В мире

Во втором году возвращения Дональда Трампа в Белый дом США вновь стали центром глобального разговора — но это не привычный спор о «американском лидерстве» или «упадке демократии». В Берлине, Сеуле и Претории обсуждают очень конкретные вещи: тарифные войны и их цену для промышленности, новые односторонние расследования Вашингтона по «принудительному труду», резкий поворот США в климате и энергетике, а также беспрецедентное обострение американо–южноафриканских отношений вплоть до угроз санкций и демонстративного исключения ЮАР из «Большой двадцатки».

Издалека это может выглядеть как набор несвязанных эпизодов. Но если читать местные комментарии, правительственные брифинги и колонки экономистов в Германии, Южной Корее и Южной Африке, вырисовывается единая картина: США воспринимаются как одновременно незаменимый партнёр и источник нарастающей стратегической нестабильности. Причём в каждом из трёх обществ этот двойственный образ Америки окрашен собственной историей и уязвимостями.

Первый крупный мотив, который звучит сразу в Берлине и Сеуле, — это страх перед новой волной экономического одностороннего курса Вашингтона. В Германии смотрят на США через призму тарифов и угроз их возврата; в Южной Корее — через призму расследований по «принудительному труду» и глобальных цепочек поставок.

В Берлине экономисты и чиновники уже больше года разбирают последствия первой волны тарифной политики Трампа‑2: повышение пошлин на широкий спектр импорта в 2025 году, их влияние на инфляцию и экспортно–ориентированную промышленность Европы. В аналитическом обзоре Commerzbank подчёркивается, что форсируемая Трампом де‑глобализация напрямую бьёт по немецкой экономике, зависящей от открытых рынков; расчёты банка показывают, что даже частичная реализация его требований по тарифам способна добавить до половины процентного пункта к инфляции в еврозоне в 2026 году и ухудшить условия для немецкого экспорта в США. Именно поэтому немецкие аналитики не сводят ситуацию к краткосрочному всплеску цен: они говорят о структурном риске, при котором «Трамп ускоряет переформатирование мировой торговли в сторону блоков», а Германия рискует оказаться между американским протекционизмом и китайской ответной реакцией. Обзор Commerzbank аккуратно, но недвусмысленно предупреждает, что если Вашингтон расширит тарифы по максимуму своих предвыборных обещаний, то нагрузка на Европу в целом и Германию в частности станет «задним числом встроенной налоговой реформой, проведённой в США за счёт партнёров». В этом немецком взгляде есть и доля самокритики: часть экспертов признаёт, что ставка Берлина на десятилетия «глобализации по правилам ВТО» сделала страну особенно уязвимой к любым односторонним шагам крупнейших рынков.

Политический пласт этого обсуждения стал особенно заметен в феврале, когда лидер ХДС Фридрих Мерц поехал в США. На фоне решения Верховного суда США отменить значительную часть тарифов Трампа федеральное правительство Германии публично заявило, что ожидает от визита «ясности в отношении дальнейших шагов американской администрации». Как сообщало агентство dpa, официальный представитель правительства в Берлине прямо связал встречу Мерца с необходимостью понять, «по какому курсу Белый дом пойдёт дальше» после судебного удара по тарифной политике. Вице–председатель парламентской фракции «Зелёных» в Бундестаге в интервью, процитированном в материале Yahoo Nachrichten, потребовала, чтобы канцлер в диалоге с Трампом «чётко дал понять, что Германия и ЕС готовы поставить пределы его эксцентричной тарифной политике и реагировать решительно и совместно». Формула «эксцентричная политика тарифов» здесь важна: она показывает, что в Берлине речь идёт уже не столько о классическом споре по ставкам пошлин, сколько о недоверии к предсказуемости решений Вашингтона и стремлении коллективно «застраховаться» через ЕС.

На этом фоне в Германии усиливается и более широкий, почти философский разговор о том, как изменилась сама Америка. В докладе Фонда Конрада Аденауэра, анализирующем «американские мнения после первого года второй администрации Трампа», цитируются выводы прогрессивного Центра американского прогресса: «2025 год был отмечен хаотичными тарифными объявлениями, ростом стоимости товаров повседневного спроса, ростом безработицы и историческими сокращениями в здравоохранении, продовольственной помощи и чистой энергетике». Авторы доклада подчёркивают, что Трамп «на пути к тому, чтобы глубже, чем кто-либо за последние десятилетия, изменить характер американского государства и международных отношений США», и предполагают, что его политика будет определять ещё и кампанию, и первую каденцию его сменщика — «возможно, даже сильнее, если сменщик будет демократом». На другом фланге дискуссии звучит и противоположная оценка: консервативный обозреватель из Heritage Foundation Нил Гардинер провокационно пишет, что Трамп «входит в 2026 год как настоящий лидер Европы» — намекая на то, что европейские правые ориентируются на него как на политический эталон. Для Германии это болезненный парадокс: страна одновременно боится экономического ущерба от политики Белого дома и фиксирует, что часть её собственных консерваторов идеологически тянется к Трампу.

Южнокорейская реакция на экономический курс США гораздо менее идеологична и гораздо более технократична, но не менее тревожна. Решение Управления торгового представителя США (USTR) начать расследование по разделу 301 торгового закона сразу в отношении 60 стран, включая Республику Корея, под предлогом «принудительного труда» в цепочках поставок, вызвало в Сеуле ощущение déjà vu: ещё одна широкая «сеть» Вашингтона, под которую заранее попадают и союзники. Как писала газета «Чосон Ильбо», объявление USTR вызвало резкую реакцию в деловых кругах: эксперты предупредили, что под удар могут попасть корейские экспорты из секторов, тесно связанных с глобальными цепочками — от электроники до текстиля, — и призвали правительство «не допустить, чтобы Корея оказалась в одном ряду с проблемными странами», а также максимально быстро предложить американской стороне механизм сотрудничества в сфере комплаенса и мониторинга цепочек поставок. Особо подчёркивалось, что даже репутационный ущерб от включения в такой перечень может аукнуться при будущих тендерах в США.

В южнокорейских экономических обзорах глобальная роль США всё чаще описывается на языке риска, а не якоря стабильности. Январский макро–дайджест KPMG Samjong Research, посвящённый мировым перспективам на 2026 год, выдвигает два американских фактора в число ключевых внешних рисков для корейских компаний: «изменение политики Трампа, включая тарифные меры и иные протекционистские шаги, накануне промежуточных выборов в США» и высокую волатильность финансовых рынков, во многом связанную с «AI–баблом» вокруг американских технологических гигантов. Авторы доклада рекомендуют корейскому бизнесу диверсифицировать экспортные рынки и цепочки поставок, а также выстраивать более гибкие налоговые и инвестиционные стратегии с учётом «расширительной, но непредсказуемой» фискальной и монетарной политики США. Это не антиамериканская риторика — скорее, трезвый расчёт: Соединённые Штаты остаются главным рынком и финансовым центром, однако стали источником политических и регуляторных шоков, от которых нужно учиться страховаться как от землетрясений.

Дополнительный слой корейской дискуссии — это поворот США в сторону ресурсной и промышленной политики, который в Сеуле внимательно изучают как угрозу и возможность. Аналитики Hana Securities, разбирая объявленный Трампом стратегический план «Project Vault» — 12‑миллиардную программу стратегических запасов критических минералов через сочетание кредитов банка EXIM и частного капитала, — подчеркивают, что Вашингтон всё активнее использует государство для гарантированного доступа к редкоземельным элементам, металлам для батарей и другим «узким местам» зелёного и цифрового перехода. Для Кореи, чья промышленность в значительной степени построена на импорте таких ресурсов и экспорте высокотехнологичной продукции, это двойной сигнал: с одной стороны, США становятся ещё более важным партнёром в областях вроде совместных хранилищ стратегических материалов и координации стандартов; с другой — Вашингтон пытается «перетянуть на свою территорию» как добычу, так и переработку, оставляя союзникам роль поставщиков промежуточных звеньев под американские правила.

Второй крупный мотив — политическая надёжность и характер американской власти. Здесь немецкие и южнокорейские обсуждения заметно расходятся по тону, но сходятся в одном: Трамп‑2 воспринимается как фактор, которого нельзя игнорировать и на которого нельзя полностью опереться.

Германия, как видно из январской правительственной пресс–конференции в Берлине, уже не пытается маскировать раздражение. Представитель правительства, отвечая на вопрос об ожиданиях от второй администрации Трампа, напомнил, что опыт «Трампа два» показывает: эта администрация не только выполняет свои изоляционистские и односторонние обещания, но зачастую «перевыполняет план». В стенограмме подчёркивается, что «опыт показывает: то, что приходит из Германии в виде пожеланий и приоритетов, американской администрацией, при всех дискуссиях, в значительной степени игнорируется». Одновременно тот же спикер подчёркивает, что ФРГ «остаётся сторонником и проводником международного многостороннего сотрудничества» и будет продолжать «интенсивный диалог» с американскими партнёрами, включая и критику, и расхождения во мнениях. В этом двойном послании — сдержанное раздражение и стратегический реализм: Берлин не верит, что может «передоговориться» с Вашингтоном по ключевым вопросам, но и не видит альтернативы трансатлантическому альянсу, особенно на фоне войны в Украине.

Южная Корея, находящаяся в тени северокорейской ядерной угрозы и китайского давления, не может позволить себе столь же открытую критику. Но в корейской прессе появляется все больше «переведённых» для внутренней аудитории сигналов о том, как меняется характер американской власти. Показательна статья в «Кёнхян синмун» о выступлении CEO NVIDIA Дженсена Хуана на конференции GTC‑2025 в Вашингтоне. Хуан не только хвалил Трамп–администрацию за то, что она «осознала необходимость большего количества энергии для победы в гонке ИИ» и «стимулирует технологические компании вновь производить в США», но и, как отмечало издание со ссылкой на Politico, активно инвестировал в личные отношения с президентом — от участия в ужине по миллиону долларов за тарелку в Мар‑а‑Лаго до пожертвований на спорное переустройство зала Белого дома. Для корейских наблюдателей эта история — не только про союз ИИ‑гигантов и Белого дома, но и про то, как США всё глубже уходят в стилистику «персонализированной» власти, где крупный бизнес строит прямые связи с президентом, минуя привычные институты. Это важный месседж для страны, где государство и чэболи тоже давно переплетены: Трамп‑2 здесь видится как «зеркало», показывающее возможные перекосы сильноперсоналистского капитализма.

На этом фоне любопытно, что в корейской общественной дискуссии появляются и более культурные сюжеты, в которых США — не только геополитический, но и коммерческий и социальный раздражитель. Так, медиа SlowNews опубликовало резонансный текст под броским заголовком о том, как «американская компания Coupang задела нервы корейцев». Автор разбирает репутационный кризис крупного игрока электронной коммерции (по происхождению американского, но глубоко укоренённого в Корее), критикуя попытки корпорации одновременно апеллировать к статусу «американской» и требовать от корейского общества снисходительности к своим ошибкам. Особое возмущение, подчёркивает текст, вызывает тот факт, что «неприятие усиливается, когда американские политики начинают поучать корейское правительство: “не дискриминируйте наши компании”». Этот кейс показывает, что даже в сверхпрагматичной Корее существует чувствительность к асимметрии силы в отношениях с США, особенно когда она проявляется в «частном» секторе.

Третий, и, возможно, самый драматичный мотив — резкое охлаждение между США и Южной Африкой. Если в Берлине и Сеуле тревога по поводу Вашингтона пока ещё носит в основном экономический и репутационный характер, то в Претории конфликт стал откровенно политическим и символическим.

В марте южноафриканские СМИ сообщили, что новый посол США в ЮАР Лео Брент Бозелл III был срочно вызван в Министерство иностранных дел после критических заявлений в адрес правительства. Как писало агентство Associated Press, Бозелл — консервативный активист и назначенец Трампа — выступил на встрече с бизнес–лидерами, где резко раскритиковал внешнюю политику ЮАР, обвинив её в «антиамериканской ориентации» из‑за тесных связей с Ираном, а также атаковал внутреннюю политику позитивной дискриминации, которая, по его словам, «продвигает чёрных за счёт других рас». Министерство иностранных дел ЮАР объявило, что посол вызван для объяснений, а конфликт был охарактеризован как «углубляющаяся трещина» в отношениях бывших союзников. AP напоминает, что с возвращением Трампа отношения США и ЮАР опустились до худшей точки со времён конца апартеида, а Белый дом жёстко критикует правительство Рамафосы.

Эта история наслаивается на целую цепочку шагов Вашингтона, которые в Претории и, что важно, в южноафриканском общественном мнении воспринимаются как враждебные. Во‑первых, это инициированная Трампом программа «Mission South Africa» по приёму в США белых южноафриканцев как беженцев от «расовой дискриминации и насилия» в связи с земельной реформой в ЮАР. Формально эта программа, начатая в 2025 году, декларирует защиту меньшинств; фактически, как отмечают критики, она символически переписывает постапартеидный нарратив, представляя белых африканеров как новую угнетаемую группу. Во‑вторых, Белый дом ограничил общую квоту беженцев до 7500 на бюджетный 2026 год, но при этом подчёркнуто сохранил приоритетность заявок из ЮАР, что воспринимается в Претории как политический сигнал. В‑третьих, в конце 2025 года Трамп объявил, что Южная Африка не будет приглашена на саммит G20 в Майами в 2026 году, сославшись именно на «отношение к африканерам» и нежелание ЮАР уступить США право провести саммит у себя. Это решение, о котором подробно писала англоязычная «Википедия» и южноафриканские комментаторы, стало, по сути, публичным унижением страны, ещё недавно считавшейся ключевым партнёром Запада в Африке.

Местные аналитики проводят тревожные исторические параллели. В аналитической записке Бюджетного офиса парламента ЮАР, посвящённой глобальным рискам для экономики, авторы указывают, что поведение нынешнего правительства США «усугубляет падение доверия» к Вашингтону и может привести к повторению сценариев, знакомых по Зимбабве: когда политические конфликты вокруг земельной реформы привели к целой серии западных санкций, фактической изоляции от международных финансовых институтов и долгосрочному экономическому краху. Южноафриканский комментатор на площадке r/AfricaVoice в похожем ключе писал, что угрозы США сократить помощь — лишь вершина айсберга, а главная опасность — в целенаправленных санкциях против элит и экономики, которые Вашингтон уже «обкатывал» в регионе, и что ЮАР нужно опираться на Афросоюз и БРИКС, чтобы смягчить давление.

Согласно обзору AP и ряду местных изданий, дополнительным ударом по отношениям стали 31‑процентные ответные тарифы США на южноафриканский экспорт, введённые весной 2025 года. Федерация сталелитейных и машиностроительных отраслей ЮАР (SEIFSA) публично осудила эти меры, предупредив о тяжелейших последствиях для местного производства и занятости и потребовав от правительства немедленно выработать ответ. Здесь, в отличие от Германии, не идёт речь о сложной многосторонней игре через ЕС: ЮАР сталкивается с США один на один и чувствует свою структурную слабость.

При этом внутри южноафриканского дискурса США всё ещё фигурируют и как критически важный донор (вспоминались, например, программы PEPFAR по борьбе с ВИЧ/СПИД), и как потенциальный гарант безопасности. Ряд комментаторов подчёркивает, что обрыв американской помощи ударит по самым уязвимым группам населения, а не по элитам, и призывает правительство Рамафосы избегать излишней конфронтации. Но даже они признают, что Трамп‑2 воспринимается в стране как администрация, которая охотно играет на внутреннем расовом напряжении ЮАР, опираясь на риторику «защиты белых», и использует экономические рычаги куда охотнее, чем дипломатические каналы.

Сквозь все эти сюжеты — немецкий разговор о тарифах и разрушении многосторонности, корейскую технократическую тревогу перед волатильностью американской политики и южноафриканскую горечь от символических пощёчин и реальных угроз — проходит один общий нерв: мир всё меньше видит в США предсказуемого архитектора правил и всё больше — крупного игрока, использующего свою мощь для тактических, порой внутренних, политических целей. И всё же ни в Берлине, ни в Сеуле, ни в Претории не звучит всерьёз тезис о «постамериканском» мире: вместо него — поиски способов жить с нынешней Америкой, снижая уязвимость и сохраняя, где возможно, сотрудничество.

В Германии ответом становится ставка на Европейский союз как коллективный щит: именно так читаются заявления о готовности «решительно и совместно» отвечать на тарифные удары и о необходимости «давать пределы» односторонним шагам США. В Южной Корее формируется язык «управления рисками США» — диверсификация цепочек, юридическая подготовка к новым расследованиям, параллельное развитие связей с Европой и странами АСЕАН, но без малейшей иллюзии, что альянс с США можно чем‑то заменить в сфере безопасности. В Южной Африке главный инструмент — многосторонняя дипломатия в Афросоюзе и БРИКС, попытка использовать альтернативные площадки, чтобы компенсировать утрату доверия к Вашингтону и избежать полной изоляции.

И, пожалуй, главный неожиданный элемент, который становится очевиден, если читать местные голоса, — это то, как по‑разному в трёх странах переживается один и тот же американский феномен. В Германии доминирует страх перед хаосом: Трамп‑2 здесь — символ непредсказуемости мировой системы, в которой правила больше не гарантируют защиту. В Южной Корее — смесь прагматизма и скрытого раздражения: США — незаменимый союзник, но и источник бесконечных «домашних заданий» по соответствию новым, иногда политизированным стандартам, от климата до прав человека в цепочках поставок. В Южной Африке — чувство несправедливости и унижения: страна, вышедшая из апартеида во многом при поддержке западных демократий, теперь сталкивается с Вашингтоном, который, по мнению многих южноафриканцев, легитимизирует нарратив её бывших угнетателей и наказывает за самостоятельную внешнюю политику.

Эти различия важно видеть именно сейчас, когда в самой Америке политический спор всё чаще сводится к внутренним линиям раскола. Для внешнего мира, особенно для таких разных стран, как Германия, Южная Корея и Южная Африка, США — не абстрактный символ демократии или «империи», а конкретный набор решений: тариф, санкция, саммит, квота на беженцев, посольская речь. И то, как эти решения читаются и переживаются, всё сильнее влияет на то, каким будет следующий мировой порядок — не только «по американским правилам», но и по правилам тех, кто учится жить рядом с Америкой, которая больше не всегда предсказуема и далеко не всегда щедра.

❮ ❯