходимости жесткой государственной защиты и ужесточения политики – будь то судебная система, миграция или налоги.
В то же время именно вокруг этих сюжетов возникают резкие конфликты. Во время выступления Трампа демократы не просто остаются сидеть, когда он предлагает подняться в знак согласия с фразой, что «первая обязанность американского правительства – защищать американских граждан, а не нелегальных иностранцев»; он специально указывает на их отказ и говорит: «Вам должно быть стыдно». Депутат-демократ Ал Грин, ранее уже удалявшийся из зала, вновь выносит плакат «Черные люди – не обезьяны!» и подвергается выдворению, Илхан Омар выкрикивает в сторону президента: «лжец» и «убийца» после его слов о «сомалийском мошенничестве» в Миннесоте. Тема насилия и его легитимации становится линией фронта между партиями: одни видят в ней прежде всего вопрос прав и расовой справедливости, другие – повод ужесточить наказание, закрыть границы или расширить полномочия силовиков.
На этом фоне по‑своему показательна и третья история – о гибели детей в аварии с пони-каретой в округе Элкхарт, Индиана, кратко описанной в сюжете WNDU. Там пикап врезался в конную повозку, двое детей погибли. Это, вероятнее всего, история из мира амишей или меннонитов, где по сельским дорогам до сих пор ездят конные экипажи. В местных новостях такая трагедия воспринимается как тяжелое, но «обычное» дорожное происшествие; национальные телеканалы не строят вокруг нее политические спичи. Тем не менее по структуре это то же самое: смертельное столкновение особо уязвимых участников движения – детей в примитивном, незащищенном транспорте – с тяжелым автомобилем, олицетворяющим современную индустриальную Америку.
Эта «невидимая» трагедия подчеркивает избирательность национального внимания. Погибшие дети не вписываются в удобные рамки борьбы с нелегальной миграцией, идеологических войн вокруг полиции или большого предвыборного патриотического нарратива. Их смерть – чистое, неотфильтрованное горе небольшой общины. Героев здесь нет, есть только хрупкость человеческой жизни на фоне машин, общественных систем, политических дискуссий. Это важное напоминание о том, что большая часть насилия и смертей – от ДТП до бытовых убийств – остается в тени, если не может быть легко встроена в крупный политический сюжет.
При этом и Миссури, и Вашингтон демонстрируют один и тот же рефлекс: общество постоянно ищет героев, через которых можно пережить страх и придать смысл жертвам. В истории с погоней в лесу таковыми становятся Майкл Хайслоуп, погибший, пытаясь добраться до раненых коллег, и выжившие, но тяжело раненые Джош Уолл и Остин Макколл. Их имена шериф специально называет, уточняет написание, сообщает о состоянии после операции. В послании Трампа целый блок занимает награждение: от столетнего пилота Ройса Уильямса, десятилетиями хранившего молчание о воздушном бою с семью советскими истребителями, до экипажа, захватившего Николаса Мадуро, до спасателя Береговой охраны Скотта Рускана, эвакуировавшего 165 человек во время наводнения в Техасе, либо Коннора Хеллебайка, хоккейного вратаря, получающего высшую гражданскую награду – Президентскую медаль Свободы.
Важно понимать, что такие награды – это не только признание личного мужества, но и инструмент формирования коллективного мифа. Через истории Уильямса или Рускана власть транслирует идею: американец, столкнувшись с экстремальной ситуацией, не отступает, рискует собой, побеждает элементы, врага или катастрофу. Включение в этот ряд военных, полицейских, спортсменов, жертв преступлений создает единый нарратив «осажденной, но несгибаемой» нации. Герой – тот, кто либо защищает других от насилия, либо выживает, вопреки всему, становясь живым символом. Характерно, что даже тяжело травмированная девочка Далила подается как «чудо» и «надежда», а не как повод критически пересмотреть систему лицензирования, контроля за работодателями или практики дорожной безопасности.
Из этого вытекают несколько ключевых тенденций и последствий. Во‑первых, усиливается запрос на жесткую «защитную» функцию государства. В Миссури это звучит как упреки в адрес судов и системы условно-досрочного освобождения: «этот человек должен был сидеть давно». На общенациональном уровне Трамп формулирует это напрямую: «первая обязанность правительства – защищать американцев, а не нелегалов». В общественном сознании укрепляется идея, что если где-то «сломалась» защита (условно мягкий приговор, отсутствие депортации, выдача прав мигранту), результатом неизбежно станут трагические истории, подобные расстрелу шерифов или аварии в Калифорнии.
Во‑вторых, растет поляризация вокруг вопроса, кого именно и как защищать. Для части общества и политиков очевидно, что защите прежде всего подлежат уязвимые меньшинства, жертвы полицейского насилия, нелегальные мигранты, оказавшиеся мишенью политической риторики. Это выражается в акциях вроде плаката Алa Грина «Черные люди – не обезьяны!», в обвинениях Трампа в «лжи» и «убийстве» со стороны Илхан Омар. Для другой части приоритет – защита от «чужаков» и преступников даже ценой жесткого ужесточения миграционного режима, тарифной и уголовной политики. Одна и та же категория «насилия» воспринимается через разные призмы: либо как системное, производимое государством, либо как то, от чего государство обязано спасать.
В‑третьих, все более заметной становится милитаризация правоохранительных органов и языка, которым описывается их работа. Операция по поимке одиночного стрелка в Миссури по количеству задействованных ресурсов, бронетехнике, тепловизорам, координации разных ведомств напоминает локальную контртеррористическую операцию. В публичном дискурсе спецсредства и спецподразделения становятся нормой даже в сельских округах. Это укрепляет ощущение, что насилие повсеместно и повседневно, а граница между внутренней полицией и военными постепенно размывается.
Наконец, на фоне громких политических споров и патриотических церемоний заметно, как уязвимыми оказываются те, у кого нет голоса в этой системе символов. Дети в пони-карете в Элкхарте, как и тысячи людей, погибающих в ДТП, перестрелках или от последствий преступлений, редко становятся частью общенационального разговора о политике и будущем страны. Но именно их невидимость и молчание местных заметок вроде репортажа WNDU стоит помнить, когда мы читаем про «золотой век Америки», «революцию 1776 года, которая продолжается», или слушаем пафосные благодарности шерифов всем ведомствам за «устранение угрозы».
В этом и заключается парадокс современного американского разговора о насилии: с одной стороны, общество отчаянно нуждается в героях и великой истории – будь то ветераны, полицейские, спортсмены или дети, чудом выжившие после аварий. С другой – масштабный политический нарратив часто заслоняет собой реальные нерешенные вопросы: как устроена уголовная система и почему рецидивисты остаются на свободе; что делать с дорожной безопасностью там, где встречаются конные повозки и пикапы; как бороться с преступностью, не превращая иммигрантов или меньшинства в удобных «виноватых». Любая из этих историй – из Миссури, Вашингтона или Индианы – по‑своему напоминает: за громкими словами о защите, величии и свободе всегда стоят конкретные жизни, которые можно потерять за одну пулю или один удар машины.
