В конце января 2026 года образ и политика Соединённых Штатов вновь оказались в фокусе внимания больших региональных игроков – от Пекина до Эр-Рияда и Сеула. Но если в американских медиа дискуссия строится вокруг внутриполитических скандалов, выборов и экономических показателей, то за пределами США разговор устроен иначе. Там Вашингтон рассматривают как источник риска для региональной стабильности, как жёсткого, но непредсказуемого экономического партнёра и одновременно как незаменимый элемент системы безопасности. Китайские, саудовские и южнокорейские комментаторы сходятся в одном: нынешняя Америка – мощная, но нервная сила, чьи решения слишком часто принимаются в логике «игры с нулевой суммой», а расплачиваться за них приходится другим.
Наиболее эмоционально обсуждается новый виток напряжённости вокруг Ирана. Китайские издания подробно разбирают планы США провести многодневные учения в зоне ответственности Центрального командования, передислокацию авианосной ударной группы «Авраам Линкольн» в регион и сообщения о том, что Вашингтон информирует Израиль о подготовке возможных действий против Тегерана. В большом материале «Ежедневных экономических новостей», перепечатанном на портале «Сина» с заголовком про «эскалацию обстановки» и предстоящие американские учения в Ближнем Востоке, акцент сделан на том, что США наращивают не только присутствие авиации, но и систему ПРО — «Пэтриоты» и THAAD, а это для китайских авторов привычный маркер подготовки не столько к сдерживанию, сколько к потенциальному удару. Как пишет издание, само по себе «окно возможностей» для операции, о котором говорят американские источники, воспринимается в Пекине как элемент давления и психологической войны, а не как техническая деталь планирования «Ежедневные экономические новости» через портал «Сина».
Одной из ключевых сцен этой истории для региональной аудитории стал телефонный разговор между президентом Ирана и наследным принцем Саудовской Аравии Мухаммедом бин Салманом. В китайских пересказах подчёркивается, что саудовский лидер назвал «неприемлемыми любые угрозы и рост напряжённости в отношении Ирана» и заявил о готовности сотрудничать с Ираном и другими странами региона для построения «устойчивого мира и безопасности». В этой формулировке китайские комментаторы видят больше, чем дипломатический ритуал: это выглядит как демонстрация того, что даже традиционный партнёр США на Аравийском полуострове не готов автоматически поддерживать силовое давление Вашингтона и Тель‑Авива на Тегеран. Одновременно иранский президент, по этим же публикациям, прямо обвиняет Израиль и США во вмешательстве во внутренние протесты и говорит о «высшей степени боевой готовности» страны, обещая «решительный ответ на любую агрессию» там же.
Интересно, что в самом арабском регионе дискуссия о США вокруг этой истории двуслойная. С одной стороны, официальные заявления из Эр‑Рияда подчёркивают, что королевство не хочет нового конфликта у своих границ и не приемлет политики нагнетания угроз в отношении Ирана. Это отражает стратегический сдвиг: после восстановления дипотношений с Тегераном и постепенного выхода из войны в Йемене Саудовская Аравия стремится зафиксировать новый баланс, в котором она больше не «фронтовой союзник» Вашингтона против Ирана, а региональный центр тяжести, предпочитающий многосторонние договорённости и посредничество. В этом контексте даже осторожная критика американской линии звучит как сигнал: безопасность Саудовской Аравии уже не тождественна стратегии США, и Вашингтону придётся считаться с автономией саудовских интересов.
С другой стороны, часть саудовских и более широких арабских комментариев, особенно в неофициальных медиа и на региональных платформах, указывает на двойственность подхода США: Вашингтон, по их мнению, продолжает использовать риторику защиты региональной стабильности, но на практике именно американские авианосные группировки и планы ударов по Ирану создают системный риск для всего Ближнего Востока. Здесь часто вспоминают и более старые эпизоды – от вторжения в Ирак до кампаний против «ИГ», – чтобы показать, что любые крупные силовые операции США оборачиваются для региона долгими периодами нестабильности, беженцами и экономическими шоками. Примечательная деталь: в китайских пересказах ближневосточных оценок США американская политика описывается знакомыми для китайской аудитории категориями «игры с нулевой суммой» и «психологической войны», что позволяет встроить ближневосточную повестку в общий китайский нарратив о вреде односторонних силовых подходов.
Не менее показателен второй крупный блок обсуждений – торгово‑экономическое давление США на партнёров и страх перед «вторичными» санкциями и тарифами. На недавнем брифинге МИД Китая в Пекине на вопрос французского журналиста о заявлении министра финансов США, пригрозившего 100‑процентными пошлинами на товары из Канады в случае углубления её торгового сотрудничества с Китаем, официальный представитель Го Цзякунь ответил, что Пекин выступает за «взаимовыгодный, а не нулевой подход» и «сотрудничество вместо конфронтации» и подчеркнул, что новое стратегическое партнёрство Китая и Канады «не направлено против третьей стороны» и «соответствует интересам обеих стран и способствует миру и развитию во всём мире» брифинг МИД КНР от 26 января 2026 года. За этой аккуратной дипломатической формулой китайские СМИ выстраивают куда более прямолинейную линию: США используют торговые барьеры как политический кнут не только против соперников, но и против союзников, а Китай, напротив, предлагает «открытость и взаимную выгоду».
В экономических и деловых китайских изданиях картина ещё резче. Обозреватели «Синьлань» и «Синьхуа»-связанных платформ подробно напоминают о том, как в 2025 году объявленные администрацией Трампа пошлины спровоцировали обвал рынков и заставили Европу и Азию искать обходные пути. В свежем обзоре «Сина Финанс» подчёркивается, что новый масштабный торговый договор между Индией и Европейским союзом, создающий зону свободной торговли почти для двух миллиардов человек, прямо увязан европейскими и индийскими чиновниками с необходимостью «совместно отвечать на неопределённость, создаваемую американской тарифной политикой» обзор на «Сина Финанс». Для китайской аудитории это важный аргумент: даже партнёры США в Европе и Индии стремятся минимизировать зависимость от капризов Вашингтона, почему же Пекин должен ориентироваться на американские «правила»?
Саудовская и более широкая ближневосточная дискуссия об экономической политике США строится вокруг другой точки – страха оказаться «между молотом и наковальней» санкционных режимов. На фоне растущих связей с Китаем и Россией, участия в проектах БРИКС и «Пояса и пути» саудовские и эмиратские комментаторы всё чаще задаются вопросом: где проходит граница экономической самостоятельности, за которой начнётся реальное давление Вашингтона? Опыт Ирана и недавние истории с давлением на Турцию за сделки по российским вооружениям используются как наглядные примеры того, что США готовы применять экономические рычаги для наказания даже весьма важных партнёров. Поэтому для деловых элит в Персидском заливе, судя по комментариям в арабской прессе, ключевая задача – диверсифицировать связи так, чтобы американские санкции стали менее разрушительным инструментом.
Третья большая тема, делающая картину особенно сложной для союзников США в Азии и Европе, – это американская внутренняя политика безопасности и её экспорт вовне. В китайской ленте новостей один из самых цитируемых аналитических дайджестов за 28 января рассказывает сразу о нескольких эпизодах: об убийствах американских граждан сотрудниками федеральных иммиграционных служб в Миннесоте, об угрозе новых остановок работы федерального правительства из‑за споров вокруг финансирования Министерства внутренней безопасности, о судебных исках против администрации Трампа за военные удары по подозреваемым в наркоторговле судам в Карибском море, приведшие к гибели десятков людей, и о конфликте вокруг планов участия американского иммиграционного ведомства в обеспечении безопасности Зимней Олимпиады в Милане 2026 года. В этом материале подчёркивается, что мэр Милана категорически отверг идею присутствия агентов ICE, назвав их «ополчением, стреляющим в безоружных», а итальянские власти требуют разъяснений от США по поводу роли этой структуры в Европе обзор международных новостей на «Сина».
Для китайских, а вслед за ними и корейских комментаторов здесь важно не столько содержание каждого случая, сколько общий рисунок: государственная машина США, отвечающая за миграцию и внутреннюю безопасность, оказывается вовлечена и во внутренние трагические инциденты, и в спорные силовые операции за рубежом, и в потенциально конфликтные миссии в Европе. Это укрепляет популярный за пределами США тезис о том, что Америка склонна переносить свои внутренние «силовые» подходы на внешнюю арену. Южнокорейские обозреватели, особенно в либеральных СМИ, давно критикуют культуру «жёсткой руки» в американской правоохранительной системе, и теперь в колонках звучит вопрос: может ли государство, с трудом контролирующее собственные силовые структуры, по‑прежнему считаться образцом «управления законом» и иметь моральный авторитет учить других?
При этом в Сеуле отношение к США остаётся гораздо более амбивалентным, чем в Пекине. На фоне неопределённости вокруг войны в Украине, продолжающегося противостояния на Корейском полуострове и наращивания ядерного потенциала КНДР для южнокорейской политики Америка остаётся ключевым гарантом безопасности. В южнокорейской аналитике к Вашингтону относятся как к партнёру, с которым приходится жить, даже если его поведение воспринимается как импульсивное и иногда опасное. Комментаторы в крупных газетах отмечают, что любое ослабление американской вовлечённости в регион открывает окно возможностей для Пекина и Пхеньяна, а это для Сеула хуже почти любого сценария, связанного с непредсказуемостью Белого дома. Поэтому южнокорейская критика США часто носит характер «дружеских предупреждений»: Вашингтону советуют не подрывать собственную репутацию, не толкать союзников в объятия Китая и не превращать двусторонние торговые споры в угрозу общему военному союзу.
На этом фоне особенно интересны расхождения в том, как три страны воспринимают перспективы «многополярного мира». В Китае дискуссия вокруг США встроена в более широкий проект: Пекин видит себя архитектором альтернативной архитектуры глобального управления – от БРИКС до новых транспортно‑энергетических коридоров. Здесь США изображаются как сила, упорно цепляющаяся за уходящий однополярный момент и отвечающая на каждую попытку других стран выстроить самостоятельные связи угрозами санкций и тарифов. В Саудовской Аравии отношение прагматичнее: многие местные эксперты прямо говорят, что королевство хочет извлечь максимум из конкуренции великих держав, сохраняя тесные связи и с Вашингтоном, и с Пекином, и с Москвой, но не желает больше быть «младшим партнёром», автоматически поддерживающим любую линию США. Южная Корея же смотрит на разговор о многополярности настороженно: в корейских текстах многополярность часто ассоциируется не с большей свободой манёвра, а с ростом неопределённости и рисками для небольшой, но высокоразвитой страны, чей экспорт и безопасность зависят от устойчивой глобальной системы.
В итоге общий внешний взгляд на США, который складывается из китайских, саудовских и южнокорейских оценок, выглядит гораздо более критичным и тревожным, чем привычный для американской внутренней дискуссии. В Пекине на первое место выходят обвинения в экономическом принуждении и разрушении многосторонних правил; в Эр‑Рияде – опасения, что силовая логика Вашингтона втянет регион в новый конфликт с Ираном; в Сеуле – тревога из‑за непредсказуемости союзника, без которого, однако, невозможно гарантировать сдерживание КНДР и баланс сил в Восточной Азии. Все три страны, каждая по‑своему, пытаются адаптироваться к Америке, которая уже не воспринимается как «естественный лидер» международного порядка. И именно это – не конкретные заявления или твиты из Вашингтона, а медленно меняющееся отношение к США как к обычной, ограниченной великой державе – может оказаться самым значимым сдвигом в восприятии Америки за пределами её границ.
