Ежедневная аналитика

В трёх на первый взгляд несвязанных новостях – о внутрипартийных выборах в «Фатх» и сыне Махмуда Аббаса, о смертельной аварии в Пенсильвании и о рекордных восхождениях шерпов на Эверест – неожиданно просматривается общий нерв: как общества и отдельные люди управляют риском, властью и ответственностью. От политической преемственности в условиях войны и ослабления легитимности, до повседневной уязвимости на дороге и экстремального спорта, превращённого в индустрию, – везде повторяется один вопрос: кто принимает решения за других и какова цена этих решений.

В новости Al Jazeera о том, что Ясир Аббас, 64‑летний бизнесмен и сын президента Палестинской администрации Махмуда Аббаса, получил место в Центральном комитете «Фатх» по итогам Восьмой Генеральной конференции в Рамалле, сконцентрирован конфликт вокруг власти и доверия. Конгресс проходил впервые за десять лет на фоне того, что авторы материала прямо называют «геноцидальной войной Израиля в Газе» Al Jazeera. Это не просто внутренняя партийная процедура: речь идёт о движении, которое исторически доминировало в Организации освобождения Палестины (ООП) и претендовало на представительство всего палестинского народа на международной арене, при этом не включало исламистские движения «Хамас» и «Исламский джихад».

Сейчас «Фатх» сталкивается с «экзистенциальными вызовами»: падение популярности, внутренние расколы, хронический застой мирного процесса и рост поддержки «Хамас», выигравшего выборы в 2006 году и фактически выдавившего «Фатх» из Газы после межфракционных столкновений. На этом фоне сохранение у власти 90‑летнего Махмуда Аббаса, переизбранного главой движения, выглядит не обновлением, а закольцовыванием системы. Обещания Аббаса «реформировать Палестинскую администрацию» и провести давно отложенные выборы звучат как ответ на давление извне: в статье подчёркивается, что и международные акторы, и палестинское общество обвиняют ПА в коррупции и политическом застое, а президент США Дональд Трамп, по формулировке Al Jazeera, требует «глубоких реформ» в качестве условия участия ПА в послевоенном устройстве Газы.

На этом фоне избрание Ясира Аббаса в Центральный комитет воспринимается многими как проявление клановости и потенциальной «наследственной преемственности» власти. Политолог Али Джарбави из Университета Бирзейт, которого цитирует Al Jazeera, аккуратно формулирует: это может быть началом «если не наследственной передачи власти, то обеспечением позиции на будущее». При этом он подчёркивает, что Махмуд Аббас по‑прежнему полностью контролирует процесс, а конгресс так и не дал ответа на вопрос, кто возглавит движение после него.

Здесь важно пояснить: Центральный комитет «Фатх» – это не просто партийный орган, это структура, которая, по сути, определит конфигурацию палестинского руководства в «постаббасовскую» эпоху. Уже сейчас, отмечает Al Jazeera, ключевые фигуры – Джибриль Раджуб и Хусейн аш-Шейх – «борются за право стать преемником». Раджуб вновь избран секретарём комитета, аш-Шейх сохранил пост вице-президента ПА. Популярный лидер Марван Баргути, находящийся в израильской тюрьме с 2002 года, получает наибольшее число голосов, оставаясь символической фигурой для многих палестинцев, но физически исключён из живой политической борьбы.

В этом контексте избрание сына действующего президента, который «большую часть времени проводит в Канаде», выглядит не как расширение народного представительства, а как укрепление узкого круга доверенных лиц. Сам факт, что Ясир уже несколько лет числился «специальным представителем» отца, показывает: формальные выборы проходят в поле заранее определённых траекторий. Официальные цифры конгресса – 2 507 делегатов и явка 94,6 %, 59 претендентов на 18 мест в Центральном комитете и 450 кандидатов на 80 мест в Революционном совете – подчёркивают видимость конкурентности. Но критика исхода, в том числе со стороны внутренних оппонентов, свидетельствует о кризисе доверия к самой архитектуре принятия решений.

Этот кризис доверия к институциям власти странным образом рифмуется с двумя другими историями, где речь идёт уже не о политике, а о риске и цене человеческой жизни. В репортаже телеканала WPXI из Пенсильвании рассказывается о ДТП в округе Батлер: около 22:00 на дороге Freeport Road автомобиль начал вращаться, вылетел с трассы, перевернулся и врезался в дерево WPXI. Погибли 22‑летний водитель Скайлер Грей и 19‑летняя пассажирка Наваэ Швайнсберг, задний пассажир был выброшен из машины и получил тяжёлые ранения. Это сухое полицейское сообщение, «развивающаяся история», в которой пока нет анализа причин: возможно, превышение скорости, погодные условия, состояние дороги, техническая неисправность, человеческая ошибка.

Но именно такая лаконичность подчёркивает фундаментальную особенность дорожного риска: повседневные решения, принимаемые молодыми людьми, зачастую под влиянием эмоций, недосыпа, иллюзии неуязвимости, мгновенно превращаются в необратимую трагедию. В отличие от огромных политических систем, где ответственность размазывается по структурам, здесь цепочка причинно-следственных связей кажется более прямой, хотя и не всегда очевидной. Тем не менее и в политике, и в транспортной безопасности есть общая тема – кто и как задаёт правила, контролирует их исполнение, инвестирует в инфраструктуру и профилактику.

Ещё более зримо это проявляется в новости Al Jazeera о Непале, где двое известных шерпа‑гидов снова переписали историю Эвереста Al Jazeera. 56‑летний Ками Рита Шерпа, которого называют «человеком Эвереста», поднялся на вершину уже в 32‑й раз, а 52‑летняя Лхакпа Шерпа, «королева гор», совершила своё 11‑е восхождение, обновив женский рекорд. Представитель департамента туризма Непала Химал Гаутам назвал это «ещё одной вехой в истории непальского альпинизма» и подчеркнул, что подобные рекорды «придают больше азарта другим альпинистам» и через «здоровую конкуренцию» могут сделать восхождение «более безопасным, достойным и лучше управляемым».

Здесь важно пояснить, что шерпы – это не просто этническая группа в Непале, а профессиональное ядро всей индустрии коммерческого альпинизма. Они тянут грузы, прокладывают тропы, устанавливают страховку, ведут клиентов – по сути, берут на себя основную долю объективного риска. Ками Рита впервые поднялся на вершину в 1994‑м в составе коммерческой экспедиции и с тех пор поднимается почти ежегодно, иногда по два раза за сезон. Лхакпа впервые стояла на «крыше мира» в 2000‑м году, став первой непальской женщиной, успешно поднявшейся и спустившейся с Эвереста.

Массовизация альпинизма превратила восхождение в большой бизнес: только в нынешнем сезоне Непал выдал рекордные 492 разрешения на подъём, а всего с 1953 года Эверест штурмовали более 8 000 человек, многие по нескольку раз. Среди не‑шерпов рекорд удерживает британский гид Кентон Кул с 19 восхождениями, за ним идут американцы Дэйв Хан и Гаррет Мэдисон с 15 подъёмами, и Al Jazeera отмечает, что Кул и Мэдисон снова находятся на горе, чтобы улучшить свои достижения.

Однако за фасадом рекордов и «здоровой конкуренции» встаёт тот же вопрос об управлении риском, но уже в форме структурного неравенства. Для состоятельных клиентов Эверест – это проект самореализации, спортивный или статусный вызов. Для многих шерпов – средство заработка, причём в условиях, когда именно они вынуждены выходить на маршрут в самые опасные периоды, устанавливать перила, работать в «зоне смерти», где малейшая ошибка смертельна. Массовое выдача разрешений (лицензий) порождает другую проблему, о которой прямо говорит Al Jazeera: «высокое число альпинистов вместе с их проводниками, которые, как ожидается, устремятся к вершине в ближайшие дни, вновь вызвало опасения по поводу перенаселённости на горе, особенно если плохая погода сократит окно для восхождений».

Перенаселённость на маршруте – это не только очереди на гребне и вирусные фотографии «пробок на Эвересте». Это ограниченные фиксированные верёвки, узкие участки, где скопление людей при внезапном ухудшении погоды превращается в цепь трагедий. И здесь, как и в политике, есть регулятор – государство Непал, которое, с одной стороны, заинтересовано в туристических доходах, а с другой – вынуждено реагировать на критику за избыточное число разрешений и недостаточно жёсткий отбор экспедиций. Спикер департамента туризма говорит о «более достойном и лучше управляемом» альпинизме именно потому, что общественная дискуссия постоянно напоминает о несоразмерно высокой доле риска, падающей на местных проводников.

Если вернуться к палестинскому сюжету, можно увидеть параллель: так же как шерпы несут основной риск ради мечты и престижа других, многие палестинцы платят за решения элит – от затяжной оккупации и войны до внутренней политической стагнации. И если на Эвересте вопрос стоит о регулировании количества лицензий и усилении безопасности, то в Рамалле речь идёт о куда более сложной трансформации политических институтов, которые теряют легитимность, но продолжают распределять символический и материальный ресурс.

История с аварией в Пенсильвании, хотя и локальная, добавляет к этому общему рисунку ещё один элемент: уязвимость молодёжи перед риском и недостаточная «управляемость» повседневной среды. В отличие от Эвереста, где риск очевиден, и от палестинской политики, где он политизирован, автомобильная дорога воспринимается как рутинная часть жизни. Но статистически именно она остаётся одним из главных источников преждевременной смертности. Новость WPXI подчёркивает, что расследование продолжается, но уже сейчас можно говорить о нескольких системных уровнях: качество дорожного полотна и инфраструктуры, работа местной полиции и служб спасения, культура вождения, особенно среди молодых людей.

Ключевая тенденция, объединяющая все три сюжета, – смещение дискуссии от индивидуальной доблести или вины к структурным условиям. В палестинском контексте это давление на ПА со стороны международных акторов, требующих реформ, и внутреннее недовольство коррупцией и застойными элитами. На Эвересте – спор о том, насколько допустимо коммерциализировать экстремальный риск и как перераспределить ответственность между государством, турфирмами и гидами. На дорогах – обсуждение того, какие регуляторные и образовательные меры действительно снижают аварийность, а какие остаются бюрократическими формальностями.

Отсюда вытекают несколько важных последствий. Во‑первых, в условиях затянувшихся конфликтов и кризиса доверия идеи «наследственной преемственности» (как в случае с Ясиром Аббасом) воспринимаются обществом всё менее терпимо. Даже если речь идёт не о прямой монархической передаче власти, а о «обеспечении позиции на будущее», само ощущение, что ключевые решения принимаются в узком семейном кругу, усиливает отчуждение граждан от институтов.

Во‑вторых, индустрии, построенные на риске – будь то коммерческий альпинизм или автомобильный транспорт, – неизбежно приходят к точке, где простое восхищение рекордами или обвинение отдельных водителей недостаточно. Общество начинает требовать прозрачных правил игры, учёта реальной нагрузки на тех, кто несёт на себе львиную долю опасности (шерпы, профессиональные водители, спасатели), и более ответственной политики со стороны государств.

Наконец, во‑третьих, медиа – от Al Jazeera до локального WPXI – показывают, как разные по масштабу истории складываются в общую картину мира, в котором управляемость и ответственность становятся центральными политическими и моральными категориями. Выборы в партийный орган в Рамалле, смертельная авария в сельском округе Пенсильвании и рекорд на высочайшей вершине планеты – звенья одной цепи вопросов: кто принимает решения за других, на каких основаниях и кто в итоге платит за эти решения жизнью, свободой или доверием.

❮ ❯