Сегодня обсуждение США в Анкаре, Киеве и Берлине удивительно сходится вокруг трёх тем: войны и мира в Украине, характера новой администрации Дональда Трампа и её лозунга «America First», а также растущей технологической и политической зависимости Европы от Вашингтона. Но в каждой стране эти мотивы звучат по‑своему: для Турции США — партнёр и рискованный архитектор мирного процесса; для Украины — одновременно спасательный круг и источник жёсткого давления; для Германии — необходимый, но всё более проблемный центр притяжения, от которого хочется стать автономнее, не порвав союз.
Первый крупный мотив — мирное урегулирование войны в Украине под эгидой США. Турецкие аналитики в русско‑ и туркоязычных изданиях подчёркивают, что именно взаимодействие Анкары и Вашингтона позволило в 2025 году не дать переговорному треку окончательно умереть. В обзоре агентства Anadolu говорится, что в 2025‑м «благодаря инициативам Турции и США удалось предотвратить полный срыв переговорных каналов», а стамбульские раунды переговоров принесли конкретные результаты по гуманитарным вопросам вроде обмена пленными и телами погибших. В той же публикации подчёркивается, что основные, принципиальные вопросы — территория, статус отдельных зон, в том числе вокруг Запорожской АЭС, — отложены уже на 2026 год, и именно здесь «американский план мира» становится предметом споров и ожиданий в турецкой прессе. Турецкие комментаторы видят в этом плане одновременно шанс для Анкары усилить роль «незаменимого посредника» и риск оказаться заложником жёсткого, дедлайнового стиля Вашингтона, который может игнорировать долгосрочные региональные интересы Турции. Так, в аналитическом материале Харбергского центра о саммите Турция–США подчёркивается, что между Анкарой и Вашингтоном возникло «декларативное согласие» по ключевым формулировкам, но «практический тупик» в части того, кто и как будет гарантировать безопасность после возможного перемирия, а также в вопросах сирийского и черноморского контуров политики США.
На украинской стороне центр тяжести дискуссий о США смещён с самой войны на внутреннюю политику Вашингтона и её прямое влияние на фронт. Комментаторы открыто пишут, что 2026‑й станет годом, когда «Украина превращается в часть американских выборов». В колонке Вадима Денисенко на сайте Dumka.Media США описываются как поле битвы между сторонниками жёстких санкций против России и теми, кто хочет «закрыть украинский вопрос до ноября 2026‑го», чтобы продемонстрировать избирателю некий «быстрый мир». Автор отмечает, что новые санкции Трампа против России стали «спусковым крючком», который закрепляет украинскую тему в повестке кампании, и обращает внимание на то, как быстро после их введения сенатор‑республиканец Линдси Грэм встретился с украинским послом Ольгой Стефанишиной — сигнал того, что Киев пытается встроиться в новую архитектуру «антироссийской законодательной архитектуры», завязанной на республиканский истеблишмент.
Другие украинские обозреватели смотрят на те же процессы значительно мрачнее. В авторской колонке на Focus.ua политический аналитик Владислав Смирнов предупреждает, что 2026 год «станет для Украины очень тяжёлым», а ключевая проблема — сам Дональд Трамп, под чьей властью Украина фактически оказалась. Смирнов описывает стиль нынешнего Белого дома как «логику давления», в которой дедлайны превращают сложные моральные вопросы в «простые решения, которые надо принять сегодня», а условная поддержка используется как рычаг. Такой портрет американской политики порождает в Киеве фундаментальное чувство уязвимости: поддержка по‑прежнему жизненна — свежий пример тому оборонный бюджет США на 2026 год, где прямо прописаны 500 млн долларов в помощь Украине, о чём писали украинские СМИ со ссылкой на материалы Bloomberg, — но она всё больше воспринимается как инструмент внутриполитической игры Вашингтона, а не как устойчивая стратегия.
Эта двойственность — зависимость и недоверие — звучит и в более умеренных колумнистских текстах. Политический обозреватель Александр Радчук в «Слово і Діло» в статье «После эры “America First”: как изменятся отношения Украины и США в 2026 году» связывает будущее двусторонних отношений не только с персоналией президента, но и с общим инстинктом американской политики к самоцентризму. Он напоминает, что на этой неделе в Вашингтоне пройдёт уже пятая «Украинская неделя», приуроченная к 250‑летию независимости США, с участием Национального молитвенного завтрака и международного саммита по свободе вероисповедания, где соберутся высокопоставленные американские чиновники и законодатели. Для Радчука это одновременно знак институционализации украинской темы в Вашингтоне и свидетельство того, что Киев должен постоянно «поддерживать интерес» американской элиты и общества к своей повестке, иначе приоритеты могут быстро сместиться к внутренним вопросам — протестам против жёсткой миграционной политики или межпартийной борьбе.
Во второй крупной теме — общем образе США и новой администрации — тональность трёх стран расходится ещё сильнее. В украинских материалах Трамп почти всегда описывается через призму ценностного разрыва. Смирнов говорит о «президенте США, который не обременён моральными ценностями и стремлением к справедливости» и для которого «унижение партнёра» — рабочий инструмент. Это не просто критика конкретного лидера: за ней стоит страх, что для Вашингтона Украина — переменная величина, подлежащая торгу, если это поможет выиграть внутреннюю политическую партию.
В Турции к Дональду Трампу относятся более прагматично. Турецкие аналитики подчёркивают, что возвращение в Белый дом политика, с которым Анкара уже имела дело, открывает окно для «перепрошивки» двусторонней повестки: от сделки по F‑16 до новой конфигурации в Сирии и на Чёрном море. В материале Харбергского центра отмечается, что Эрдоган «долго стремился» к полноценному саммиту с Трампом, и первая встреча после 2019 года воспринимается как шанс обновить личный канал связи, столь важный для турецкой дипломатии. Но одновременно автор предупреждает: согласие по риторике — например, по необходимости «быстрого мира» в Украине — скрывает глубокие расхождения в понимании того, какой должна быть архитектура безопасности после такого мира и насколько США готовы учитывать турецкие «красные линии» по курдскому вопросу и сирийской границе. Здесь американский лозунг «America First» не критикуется как аморальный, но рассматривается как данность, с которой нужно уметь торговаться.
В Германии фокус смещён от личности президента к структурной зависимости Европы от США — прежде всего технологической и оборонной. Показательной стала правительственная декларация канцлера Фридриха Мерца в Бундестаге, широко цитируемая в немецкой прессе. В материале Bild под заголовком «Europa braucht den Schock von außen!» Мерц говорит, что Германия «слишком долго полагалась на других» в ключевых технологиях и что правительство готовит меры по снижению зависимостей, «в которые мы за последние годы и десятилетия вошли слишком легкомысленно». Вопрос звучит предельно утилитарно: что произойдёт, если американская администрация в условиях международного давления решит ограничить доступ Европы к критическим технологиям — от облачных сервисов до ИИ‑платформ? Мерц призывает использовать этот риск как «шок, который продвигает Европу вперёд», говоря о необходимости «технологического суверенитета». При этом он жёстко критикует президента Трампа за уничижительные высказывания о натовской миссии в Афганистане и одновременно подчёркивает незаменимость трансатлантического союза для безопасности Германии.
Из этих немецких дискуссий вырастает третий крупный мотив — попытка совместить стратегическую автономию с сохранением НАТО‑центристской архитектуры. С одной стороны, Берлин обеспокоен непредсказуемостью Вашингтона: если Белый дом готов публично обесценивать многолетние натовские миссии и ставить под вопрос автоматичность коллективной обороны, то можно ли полагаться на США как на гарант последнего уровня? С другой — никто из серьёзных игроков в Германии пока не предлагает радикальный разрыв. Речь идёт скорее о диверсификации рисков: о развитии европейских оборонных инициатив и о том самом технологическом суверенитете как о страховке на случай очередного «шока» из Вашингтона.
Турецкая перспектива на эти немецкие тревоги косвенно отражается в региональных комментариях о треугольнике Турция–США–ЕС. В ряде аналитических обзоров подчёркивается, что внутриполитическое противостояние в Турции вскрывает новое разногласие между США и Евросоюзом: Вашингтон, по словам представителя Госдепартамента, ограничивается призывом Анкаре «соблюдать права человека», но принципиально не желает комментировать внутренние решения союзника, тогда как европейские столицы куда жёстче реагируют на нарушения демократических стандартов. Для турецких наблюдателей это ещё одно подтверждение тезиса, что США в эпоху «America First» оценивают партнёров сквозь призму стратегической полезности — будь то Черноморский коридор, украинское урегулирование или сдерживание России, — а вопросы демократии и прав человека отходят на второй план. Сравнение с Евросоюзом здесь играет важную роль: Анкара пытается балансировать между западными центрами силы, используя разницу в их подходах.
На этом фоне особенно показательно, как локальные дискуссии опрокидывают привычный из США нарратив о своей глобальной роли. Там, где американские медиа склонны видеть в Вашингтоне «лидера свободного мира» или, напротив, просто очередную «великий державу», турецкие, украинские и немецкие комментаторы гораздо чаще описывают его как игрока, чьи интересы нужно постоянно «перепрошивать» под свои нужды. Для Анкары это означает извлечение максимума из посреднической роли в Украине при минимизации рисков втягивания в антироссийскую конфронтацию по натовским лекалам. Для Киева — постоянную работу с Конгрессом, религиозными и общественными площадками в США, чтобы оставаться «частью американского разговора» и не стать разменной монетой в торге с Москвой. Для Берлина — болезненное осознание, что технологическая и военная зависимость от США должна быть сокращена не из антиамериканизма, а из элементарного расчёта на случай прихода в Белый дом очередной администрации, рассматривающей НАТО и европартнёров в логике сделки.
Во всех трёх странах звучит один и тот же вопрос: насколько устойчивы американские обязательства и как минимизировать стоимость для себя, если Вашингтон решит радикально изменить курс? Ответы различаются. Турция делает ставку на персонализацию отношений и гибкость, Украина — на институционализацию поддержки в виде законов, бюджетных строк и символических мероприятий вроде «Украинской недели» в Вашингтоне, Германия — на долгий, сложный путь построения европейской автономии при сохранении союза. Но общий нерв один: США перестали восприниматься как фиксированная константа мировой системы. И именно поэтому в Анкаре, Киеве и Берлине сегодня так внимательно читают не только американские законы и бюджеты, но и внутренние культурные и политические сдвиги, понимая, что их собственное будущее всё ещё во многом пишется в Вашингтоне — но уже не так, как раньше.
