В Азии и на Ближнем Востоке сейчас о США говорят не как об абстрактном «гегемоне», а как о вполне конкретной реальности — второй администрации Дональда Трампа, агрессивной тарифной политике и резкой, но при этом противоречивой линии на Ближнем Востоке. В Корее, Китае и Турции повестка о США складывается вокруг нескольких пересекающихся сюжетов: торговые войны и их влияние на региональные экономики, изменение американского стиля глобального лидерства, переигровка отношений с Китаем и Ираном, а также новая архитектура безопасности от Европы до Сирии. Каждый из этих сюжетов читается по‑своему, но в сумме они дают любопытный срез того, как три очень разные страны одновременно приспосабливаются к «Америке Трампа 2.0» и спорят с ней.
Один из главных нервов дискуссии во всех трёх странах — это тарифная и санкционная политика Вашингтона. Китайские экономические и политические аналитики разбирают её почти как инженерный чертёж. В китайской деловой прессе и исследовательских центрах детально отслеживают эскалацию 2025–2026 годов: от решения Белого дома ввести 25‑процентные тарифы на весь импорт из Мексики и Канады (с частичными исключениями для канадской нефти) и дополнительное 10‑процентное повышение пошлин на китайские товары сверх уже действующих ставок до 25 % — до общего перехода к тому, что в Пекине описывают как «постоянно оружейнизированную торговлю». Эти меры в КНР рассматривают не как разовый всплеск, а как институционализацию тарифов как инструмента внешней политики, что укладывается в более широкий китайский анализ «политики меча» — курса, при котором Вашингтон использует тарифы и экспортный контроль для управления глобальными цепочками стоимости и давления на конкурентов и партнёров одновременно. Об этом, в частности, рассуждает китайский экономист Вэнь Бинь в интервью, опубликованном на аналитической площадке при финансовых институтах КНР, где он описывает курс Трампа как траекторию «выборы как ось, корректировка тарифов, упор на бытовую экономику и мягко‑мягкую денежно‑бюджетную политику» и прямо называет тарифы «двуострым мечом», создающим выгодную конъюнктуру для части американских акторов и одновременно расшатывающим доверие к долларовым активам в мире. Такой взгляд подчёркивает китайскую озабоченность тем, что тарифы становятся не временным рычагом, а постоянной структурной угрозой для экспортно‑ориентированных экономик региона.
Эта обеспокоенность усиливается внутренними китайскими дискуссиями о последствиях американо‑китайской напряжённости в науке и технологической сфере. Недавнее исследование группы китайских и китайско‑американских учёных о том, как геополитический раскол с США меняет поведение самих американских исследователей, фиксирует: напряжённость резко сокращает возможности финансирования для проектов с китайскими партнёрами, а многие американские учёные «пивотируют» — переориентируют свои исследования на менее чувствительные темы или на других партнёров. Это в Китае читают как сигнал: научно‑техническая «декуплизация» уже не риторика, а новая норма, причём асимметрично бьющая по людям китайского происхождения и по тем областям, где сотрудничество было самым плотным. Внутри китайской экспертной среды это становится аргументом в пользу ускоренной технологической автономии и создания собственных научных экосистем, не зависящих от американских грантов и журналов, но также и предостережением: разрыв с США меняет саму структуру глобальной науки, а не только потоки чипов и оборудования.
В Турции тот же тарифно‑санкционный инструментарий США воспринимается иначе: не как угроза самому существованию экспортной модели, а как часть большего вопроса о реальном характере американского лидерства. Турецкие обозреватели, особенно на левоцентристских и кемалистских площадках, подчёркивают, что тарифы и финансовые рычаги Вашингтон использует параллельно с военным и дипломатическим давлением в регионах, критически важных для Анкары — от Восточного Средиземноморья до Кавказа. В одном из программных текстов в турецкой газете Cumhuriyet политический комментатор Мехмет Али Гюллер описывает американскую политику как «строительство иранского фронта» и рассматривает тарифы и экономические меры как вспомогательный элемент более широкой стратегии: конструирование блока против Тегерана, опирающегося на нормализацию между Турцией и Израилем, перестройку конфигурации в Сирии и оформление так называемого «коридора Трампа» через Кавказ. По его логике, экономические и торговые меры Вашингтона работают в тандеме с дипломатическими инициативами, подталкивая страны региона к тому, чтобы они принимали участие в архитектуре, где США остаются центральным координатором, а интересы местных обществ и палестинская тема отодвигаются на периферию.
Это напрямую связывается турецкими авторами с дискуссией о роли Америки как «мирового жандарма». В подробном анализе внешнеполитического «табеля» Трампа за 2025 год, опубликованном в турецкой службе Anadolu Ajansı, автор Хакан Чопур подчёркивает, что Белый дом одновременно уходит от классического либерального интервенционизма и сохраняет очень высокий уровень вмешательства, но уже в формате «селективного лидерства»: США якобы больше не поддерживают мировой порядок как целое, зато активно используют тарифы, ограничение инвестиций и выборочные военные операции для продвижения узких национальных интересов, прикрытых лозунгом «America First». В этом чтении тарифы — не просто экономический конфликт, а средство переразметки глобальной иерархии, когда Вашингтон заставляет союзников в Европе и Азии брать на себя больше расходов по безопасности, но не отказывается от права финального решения.
Сирия и вообще Ближний Восток в турецкой прессе выступают как наглядный пример этого «нового лидерства». Недавняя публикация в деловой газете Dünya передала слова госсекретаря США Марко Рубио в Братиславе: Вашингтон «доволен развитием событий» в Сирии и считает необходимым продолжать текущую линию. Турецкие комментаторы, пересказывая этот месседж, обращают внимание на два момента. Во‑первых, Рубио подчёркивает, что США «не выходят из НАТО» и лишь «перемещают несколько тысяч военных из одной страны в другую», представляя это как рутину. Во‑вторых, параллельно он заявляет, что американская сторона готова «попробовать» договориться с Ираном, но характеризует иранское руководство как людей, принимающих решения «на основе чистой теологии», то есть по сути отрицает рациональность партнёра. В турецком восприятии это выглядит как типичный приём: Вашингтон якобы поддерживает управляемую нестабильность в Сирии, гарантируя себе присутствие и влияние, и одновременно выстраивает негативный образ Ирана, чтобы добиться внутрисоюзнического консенсуса по жёсткой линии.
Эта двойственность особенно раздражает тех турецких комментаторов, которые видят, как американские инициативы на Ближнем Востоке структурируются вокруг интересов Израиля, а Турции отводится роль регионального субподрядчика. Гюллер в той же статье о «мире Трампа» по Газе подчёркивает, что 20‑пунктный план Белого дома и последующее совместное заявление с Турцией, Египтом и Катаром не содержат ключевого условия реального мира — признания палестинского государства в границах 1967 года, — и потому являются для палестинцев не «миром», а навязанным диктатом. В этой оптике США не просто «меняют роль», а превращают миротворчество в инструмент, который цементирует выгодный им статус‑кво и вынуждает Анкару либо подыгрывать, либо идти на сложный конфликт и с Вашингтоном, и с собственными экономическими интересами.
Китайская аналитика тем временем концентрируется не столько на ближневосточных сюжетах, сколько на более абстрактной, но для Пекина жизненно важной теме: куда движется американская внутренняя экономика и финансовая система при Трампе‑2 и чем это грозит миру. В одном из недавних обзоров глобальной макроэкономической политики, опубликованном на китайском экономическом портале, авторы предлагают образ «меча, копья и щита» для описания американской экономики: «меч» — агрессивная политическая воля администрации, «копьё» — финансовые рынки и доллар, «щит» — внутренний потребительский спрос и социальные программы, позволяющие гасить недовольство. В этом контексте подробно анализируется и то, как Трамп, по данным китайских авторов, выстраивает «двухэтапную» тарифную стратегию: сначала «завышенные требования» и максимальное повышение пошлин против Китая, Канады, Мексики и отдельных отраслей, затем — постепенное смягчение через двусторонние сделки, при этом угроза возврата к высоким тарифам остаётся висеть над всеми как постоянный фактор неопределённости. Такой подход в Пекине критикуют как «финансиализированный популизм»: он, по их мнению, создаёт бум на американском фондовом рынке и краткосрочно поддерживает доллар, но накапливает системные риски — от возможного обвала перегретых акций и криптоактивов до усложнения управления и без того тяжёлым долгом США.
Отдельное беспокойство в китайской экспертной среде вызывает связь между личными финансовыми интересами американского президентского семейства и макрополитикой. В аналитической статье в журнале «Народный форум» напоминается, как во время второго срока Трампа его семья быстро сколотила состояние в криптовалютном секторе, а сам президент, обладая контролем над Минфином и регуляторами, теоретически может склонять государство к тому, чтобы «подставить плечо» цифровым активам в случае кризиса. Авторы предупреждают: если пузырь лопнет, а государство действительно вмешается, чтобы защитить рынок, это переложит риски с частных инвесторов на американского налогоплательщика и усиливает угрозу глобального финансового шока. Для Пекина, который уже выстраивает альтернативные платёжные системы и призывает к дедолларизации, подобные сценарии — дополнительный аргумент в пользу ускорения перехода к «многовалютному миру».
В Турции же сейчас особое раздражение вызвал совсем иной аспект «нового лидерства» США — демонстративная готовность применять силу против суверенных правительств в Латинской Америке. Колумнист Алев Чошкун в той же Cumhuriyet, подводя итоги 2025 года, подробно обсуждает операцию в Венесуэле, когда, по его описанию, американские силы, действуя по приказу Трампа, провели спецоперацию на территории независимого государства и вывезли в США президента Николаса Мадуро с супругой. Для турецкой аудитории это звучит особенно болезненно: Чошкун напрямую проводит параллели между таким поведением Вашингтона и ролью, которую в Турции часто приписывают американским посольствам и спецслужбам в местной политике. На этом фоне фигура нового посла США в Анкаре, бизнесмена Тома Баррака, описывается им как «наместник», который не просто представляет свою страну, но фактически вмешивается во внутренние дела Турции, навязывая модели управления и даже восхваляя османскую «миллет‑систему» как якобы подходящий шаблон для современных реалий. Для части турецкого истеблишмента это доказательство того, что Америка Трампа продолжает традицию патернализма по отношению к союзникам, лишь усилив её настойчивость и цинизм.
Китайские официальные медиа, напротив, в публичном дискурсе стараются не сгущать краски вокруг США сверх необходимого. На регулярных пресс‑брифингах МИД КНР говорящие головы вроде официального представителя Линь Цзянь предпочитают сохранять формулу о «стремлении к стабильности» в отношениях с Вашингтоном, подчёркивая, что с китайской стороны важны предсказуемость и уважение к «законным правам и интересам» китайских компаний за рубежом. Вопросы о конкретных американских инициативах Китай часто обводит общими формулировками, переводя разговор к необходимости «взаимовыгодного сотрудничества» и недопустимости «политизации торговли». Однако в аналитических материалах при университетах и партийных журналах тон заметно жёстче: там Вашингтон критикуют за то, что он, по сути, разрушает послевоенную экономическую архитектуру, заложенную самим же США, и при этом требует от Европы и Азии большей лояльности и вклада в коллективную оборону.
В Южной Корее текущие споры о США, в отличие от турецких и китайских, завязаны прежде всего на вопросах безопасности и на северокорейском факторе, но и там всё чаще звучит тревога по поводу того, насколько предсказуемым остаётся Вашингтон. Крупные сеульские издания в своих аналитических текстах подчёркивают, что американская политика при Трампе‑2 всё ещё гарантирует военное присутствие и расширяет радары и ПРО, но параллельно опирается на риторику, где союзники воспринимаются скорее как «клиенты», которые должны платить больше и без лишних вопросов. Это особенно ярко проявляется в обсуждениях, связанных с возможностью «перераспределения» американских войск между европейским и азиатским театрами — на фоне заявлений Вашингтона о том, что передислокация «нескольких тысяч солдат» якобы не затрагивает стратегическую суть союзнических обязательств. В Сеуле такие сигналы усиливают голоса тех, кто призывает к большей автономии в обороне и даже к дискуссии о собственном ядерном потенциале, при этом, однако, большинство южнокорейских аналитиков по‑прежнему приходят к выводу, что без США страна останется один на один с ядерным Севером и растущим Китаем.
Вопрос о Китае, соответственно, превращается для корейских комментаторов в ещё одну призму, через которую они оценивают американскую политику тарифов и санкций. Часть экспертов видит в американско‑китайской торговой войне окно возможностей: перераспределение производственных цепочек, перевод заказов из КНР в Корею, рост спроса на корейские чипы и оборудование, если на Китай сохраняются ограничения. Другая часть, напротив, предупреждает, что чрезмерное следование в фарватере Вашингтона, включая возможное присоединение к дополнительным экспортным ограничениям против Китая, может ударить по корейскому экспорту и спровоцировать ответные меры Пекина, причём не только по линии торговли, но и в сфере культуры, туризма, K‑pop и кино, как это уже происходило раньше в спорах вокруг системы ПРО THAAD. Для них Америка Трампа — это партнёр, всё более склонный к односторонним решениям, от которых Сеулу сложно защититься, поскольку рычаги асимметричны.
В Китае, Турции и Южной Корее есть и общий, менее очевидный мотив в разговоре об Америке — растущее внимание к внутренним социальным и институциональным издержкам американской политики. Китайские авторы, анализируя взрывной рост американских фондовых индексов и криптовалют на фоне мягкой денежной политики Трампа, предупреждают: за фасадом «рынков, бьющих рекорды» скрывается углубляющееся неравенство между бенефициарами AI‑революции и широкими слоями населения, страдающими от «кризиса доступности» жилья и базовых услуг. Турецкие комментаторы видят в таких сюжетах подтверждение своего давнего тезиса о том, что американская демократия постепенно теряет «нормативную привлекательность», превращаясь в сочетание плутократии, судебных войн между элитами и растущего политического насилия. В Южной Корее, где американская культура и политика традиционно внимательно изучаются, усиливается скепсис молодого поколения: в университетских дискуссиях всё чаще задают вопрос, насколько устойчивы институты США и насколько разумно строить национальную стратегию безопасности на предположении, что Америка навсегда останется такой, какой она была при «золотом периоде» трансатлантического единства.
Своеобразным символом этих сомнений становятся сравнения разных «эпох» американской внешней политики, которые делают китайские и турецкие аналитики, сопоставляя Трампа не только с Байденом или Обамой, но и с Рузвельтом и Гувером. В одном китайском обзоре, анализирующем практику президентских указов, Трамп‑2 описывается как лидер, действующий в «режиме блицкрига» по отношению к наследию предшественников: всего за первые месяцы второго срока он, по данным китайских авторов, подписал свыше двухсот указов, из которых значительная часть прямо отменяет решения Байдена, а некоторые — ещё и перепрошивают саму логику регулирования в области технологий, инвестиций и безопасности. Такой темп и масштаб ревизии воспринимаются как признак институциональной турбулентности: если каждые четыре или восемь лет одна администрация стирает следы предыдущей, это радикально снижает предсказуемость американской политики для внешних партнёров.
В результате в Сеуле, Пекине и Анкаре сходятся в одном: с США нужно и дальше иметь дело как с крупнейшей военной и финансовой державой, но больше нельзя воспринимать Вашингтон как стабилизирующий центр мировой системы по умолчанию. Южная Корея пытается расширять своё пространство манёвра между американским ядерным зонтиком и китайским рынком; Турция лавирует между ролью союзника в НАТО и стремлением к региональной автономии, постоянно проверяя, где проходит красная линия терпения Вашингтона; Китай же строит долгую игру по созданию альтернативных экономических и технологических центров тяготения, одновременно стараясь избежать прямого столкновения с Соединёнными Штатами, пока те сами ещё разбираются со своими внутренними перекосами.
Во всех трёх странах растёт запрос не просто на «антиамериканизм», а на трезвое, прагматичное понимание того, как жить в мире, где США остаются необходимым, но всё более сложным партнёром и конкурентом. И это, пожалуй, главное отличие нынешней волны дискуссий от прошлых: Америка уже не воспринимается как монолит ни в Пекине, ни в Сеуле, ни в Анкаре. Вместо этого местные аналитики разбирают её как систему, чьи внутренние противоречия, тарифные войны, ближневосточные эксперимент и финансовые пузыри будут ещё долго определять не только судьбу Вашингтона, но и траектории развития их собственных стран.
