Эскалация между США (и их союзниками) и Ираном — ударные дроны, атаки на посольства, ответные удары и гибель американских солдат — вызвала волну международной критики и обеспокоенности, которые отражают не только факты боевых действий, но и политические и культурные оценки политики администрации Трампа. В материалах испаноязычных и венесуэльских изданий обсуждаются претензии к честности и опыту руководства США, споры о необходимости информирования Конгресса, страхи, что односторонние шаги лишь разжигают конфликт на Ближнем Востоке, а также нетипичные культурные реплики — от критики использования музыки Кеши до обвинений в стремлении к неограниченной власти. Эти сюжеты формируют образ американской политики как агрессивной и дестабилизирующей, вызывая у зарубежных наблюдателей вопросы о будущих последствиях региональной безопасности и дипломатии. Материал основан на публикациях Telemundo, Radio UChile и видеоматериалах YouTube (Венесуэла).
Венесуэла между Трампом и Тегераном: война, нефть, пропаганда и уроки для региона
Для венесуэльского читателя нынешняя эскалация вокруг Ирана и риторика Дональда Трампа — это не далёкий ближневосточный сюжет, а зеркало собственной уязвимости. Страна, живущая под санкциями, в затяжном конфликте с Вашингтоном и с элитой, которая в каждом новом кризисе США–Иран видит репетицию возможного сценария для Каракаса, воспринимает новости о “войне с Ираном” прежде всего как предупреждение себе.
В ленте Telemundo / NBC, где описывается масштаб планируемой операции США, “Furia Épica”, звучат слова сенатора-республиканца Линдси Грэма: “Этот режим агонизирует. Огневая мощь, которую мы развернём в ближайшие дни, будет сокрушительной… Освобождение Ирана находится на расстоянии вытянутой руки. Дверь к миру вот-вот откроется”. Для читателя в США это часть привычного ястребиного лексикона. Для читателя в Каракасе — прямое эхо того, как годами говорили о “режиме Мадуро”.
Выражения “режим”, “освобождение”, “дверь к миру” в венесуэльском воображении давно отождествлены с насильственной сменой власти извне. Это тот же язык, который использовали по отношению к Ираку, Ливии, Сирии, а затем — в более мягкой, санкционной форме — к самой Венесуэле. Когда другой сенатор, Джош Хоули, предупреждает, что операция будет “очень широкой”, “быстро развивается” и “меняется каждый час”, в Каракасе слышат не только военную характеристику, но и намёк: политика силы может быть расширена на “вторичные театры действий” — в том числе на Латинскую Америку.
Особенно показательно заявление конгрессмена-демократа Энди Кима: “Это лишь начало того, что, по словам нескольких из них, будет очень длительной операцией. Это война. Это война с Ираном”. Формула “длительная операция” для венесуэльского восприятия звучит как описание стратегии измора: санкции, точечные удары, дипломатическое давление и информационная кампания, комбинированные для обрушения неугодного правительства. Многие в Каракасе видят в собственном опыте — многолетних экономических санкциях, попытках дипломатической изоляции, признании параллельной власти — немилитарную версию такой “долгой войны”.
Отдельный пласт — нефть. Любая полномасштабная конфронтация США с Ираном автоматически бьёт по мировому рынку сырья. Для санкционированной, но нефтяной Венесуэлы это амбивалентный сигнал: с одной стороны, возможный рост цен на нефть, который мог бы стать шансом при послаблении ограничений; с другой — усиление стремления Вашингтона перекрыть все “враждебные” источники энергоресурсов (Иран, Россия, Венесуэла), что грозит дальнейшим ужесточением контроля за венесуэльским экспортом и финансовыми потоками.
Ситуация осложняется тем, что Иран — не только партнёр Каракаса по риторике антигегемонизма, но и практический союзник, поддерживающий проекты в нефтехимии, топливообеспечении и оборонной сфере. Чем более тотальной становится “война с Ираном”, тем токсичнее для США становится любое венесуэльско-иранское взаимодействие. Для стратегов в Вашингтоне Каракас превращается в логичный “узел” той же сети, который можно давить через санкции, уголовные дела и угрозы вторичных ограничений.
На этом фоне особенно примечательно, как в регионе выстраиваются политические и интеллектуальные линии раскола вокруг Трампа, Ирана и права на интервенцию. Колонка бывшего чилийского канцлера Игнасио Уокера, опубликованная в чилийских медиа и посвящённая тому, готов ли новый правый кабинет к кризису США–Израиль–Иран, считывается в Венесуэле не только как внутричилийская полемика, но и как симптом широкой латиноамериканской дилеммы. В своей статье, доступной по ссылке “‘Falta experiencia diplomática’: excanciller Walker cuestiona capacidad del gobierno entrante para enfrentar la crisis internacional”, Уокер критикует избранного президента Хосе Антонио Каста за то, что тот фактически вписался в “клуб политический, консервативный, ультраправый, во главе с Трампом” и занял по Ирану позицию “без каких-либо нюансов”, аплодируя решению Трампа.
Для Каракаса это важный сигнал: в регионе идёт борьба не только между левыми и правыми, но и между правыми “трампистскими”, готовыми безоговорочно поддерживать силовые акции и санкции США, и более традиционными консерваторами, которые всё же апеллируют к праву и многосторонности. Уокер прямо пишет, что международное право “не существует для того, чтобы ставить или снимать режимы”, и предупреждает о “конце либерального международного порядка последних 70 лет” и движении к “обществу без правил”, где Трамп презирает и международное, и собственное конституционное право.
Этот язык в Венесуэле звучит привычно: официальный дискурс Каракаса годами утверждает, что односторонние санкции, заморозка активов и признание параллельного “президента” — проявление именно такой “эры без правил”. Разница лишь в том, кто это произносит. Когда об этом говорит бывший глава МИД страны с традиционно осторожной дипломатией, как Чили, это воспринимается как подтверждение того, что кризис правового порядка — не изобретение венесуэльской пропаганды, а более глубокий структурный сдвиг.
Уокер критикует формирование чилийской внешнеполитической команды, где ключевые посты получают выходцы из крупного бизнеса, вроде представителя группы Луксич Франсиско Перес Маккенны, и подчёркивает “отсутствие опыта в дипломатии и знании международной политики”. Эта заметка для венесуэльской аудитории болезненно созвучна: когда внешняя политика подменяется логикой рынка и интересами корпораций, она, как правило, легче принимает санкционные режимы, финансовые блокировки и торговые договоры, выгодные Вашингтону, даже если это наносит ущерб странам-изгоям вроде Венесуэлы.
Ещё один параллельный сюжет — выбор между США и Китаем. Уокер предупреждает, что “Чили не может выбирать между США и Китаем, и в этом заключается искусство политики”. Венесуэла уже оказалась в положении, где выбор фактически был сделан Вашингтоном: санкции вытолкнули Каракас в объятия Пекина, Москвы и Тегерана. Поэтому чилийский спор о том, сохранять ли баланс или становиться придатком американской стратегии, в Каракасе читается как дебаты о том, станут ли южноамериканские правительства добровольными проводниками давления на Венесуэлу, Иран и Кубу или попытаются лавировать, опираясь на многосторонность.
Но геополитика — лишь одна сторона. Другая — информационная война. Аналитический видеоматериал журналиста Уилфредо Кансио “¿Trump nos dice toda la verdad sobre Cuba, Irán y Venezuela?”, сделанный для латиноамериканской аудитории в США, концентрируется не столько на ракетах и авианосцах, сколько на том, как Трамп выстраивает нарратив о “врагах” — Гаване, Тегеране и Каракасе — и как пропаганда и дезинформация влияют на сообщества латиноамериканцев.
Этот поворот к “войне нарративов” особенно близок венесуэльскому опыту. В стране, где власти десятилетиями говорят о “медийной войне” и “психологической осаде”, а оппоненты — о “гигантской пропагандистской машине режима”, тезис о том, что задача пропаганды — “захватывать не только территории, но и умы и сердца”, звучит как констатация уже пережитой реальности. Кансио и его собеседник подчёркивают, что нарративы о Иране, Кубе и Венесуэле не являются нейтральной информацией: они формируют обоснование для санкций, военного давления, ограничений миграции и даже для электоральной мобилизации внутри США.
Для миллионов венесуэльцев, живущих в США и других странах, это имеет материальное измерение. От того, как медиа и политики в Вашингтоне описывают “режим Мадуро” и “угрозу, исходящую из Каракаса”, зависят миграционные решения, климат ксенофобии или солидарности, доступ к работе. Для тех, кто остался в Венесуэле, это отражается в виде санкций, ограничений на доступ к финансовым рынкам, перебоев с топливом и ростом цен на импорт.
Анализ Кансио выводит на первый план ещё одну общую для США и Венесуэлы проблему — поляризацию информационного пространства. В США медиасреда разделена между каналами, оправдывающими любую авантюру под флагом борьбы с “террором” и “диктатурами”, и медиа, более скептически настроенными к официальной риторике. В Венесуэле же медийный ландшафт раскололся на государственные и квазигосударственные ресурсы, транслирующие линию власти, несколько оставшихся частных площадок и бесконтрольные потоки в мессенджерах. В обоих случаях информационная среда всё меньше помогает разбираться в реальности и всё больше служит оружием в политической борьбе.
Именно поэтому в видео особый акцент делается на роли независимой журналистики и проверке фактов как “инструментов защиты равенства, социальной справедливости и демократических ценностей”. В уши венесуэльской публики, уставшей от манипуляций и полуправды, этот призыв звучит почти как манифест утраченной профессии: именно отсутствие устойчивых, независимых медиаплощадок позволило и внутренним, и внешним игрокам столь легко переопределять смысл “демократии”, “прав человека” и “суверенитета” применительно к Венесуэле.
Такое множественное чтение — военное, нефтяное, дипломатическое и медиакритическое — отличает венесуэльскую реакцию на новости о “войне с Ираном” от сухого новостного репортажа. Тогда как исходная заметка Telemundo/NBC сосредоточена на словах сенаторов Грэма, Хоули и конгрессмена Кима, логистике операции “Furia Épica” и эвакуации граждан США из 14 стран региона, а статья Игнасио Уокера на сайте Radio Universidad de Chile — на качестве чилийской дипломатии, венесуэльское прочтение неизбежно:
переставляет акценты: с “безопасности американцев” и “престижности союзнических связей” на вопрос, что это значит для санкционного режима, для цены на нефть, для возможности военной или гибридной эскалации против Каракаса;
разбирает язык: слова “режим”, “освобождение”, “дверь к миру”, “длинная операция” читаются не как нейтральные описания, а как кодовые формулы смены власти и затяжных кампаний давления;
встраивает исторические параллели: Ирак, Ливия, Сирия и сама Венесуэла всплывают как примеры того, что начинается с риторики и санкций, а заканчивается разрушением государств и длительной нестабильностью;
поднимает вопрос не только о ракетах и санкциях, но и о контроле над рассказом — кто и как объясняет миру, что такое “демократия в Иране” или “диктатура в Венесуэле”, и какие интересы за этим стоят.
В результате для Каракаса “война с Ираном” — это не только сюжет о Ближнем Востоке, но и очередной фрагмент общей модели отношений США с “непослушными” правительствами. В этой модели Венесуэла выступает и объектом давления, и предостережением: следующая “операция длительного характера” вполне может развернуться не только в Персидском заливе, но и ближе к Карибскому морю — будь то в форме новых санкций, дипломатической блокады или эскалации информационной войны.
