Сегодня к США присматриваются уже не как к «якорю порядка», а как к главному источнику турбулентности. Во всех трёх странах — Южной Корее, Южной Африке и Австралии — обсуждают, по сути, одно и то же: второй срок Трампа, глобальные тарифы, риск новой войны с Ираном, его подход к Израилю и Палестине, попытки «пересобрать» мировой порядок и роль доллара. Но в каждой точке мира эти споры проходят через свой местный опыт — от зависимости от американского рынка до судеб над бывшими президентами и дел в Гааге.
Если смотреть не по странам, а по темам, вырисовывается несколько общих нервов: тарифный шок и «Америка-против-мира», конфликт вокруг Израиля и Газы, распад доверия к американскому лидерству и, одновременно, болезненная зависимость от США в сфере безопасности, технологий и сырья.
Первая тема, которая соединяет Сеул, Преторию и Канберру, — это новая волна американского протекционизма. Решение Верховного суда США отменить целый массив прежних тарифов, а затем немедленный ответ Трампа — глобальный тариф сначала в 10%, а затем заявка на 15% на импорт «со всего света» — стало одним из центральных сюжетов в корейских финансовых и австралийских экономических колонках. Корейские аналитики описывают день, когда старые тарифы отменяются, а новый 15‑процентный барьер вводится, как «перезагрузку режима неопределённости», подчёркивая, что компании одновременно ждут возврата уже уплаченных пошлин и боятся нового витка издержек и ценового шока для потребителей. Один из обзоров для инвесторов прямо говорит: «карта тарифов превратилась в инструмент внутриполитической игры в Вашингтоне, а не в предсказуемую торговую политику», и делает вывод, что к любым долгосрочным планам с американским рынком теперь нужно относиться как к «политическому деривативу», а не к экономике.
В Австралии тарифная тема еще более конкретна: здесь считают, сколько именно миллиардов ВВП может стоить Канберре «Америка Трампа». Экономисты и журналисты напоминают, что США — всего около 4–5% австралийского экспорта, но именно экспорт в США приходится на высокотехнологичную переработанную продукцию: сложные металлы, машины, химия. Исследование Австралийской промышленной группы подчёркивает, что для этих отраслей удар будет «совсем не косметическим» — значительная часть их продаж ориентирована именно на США, и 10–15%-ный тариф просто съедает маржу и делает австралийские товары неконкурентоспособными. Аналитическая записка Export Finance Australia описывает это мягче, но смысл тот же: прямой эффект по ВВП, возможно, небольшой, но косвенный — через замедление Китая и глобальной торговли — может оказаться гораздо болезненнее, чем все прямые тарифы вместе взятые.
Политический подтекст при этом никто не скрывает. Бывший высокопоставленный американский дипломат по Индо‑Тихоокеанскому региону Дэниел Критенбринк в интервью австралийской прессе назвал 15‑процентный тариф для стран‑союзников, включая Австралию, «неоправданным и лишённым какой-либо взаимности», фактически признавая, что логика наказаний стала важнее логики союзнических отношений. Бывшие главы МИД Австралии Гарет Эванс и Боб Карр пошли дальше: Эванс заявил, что «у Трампа нулевое уважение к международному праву, морали и интересам союзников», а Карр разместил в соцсетях реплику о том, что «наш союз с безумной политикой США, возможно, уже исчерпал себя», что для страны, десятилетиями считавшей американо‑австралийский союз несомненным благом, звучит как маленькая революция. Общественные настроения подтверждают слова политиков: опросы Lowy Institute и Australia Institute фиксируют исторически низкое доверие к США как к ответственному актору и одновременный рост поддержки «более независимой внешней политики», даже при формальном сохранении поддержки самого союза.
Южная Африка тоже смотрит на тарифную политику через призму удара по своей экономике, но её взгляд ещё более политизирован. На специализированных площадках, отслеживающих торговые меры, подробно раскладывают: уже действуют 30% «взаимные» тарифы на южноафриканский экспорт, отдельные 50% — на сталь и алюминий, а теперь к этому добавляется общеглобальный барьер. Внимание особенно приковывает к себе угроза статуса AGOA — соглашения, дающего ЮАР беспошлинный доступ к американскому рынку для целого ряда товаров. Эксперты подсчитывают: если Африка лишится AGOA, под удар попадут десятки тысяч рабочих мест в автопроме и агросекторе. Управляющий консалтинговой компании в Йоханнесбурге в одном из обзоров саркастически замечает, что «Вашингтон напоминает кредитора, который сначала сам навязывал дешёвые деньги, а теперь штрафует за то, что должник слишком сильно от него зависит».
Но в Южной Африке торговые меры в восприятии общественности неотделимы от геополитики. В экспертных колонках для местных изданий прямо говорится: жёсткие тарифы и угрозы по AGOA — это ответ Вашингтона на линию Претории по Газе, сотрудничество с Китаем и Россией и особенно — на иск к Израилю в Международном суде ООН. Местные аналитики подчёркивают двойные стандарты: когда ЮАР требует ответственности Израиля и США за бомбардировки в Газе, её обвиняют в «выборочном подходе», но при этом сам Вашингтон, как пишут авторы, «использует права человека языком санкций, а не диалога».
Вторая крупная общая тема — израильско‑палестинский конфликт, Газа и роль США. Для Южной Африки это уже не просто тема внешней политики, а элемент национальной идентичности: страна, которая сама прошла через апартеид и претендует быть голосом Глобального Юга, сознательно противопоставляет своё видение международного права американскому. Инициатива ЮАР в Гааге по обвинению Израиля в геноциде рассматривается многими южноафриканскими комментаторами как «моральный долг» перед историей, и именно здесь роль США вызывает наибольшее раздражение: Вашингтон, как подчёркивают авторы местных колонок и интервью в пан‑африканских медиа, не только встал на сторону Израиля, но и, по сути, наказал ЮАР тарифами и сокращением помощи за попытку использовать механизмы международного права.
Южноафриканские политологи в своих интервью местной прессе связывают это в единый узел: давление по линии AGOA, задержка климатического финансирования, враждебная риторика вокруг мнимого «геноцида белых» в ЮАР и одновременные программы приёма белых южноафриканцев в качестве беженцев в США. Один из экспертов заметил, что «Вашингтон готов использовать язык гуманитарных прав, когда это отвечает его внутренней расовой и электоральной повестке, но закрывает глаза на разрушение Газы», называя это «перераспределением морали под интересы Белого дома».
В Южной Корее взгляд на американскую политику по Израилю и Палестине куда менее эмоционален и гораздо более прагматичен. Здесь через призму Ближнего Востока в первую очередь смотрят на то, как США перераспределяют ресурсы и внимание: сможет ли Вашингтон одновременно держать фокус на Иране, Украине, Китае и Корейском полуострове. В аналитических материалах корейских медиа с тревогой отмечается риск новой войны США с Ираном: комментаторы пересказывают западные статьи о том, что Трамп якобы «загнал себя в угол», нагнетая давление на Тегеран и не добившись уступок, и теперь или должен идти на непопулярную войну, или признавать провал. Для Сеула это не абстрактная дилемма: конфликт США–Иран грозит взрывом цен на нефть и новым витком глобальной нестабильности, а значит — ударом по экспортной модели корейской экономики.
Австралийская пресса тоже рассматривает возможную войну с Ираном прежде всего через призму экономического и регионального риска. В аналитике для инвесторов подчёркивается, что глобальные торговые шоки уже выталкивают мир к росту ниже 3%, а ещё один крупный военный кризис, инициированный Вашингтоном, может окончательно отбросить мировую экономику в состояние «долгой стагнации». Официальный Канберра на публике говорит осторожно, но в экспертной среде всё чаще звучит вопрос: «делает ли нас безопаснее то, что мы так тесно привязаны к военным авантюрам Вашингтона — от AUKUS до потенциального конфликта с Ираном?»
Третья связующая тема — обвальная эрозия доверия к США как к опоре мирового порядка при сохранении жёсткой зависимости от американской экономики, технологий и безопасности. Лучше всего это видно в Австралии. Здесь данные опросов стали почти канонической цитатой: более двух третей австралийцев не доверяют Трампу «делать правильное» на мировой арене; около трети называют его «главной угрозой миру» — выше, чем Путина или Си. В то же время поддержка самого американо‑австралийского союза остаётся высокой. Аналитики из университетских центров и think‑tank’ов объясняют это парадоксально просто: «мы боимся не только Америки Трампа, но и мира без американских гарантий, где Китай останется один на один с регионом».
Южная Африка по отношению к США уже давно живёт в другой логике: здесь иллюзий относительно «ответственного лидерства» Вашингтона почти не осталось. Колонки в южноафриканских газетах описывают нынешнюю политику США как «управляемую краткосрочными интересами» и «избирательным применением ценностей». Один из собеседников издания IOL привёл это к формуле: «Соединённые Штаты признают только таких союзников, которые не задают вопросов». В этом контексте позиция Претории — от ICJ по Израилю до сотрудничества с БРИКС — подаётся как сознательный выбор в пользу «многополярности», даже если он несёт собой экономические издержки.
Южная Корея стоит между двумя этими полюсами. С одной стороны, структура безопасности и экономики страны по‑прежнему глубоко завязана на США: от военной базы с американскими войсками до критической зависимости корейских чипмейкеров от американского рынка и американского же экспортного контроля. С другой — корейские экономические аналитики всё чаще пишут о том, что «Америка как источник предсказуемости исчезает». В одном из недавних обзоров для корейских инвесторов обозреватель формулирует это так: «250‑летие американской государственности страна встречает более разорванной внутренне, чем когда‑либо, а её международная роль переходит от архитектора правил к игроку, который рвёт контракт всякий раз, когда ему это выгодно». Одновременно корейские авторы подчеркивают необходимость «стратегической автономии», но в практических рекомендациях пока сводят её к диверсификации экспортных рынков и ускоренному продвижению корейских компаний в Европу и Юго‑Восточную Азию, а не к пересмотру военного союза.
Четвёртая общая тема — доллар и финансовое измерение «Америки прежде всего». В Южной Африке этому уделяют особенно много внимания: там отмечают, что ослабление доллара в 2025 году стало одним из факторов неожиданного укрепления ранда и временного облегчения долгового давления. Однако те же аналитики предупреждают: падение доверия к доллару как к нейтральной мировой валюте из‑за произвольных тарифов и санкций может в среднесрочной перспективе ударить по развивающимся странам ещё сильнее, чем нынешние шоки, если мир распадётся на несколько валютно‑финансовых блоков.
Австралийские экономические колонки говорят о том же, но более сухим языком: глобальная тарифная война, разогреваемая Вашингтоном, уже вынуждает международные организации пересматривать прогнозы роста в сторону понижения. OECD прямо списывает часть ухудшения перспектив Австралии и США на «усиление торговых барьеров и политической неопределённости», а местные комментаторы добавляют к этому, что «инфляция в Австралии становится вчерашней проблемой не потому, что мы её победили, а потому, что торговые шоки Трампа грозят принести куда более серьёзное замедление».
Для корейских наблюдателей доллар — в первую очередь индикатор глобального спроса на риск и экспортный спрос. Специализированные южноафриканские и южнокорейские площадки, отслеживающие индекс доллара, предупреждают: сочетание тарифного шока и гигантских дефицитов бюджета США делает американскую валюту всё менее предсказуемой, а значит, выталкивает инвесторов в золото и альтернативные активы. Но, как нередко подчёркивается в корейских колонках, «миру пока не к кому бежать из доллара»: Китай не готов брать на себя роль гаранта, Европа разобщена, а остальному миру не хватает масштаба.
Пятая линия, на которой сходятся все три страны, — это отношение к самой идее американского лидерства и «мирового порядка без США». Здесь почти дословно повторяются формулировки, прозвучавшие недавно на Западе: если раньше вопрос звучал как «может ли кто‑то заменить Америку», то теперь — «выживет ли мир без опоры на неё». В австралийских и корейских текстах всё чаще цитируют высказывания европейских лидеров и канадского премьера, говоривших о том, что послевоенный порядок под американской эгидой фактически закончился, а взамен мир получил «фрагментированное поле сделок и сфер влияния». Это, по мнению южнокорейских аналитиков, делает работу малых и средних держав вроде Кореи или Австралии гораздо труднее: они вынуждены постоянно балансировать, а не просто выбирать «сторону истории».
Южноафриканская перспектива здесь другая: для многих южноафриканских авторов именно крах однополярного лидерства США открывает историческое окно для Глобального Юга — от судебных исков в Гааге до новых форматов БРИКС и африканской интеграции. В колонках можно встретить и прямую полемику с западными страхами: «то, что в Вашингтоне и Брюсселе называют хаосом, для нас — шанс наконец‑то говорить своим голосом», — пишет один из комментаторов, сопоставляя давление США на ЮАР с историей санкций против апартеидного режима, когда, наоборот, именно Вашингтон долго сопротивлялся жёстким мерам.
Если свести всё это воедино, картина выглядит так. В Южной Корее, Южной Африке и Австралии об Америке сегодня говорят много и нервно, но по‑разному. В Австралии главный вопрос — как сохранить союз, минимизируя ущерб от «трампизации» американской политики; здесь тон задают опросы общественного мнения и бывшие министры, призывающие к «осторожному дистанцированию», не разрывая альянс. В Южной Африке США всё больше видят не как гаранта чего‑либо, а как ещё одну сверхдержаву, играющую жёстко и избирательно; здесь доминирует риторика сопротивления и «морального вызова» Вашингтону, даже ценой экономических потерь. Южная Корея же остаётся в самой сложной позиции: она всё ещё крайне зависима от американских гарантий и технологий, но уже перестаёт верить в США как в предсказуемого стража порядка и вынуждена строить стратегию на предположении, что Америка может в любой момент резко сменить курс — от тарифов до войн.
Общий знаменатель у всех трёх стран один: мир привыкает к мысли, что Америка больше не «центр тяжести», а крупный источник риска. Но при этом ни Южная Корея, ни Южная Африка, ни Австралия не готовы — и, по сути, не могут — просто выйти из орбиты США. Поэтому сегодняшние разговоры о Вашингтоне в Сеуле, Претории и Канберре — это не столько обсуждение внешнего игрока, сколько болезненный поиск ответа на вопрос: как жить в мире, где самая сильная держава мира одновременно и незаменима, и всё менее надёжна.
