За последние дни внимание медиа в Китае, Турции и Южной Корее к США снова резко усилилось. Поводом стало сразу несколько шагов Вашингтона: решение Верховного суда США, признавшего неконституционными «глобальные» тарифы Трампа, последовавший ответ Белого дома в виде 10‑процентной (и угрозы 15‑процентной) «глобальной» пошлины, новые законодательные инициативы по обеспечению «критических минералов», а также демонстративно эгоцентричный стиль американской внешней политики, особенно в отношениях с Европой и по украинскому вопросу. На фоне хронических бюджетных кризисов и угроз очередного «шатдауна» это выстраивается в единую картину: союзники и соперники США одновременно учатся жить с Америкой, которая все более открыто ставит во главу угла только собственные краткосрочные интересы.
В Китае ключевой оптикой остается торговля, стратегические ресурсы и долговременный дрейф США к жёсткому одностороннему протекционизму. Китайские комментаторы уделяют большое внимание решению Верховного суда США, которое признало незаконным использование закона об международных чрезвычайных экономических полномочиях (IEEPA) для введения всеобъемлющих глобальных тарифов, но тут же подчеркивают: это не победа над протекционизмом, а смена правовой оболочки. В материале Global Times подчёркивается, что, сразу после вердикта суда, Трамп подписал указ о временной импортной надбавке в размере 10% на большинство товаров сроком на 150 дней на основании раздела 122 Закона о торговле 1974 года, с формулировкой о необходимости исправить «серьёзный дисбаланс международных расчётов». При этом подчёркивается, что из-под этих тарифов выводятся отдельные категории, в том числе критические минералы и фармацевтика — то, где у США наибольшая зависимость от внешнего мира, прежде всего от Китая, и где Белый дом сейчас активно строит иные схемы обеспечения поставок. Как отмечает обозреватель Чу Дайе в своей статье в Global Times, китайские эксперты видят в решении суда «обнадёживающий сигнал» для многосторонней системы, но одновременно предупреждают: Вашингтон будет «любой ценой сохранять тарифное давление», меняя юридические основания, но не суть курса.
Эта логика хорошо стыкуется с китайской внутриполитической дискуссией о «границах протекционизма США». Недавнее академическое исследование о «тарифной кривой Лаффера» для американской торговой войны 2025 года показало, что уже к январю 2026 года примерно 20% пошлин США превысили точку максимизации бюджетных поступлений и начали наносить чистый экономический вред, особенно на фоне ответных мер партнёров. Авторы делают вывод о «ослаблении заботы США о благосостоянии иностранных партнёров» и «росте карательного отношения к Китаю» как к отдельной категории. В Китае такие работы активно цитируются экспертами как доказательство того, что «Америка готова жечь собственную экономику ради политических эффектов», а это, по их мнению, лишь ускорит разворот глобальной экономики к азиатскому центру тяжести.
Непосредственно вокруг новой 10‑процентной глобальной пошлины китайские тексты выстраиваются в два смысловых блока. Первый — системный кризис атлантического союза. В аналитике «Жэньминь жибао» о Мюнхенской конференции по безопасности этот разворот называют «коллективным пробуждением против диктата США». Отмечается, что госсекретарь США Марко Рубио пытался «успокоить Европу» риторикой «Америка навсегда — сын Европы», но по сути продолжал поучать европейцев по вопросам обороны, климата и миграции. На этом фоне цитируется глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен, которая признаёт, что выступление Рубио «успокаивает», но одновременно подчёркивает: твёрдая линия США никуда не делась, и Европа должна «стать более независимой». В том же ключе приводится заявление министра обороны Эстонии, предупреждающего, что выступление Рубио «не означает, что Европа может спать спокойно» — для китайской аудитории это подаётся как свидетельство того, что даже ближайшие союзники США воспринимают Вашингтон как источник нестабильности, а не безопасности. Эту линию развивает и статья «Международный взгляд» о том, что трансатлантические отношения вышли на «ключевую точку разворота»: высокие тарифы США подрывают индустриальные основы Европы, оборонные обещания Вашингтона становятся всё более условными, а угроза по поводу Гренландии воспринимается как атака на саму идею европейского суверенитета. Там же цитируется канцлер Германии Фридрих Мерц, заявляющий, что эпоха, когда Европа могла «прятаться под зонтом» США и избегать собственной большой игры, завершилась, и теперь континент вынужден строить самостоятельную стратегию. В китайской трактовке это — часть более широкого процесса «размыкания Запада», открывающего пространство для Пекина.
Второй блок китайской дискуссии связан с тем, как новая американская тарифная волна бьёт по третьим странам и подрывает доверие к США как экономическому партнёру. Здесь в центре внимания — Тайвань. В материале Global Times о реакции на решение Верховного суда и последующую 15‑процентную надбавку для ряда импортных позиций подчёркивается, что тайваньская Демократическая прогрессистская партия оказалась под мощной критикой общества: переговоры с Вашингтоном, преподносившиеся как «исторический прорыв», на деле обернулись для острова ростом издержек, сжатием маржи и неопределённостью в цепочках поставок. Журналисты приводят комментарии тайваньских бизнесменов и пользователей соцсетей, утверждающих, что «слепое следование Вашингтону может в итоге распродать остров по частям» и что США воспринимают Тайвань как расходный материал в большой игре с Китаем. Эта подача призвана показать материковому читателю: «американскому зонтику» доверять нельзя — он либо протекает, либо внезапно бьёт по своим же «подопечным».
Особое место в китайской повестке занимают законопроекты о «обеспечении поставок критических минералов», недавно одобренные Палатой представителей США. В китайской версии «Википедии» этот закон описывается как ключевой элемент стратегии по сокращению зависимости от «враждебных стран» в поставках редкоземельных металлов и других сырьевых компонентов для энергетики и обороны. Китайские аналитики подчеркивают, что именно Пекин остаётся крупнейшим мировым игроком на рынке редкоземов, и трактуют закон как долгосрочную попытку Вашингтона не просто «диверсифицировать импорт», а структурно выдавить китайские компании из критических сегментов глобальной цепочки. В турецкой деловой прессе, к слову, этот шаг уже рассматривают как потенциальную возможность: Анкара надеется, что, будучи не отнесённой США к «враждебным» поставщикам, она сможет претендовать на роль промежуточного хаба в новых цепочках поставок редкоземов и других критических материалов, если сумеет привлечь инвестиции и технологии из Европы и США.
Турецкий дискурс о новых шагах Вашингтона куда более приземлён и фокусируется на прямых экономических последствиях. В свежих материалах экономических изданий подробно разбирается, что именно означает для Турции введённая 24 февраля 2026 года 10‑процентная глобальная пошлина. Издание «Ekonomi Dünya» подчёркивает, что, хотя запретительная волна началась ещё в 2025‑м, именно февральский шаг Трампа 2.0 — уже после приговора Верховного суда — стал сигналом, что США намерены строить новый тарифный режим «поверх» традиционной системы ВТО, используя односторонние инструменты. При этом Турция, как напоминает заявление её Минторга, по состоянию на 2025 год оказалась в одной из самых мягких категорий по американским тарифам и «позитивно выделялась» на фоне многих азиатских и латиноамериканских стран. В Анкаре это преподносится как доказательство того, что «сбалансированный и прагматичный» курс в отношениях с Вашингтоном приносит материальные дивиденды: турецкий экспорт получает конкурентное преимущество там, где соперникам из Азии и Латинской Америки приходятся платить более высокие пошлины. Турецкие чиновники не скрывают, что будут стараться сохранить этот статус, используя как экономические, так и политико‑военные аргументы, подчёркивая свою незаменимость для НАТО и для контроля миграционных потоков в Европу. В то же время в комментариях экономистов, цитируемых турецкой прессой, заметен скепсис: сама логика новой глобальной пошлины, её временный, 150‑дневный характер и угроза повышения до 15% трактуются как фактор растущей неопределённости. Как отмечает один из опрошенных аналитиков в статье TRT Haber, «быстро меняющаяся тарифная политика США создаёт для бизнеса хаос и питает риск тотальной торговой войны», последствия которой неизбежно ударят и по Турции через рост глобальной инфляции и сжатие спроса на развивающихся рынках.
Сюда же накладывается более широкая академическая дискуссия о «Трампе II» как о явлении. Турецкие политологи, например Айше Фюсун Тюркмен в своей статье в журнале Стамбульского университета, описывают второй срок Трампа не как «отклонение», а как «возвращение к глубинным пластам американской политической традиции» — смеси жёсткого джексоновского изоляционизма и транзакционного подхода к союзникам. Турецкие авторы подчеркивают, что в этой логике НАТО и двусторонние альянсы воспринимаются Белым домом исключительно как инструменты торга: за каждое решение — от баз ПРО в Европе до политики по Сирии и Чёрному морю — от союзников ожидается осязаемая «плата», будь то закупки американского оружия или уступки в торговле. Для Турции, как отмечают многие комментаторы, это одновременно риск и окно возможностей: «чем менее предсказуемы США для Европы, тем выше относительный вес Анкары как незаменимого партнёра», но цена такой роли — постоянная необходимость лавировать между Вашингтоном, Москвой и Пекином.
Южная Корея смотрит на нынешнюю трансформацию США прежде всего через призму торговли и безопасности на фоне нарастания конкуренции в Восточной Азии. Ещё в конце 2025 года ведущие корейские деловые газеты подробно разбирали, как 25‑процентные пошлины США на автомобили и автокомпоненты ударили по экспортной модели страны: в первом полугодии 2025 года поставки машин в США упали более чем на 10%, а производители были вынуждены либо снижать цены, либо перераспределять производство. В аналитике «Чосон Ильбо» за декабрь 2025 года говорится, что даже после снижения тарифа до 15% для Южной Кореи — в результате напряжённых переговоров и фиксации условий, сопоставимых с японскими и европейскими — «политический риск никуда не делся», и 2026 год станет настоящим экзаменом для корейской автопромышленности. Экономист Чо Донгын, которого цитирует газета, прямо говорит: «Трамп 2.0 — это не разовая аномалия. Это новая реальность, вынуждающая корейские компании пересматривать свои стратегии выживания». В качестве адаптационного ответа он называет два направления: ускоренное расширение производства в самих США, чтобы минимизировать тарифные риски, и географическую диверсификацию экспорта — активный выход на рынки ЕС и Азии, где в 2025 году корейские автопроизводители показали двузначный рост. В этом смысле корейский взгляд перекликается с китайским: и там, и там США воспринимаются не столько как «якорь» мировой торговли, сколько как источник постоянно меняющихся шоков, к которым нужно научиться структурно адаптироваться.
Ситуация с новой 10‑процентной глобальной пошлиной в Сеуле обсуждается уже не теоретически, а предельно практично. Корейские деловые порталы, ссылаясь на сообщения американских и местных СМИ, указывают точное время вступления пошлины в силу — 24 февраля 2026 года, 00:01 по восточному времени США — и подчёркивают, что под неё подпадает «большинство импортных товаров», пусть и с рядом исключений. Корейские аналитики обращают внимание, что Белый дом обосновывает меру «серьёзным дефицитом торгового баланса» — в 2024 году он достиг, по оценкам, около 1,2 триллиона долларов — и пытается представить тарифы как временный, «антикризисный» инструмент, хотя многие в Сеуле воспринимают их как часть постоянного тренда. Международные экономисты, которых цитируют корейские и турецкие издания, говорят о явном риске «эпохи экономической безопасности», в которой принципы свободной торговли подменяются логикой блоков, дружественных цепочек поставок и политически мотивированных барьеров.
На этом фоне интересно, что и в Китае, и в Турции, и в Южной Корее американская внутренняя политическая турбулентность — от угроз правительственных «шатдаунов» до конфликтов вокруг Верховного суда — перестаёт восприниматься как нечто сугубо внутреннее. В китайских официальных медиа подробно описывалась январско‑февральская драма вокруг частичной остановки работы федерального правительства США из‑за споров о финансировании, причём акцент делался не только на «дисфункции» американской системы, но и на её экономических последствиях: задержках бюджетного финансирования, рисках для рейтингов госдолга, ухудшении доверия инвесторов. В статье о решении Верховного суда по тарифам китайские эксперты прямо увязывают судебный конфликт с вопросами предсказуемости американской политики: каждое решение суда, даже потенциально ограничивающее полномочия президента, может в итоге приводить к новому витку «юридического креативного протекционизма», как в случае с переходом от IEEPA к разделу 122 закона 1974 года.
В Турции же внимание к американской внутренней сцене носит иной характер: здесь интересует не столько институциональная стабильность, сколько эффект «политизации экономики». Турецкие экономические комментаторы отмечают, что тарифная политика Трампа II всё заметнее увязывается с электоральным календарём — приближающимися промежуточными выборами 2026 года. Как отмечается в ряде колонок, Белый дом явно использует жёсткие пошлины как инструмент мобилизации ключевых штатов с высокой концентрацией промышленного и сельскохозяйственного производства, даже если это вступает в противоречие с долгосрочными интересами американского бизнеса. Для турецкой аудитории это не абстракция: Анкара сама многократно сталкивалась с тем, как внутренние расчёты в Вашингтоне (например, давление лобби по армянскому вопросу или курдской теме) напрямую сказываются на двусторонних отношениях и оборонных сделках.
Южнокорейская дискуссия добавляет ещё один важный контекст — безопасность и роль США как гаранта регионального порядка в Азии. На первый взгляд, военные аспекты не так громко звучат в обсуждении тарифов, но в экспертных материалах регулярно проводится связка: чем более транзакционной и «сделочной» становится экономическая политика Вашингтона, тем менее твёрдыми кажутся его оборонные обязательства. На фоне обостряющихся американо‑китайских трений, включая технологическое соперничество и ограничения научного сотрудничества, опубликовано исследование, показывающее, как геополитическое напряжение с Китаем вынуждает американских учёных «пивотировать» в своих исследованиях и искать новые темы и партнёров. Хотя работа посвящена в первую очередь науке, корейские комментаторы видят в ней симптом более широкой тенденции: США перестраивают свою стратегию не только в торговле и безопасности, но и в научно‑технологической сфере, жёстко сегментируя мир на «друзей» и «конкурентов». Для страны, зависящей от американского рынка, американских технологий и американского военного зонтика, это означает необходимость постоянно балансировать и избегать ситуации, в которой Сеул окажется вынужден выбирать «либо США, либо Китай» в критических областях.
Таким образом, если свести воедино китайские, турецкие и южнокорейские голоса, вырисовывается несколько общих тем. Во‑первых, почти повсеместно США более не воспринимаются как предсказуемый архитектор глобального порядка; напротив, Вашингтон всё чаще видят как источник нестабильности — экономической, политической и даже внутриблоковой. Китайские газеты говорят о «расползающихся трещинах» в трансатлантическом союзе, турецкие аналитики — о «возвращении к сделочной Америке», корейские — о том, что «Трамп 2.0» превращается в долгосрочный фактор риска, а не в временную аномалию. Во‑вторых, общим становится переход от стратегии «адаптации к американским правилам» к стратегии «управления американским риском»: Китай делает ставку на ускоренное формирование альтернативных экономических центров тяжести, Турция — на извлечение выгоды из ниш, где её воспринимают как относительно «дружественного» партнёра США, Южная Корея — на диверсификацию экспорта и локализацию производства в самих США, чтобы минимизировать тарифное и политическое давление.
Наконец, в трёх странах всё чаще прозвучивает мысль, которая ещё десять лет назад была бы маргинальной: мир вступает в эпоху, в которой «американский фактор» нужно рассматривать не как точку опоры, а как переменную с высокой волатильностью. Для Пекина это шанс ускорить собственный подъём и предложить миру альтернативные правила игры. Для Анкары — возможность занять центральное место в новой геополитике проливов, энергоресурсов и миграционных потоков, но ценой постоянного риска. Для Сеула — стимул к болезненной, но необходимой переоценке того, насколько глубоко можно полагаться на одного партнёра в мире, где даже союзники сначала смотрят на баланс торгового дефицита, а уже потом на общие ценности.
