В конце февраля 2026 года США одновременно оказываются и главным военным актором, и ключевым торговым партнером, и источником системной неопределенности для союзников и оппонентов. Удары во главе с США по Ирану, тарифная война Вашингтона с остальным миром, наращивание американской ПРО и ядерной триады, борьба за критическое сырьё и попытки Турции балансировать между Вашингтоном и Москвой — все эти сюжеты складываются в мозаику того, как разные страны видят Америку и своё будущее рядом с ней. В Турции на первый план выходят вопросы безопасности и давления США на её внешнюю торговлю; в России — тревога по поводу военного превосходства Вашингтона и критика его «реальной политики»; в Австралии — болезненная смесь союзнической лояльности в безопасности и растущего раздражения по экономическим вопросам.
Одной из наиболее острых тем последних дней стало американское военное руководство в ударе по Ирану. В Австралии этот эпизод воспринимается сквозь призму традиционного союзничества с США и одновременно страха перед эскалацией в регионе, где присутствуют австралийские граждане и интересы. Премьер‑министр Энтони Албанезе открыто поддержал действия Вашингтона, заявив, что Австралия «поддерживает действия США против Ирана» и «стоит на стороне борьбы иранского народа против угнетения», подчёркивая необходимость не допустить, чтобы Тегеран приблизился к ядерному оружию и угрожал глобальной безопасности, в своей речи, процитированной в материале The Guardian, посвящённом реакции Канберры на удар по Ирану. Как отмечает издание в своей публикации от 28 февраля 2026 года, правительство параллельно ужесточило предупреждения о поездках в Иран, Израиль и Ливан, переведя их в категорию «не путешествовать» и фактически призвав австралийцев покинуть регион, что показывает, что австралийская поддержка США сопровождается признанием цены возможной эскалации и рисков для собственных граждан и экономики. На этом фоне местные Зелёные обвиняют Албанезе в поддержке «незаконной эскалации», что демонстрирует внутренний австралийский разрыв: часть общества видит в Соединённых Штатах гаранта порядка, часть — источник новых войн.
Турция смотрит на ту же связку «США — безопасность — Иран» совершенно иначе. Для Анкары непосредственный вопрос — не столько иранская ядерная программа, сколько безопасность на собственных границах и автономия в принятии решений. Показательно, что именно посольство США в Анкаре 28 февраля распространило призыв к американским гражданам воздержаться от поездок в юго‑восточные районы Турции, граничащие с Ираном, Ираком и Сирией, фактически указывая на риск возможной перекидки нестабильности через границы; об этом сообщало белорусское агентство Sputnik, подчёркивая, что Вашингтон исходит из сценария возможной эскалации вокруг Ирана. На этом фоне президент Реджеп Тайип Эрдоган, по тем же сообщениям, заверяет, что у Турции «нет проблем в небе и на границах» в связи с атаками по территории Ирана, демонстративно подчёркивая способность страны контролировать ситуацию без внешней опеки. Турецкий дискурс о США здесь двойственен: с одной стороны, Вашингтон воспринимается как источник риска, из‑за которого Турции приходится объясняться перед собственным населением и оппонировать паническим оценкам; с другой — именно Соединённые Штаты остаются для Анкары главным внешнеполитическим полюсом, от которого зависят и её связи с НАТО, и доступ к западным рынкам.
В российском медиапространстве и экспертных кругах та же военная активность Вашингтона вписывается в более широкий образ США как государства, последовательно наращивающего глобальную военную мощь и не склонного к компромиссам. В январском прогнозе Института мировой экономики и международных отношений РАН, цитируемом «Московским комсомольцем» в материале «В РАН спрогнозировали усиление оборонного потенциала США», американская политика в 2026 году описывается как курс на усиление систем ПРО и ПВО, модернизацию ядерной триады и активное обновление военно‑морского флота, включая планы строительства целой серии боевых кораблей нового класса, а также реализацию архитектуры системы противоракетной обороны «Золотой купол», оценённой в десятки, а по ряду оценок и сотни миллиардов долларов. Такой анализ подаётся не просто как военный обзор: для российской аудитории это аргумент в пользу того, что США не намерены отказываться от военного доминирования, а значит, Москва не может рассчитывать ни на устойчивое разоружение, ни на равноправный диалог. В публицистике появляется мотив «затяжной гонки вооружений, задаваемой Вашингтоном» и сомнение в том, что заявленная США «реалистская» стратегия нацбезопасности оставляет реальное пространство для компромиссов. Об этом, в частности, рассуждает директор Центра военно‑политических проблем МГИМО Алексей Подберезкин в своей колонке для ТАСС о предстоящей Мюнхенской конференции по безопасности, напоминая, что любая европейская дискуссия о безопасности неизбежно упирается в стратегию США и их отказ «реально учитывать интересы других центров силы» в этом документе.
Второй крупный блок тем, объединяющий Австралию и Турцию и косвенно затрагивающий Россию, — это экономическое давление США и торговые войны. В Австралии дискуссия сегодня сфокусирована на новой 10‑процентной «временной импортной надбавке», которую Вашингтон применяет практически ко всем ввозимым товарам после того, как значительная часть «дня освобождения» тарифов Дональда Трампа была признана Верховным судом США незаконной. По сведениям издания news.com.au, в материале о том, как «Австралия лоббирует перед США нулевые тарифы», опубликованном в конце февраля, министр торговли Дон Фаррелл прямо назвал новый сбор «неоправданным» и заявил, что его отмена станет главным предметом переговоров с торговым представителем США Джеймисоном Гриром. Особое раздражение в Канберре вызывает то, что Вашингтон фактически обнуляет экономический смысл действующих соглашений о свободной торговле и одновременно угрожает повысить пошлину до 15 процентов. Австралийские комментаторы подчёркивают двойственность американской политики: по их мнению, США требуют от союзников стратегической лояльности в вопросах безопасности, но в экономической сфере всё чаще ведут себя так же жёстко, как в отношении конкурентов. В другом материале того же издания о возможном повышении универсального тарифа до 15 процентов подчёркивается, что Канберра «рассматривает все варианты» и пытается добиться для себя исключения, а сенатор оппозиции Джеймс Паттерсон предупреждает, что такой шаг «навредит торговым отношениям Австралии и США» и подорвёт доверие к долгосрочной предсказуемости Вашингтона как экономического партнёра.
Турецкая оптика на экономическое давление США окрашена иначе: в центре внимания не тарифы, а санкционный и политический рычаг, через который Вашингтон стремится перенастроить торговые потоки. Российское агентство РИА Новости в публикации от 24 февраля под заголовком «Турция под давлением США смещает торговый фокус с России» описывает, как Анкара на фоне усиления американского давления начала переориентировать часть товарооборота с России на другие направления. По итогам 2025 года объём взаимной торговли России и Турции, по данным агентства, составил около 49,1 миллиарда долларов — это всё ещё крупный показатель, но на 6,6 процента меньше, чем годом ранее. При этом сам Эрдоган ещё осенью подчёркивал, что США уже вышли на второе место среди стран, куда Турция больше всего экспортирует, и на пятое — среди основных источников импорта, а общей целью Анкары и Вашингтона назван рубеж торгового оборота в 100 миллиардов долларов в ближайшие годы. В турецких деловых и аналитических кругах, судя по обзорам вроде недавнего отчёта инвестиционной компании Gedik Yatırım о «возможных глобальных и региональных эффектах изменений в отношениях Турции и США», отношения с Вашингтоном воспринимаются как источник одновременно риска и огромного экономического потенциала: чем больше Турция интегрируется в американские цепочки поставок и финансовую систему, тем сильнее становится реальная рычаговая сила США в отношении её внешней политики и торговли с третьими странами, прежде всего с Россией. Это вызывает внутреннюю полемику о том, не платит ли Турция за экономический рост слишком высокую геополитическую цену.
Россия в этом контексте смотрит на турецкие манёвры как на прямое следствие американского давления и косвенную потерю для себя. Обсуждая сокращение российско‑турецкой торговли и ориентацию Анкары на США, российские комментаторы подчеркивают, что Вашингтон целенаправленно «выдавливает» Москву из экономических ниш, используя рынок и доллар как инструмент политического влияния. Этот мотив перекликается с прежними российскими анализами американских торговых войн в других регионах, где Вашингтон, по оценкам ряда авторов, так же «закручивает гайки» соседям, добиваясь пересмотра соглашений или смены ориентаций, как это описывалось, например, в ряде публикаций о попытках США вытеснить Китай из стратегических инфраструктурных проектов в Латинской Америке. Для российской аудитории история с Турцией подтверждает тезис о том, что для Вашингтона любые партнёры — лишь элементы более широкой стратегии сдерживания конкурентов.
Третья важная линия — это борьба за контроль над критически важными ресурсами и технологиями, где США всё меньше склонны полагаться на рынок и всё больше — на «дружественную» геополитику. Австралийские медиа в последние дни обильно обсуждают роль страны в американской стратегии «friendshoring» — переноса цепочек поставок критических минералов к союзникам. В материале газеты The Australian о том, как «Америка строит западный спрос вместе с Австралией, чтобы противостоять рычагу влияния Китая в сфере редкоземельных металлов», цитируются представители Пентагона, согласно которым Китай сегодня обеспечивает до 95 процентов мировой добычи тяжёлых редкоземельных элементов, а США зависят от него по критическим минералам примерно на 90 процентов. В ответ Вашингтон инвестирует в австралийские проекты — в том числе в совместный проект Alcoa‑Sojitz по извлечению галлия и в месторождение Nolans компании Arafura, — формируя 8,5‑миллиардный «поток критических минералов», где около миллиарда долларов вносит США. При этом правительства двух стран сохраняют права на часть добычи, а параллельно развивают исследования по поиску замен таким элементам, как диспрозий и тербий. В австралийском дискурсе это подаётся как редкий случай, когда стратегическое давление США создаёт для Канберры и экономические, и технологические бонусы: местные комментаторы говорят о «повышении статуса Австралии как ключевого союзника в противостоянии Китаю» и возможности превратить ресурсы в долгосрочное политическое влияние. Однако тут же возникает вопрос: не становится ли страна слишком зависимой от американского оборонного заказа, и не вытеснит ли безопасность с повестки собственные климатические и экологические приоритеты?
Для Турции и России тема «ресурсного» давления США звучит иначе, но смысл близок. Турецкие аналитики указывают, что смещение турецкого экспорта и импорта в сторону США усиливает привязку страны к долларовой системе и к американскому регулированию, делая её уязвимой к возможным санкционным или регуляторным мерам. На фоне обсуждений новых американских ограничений против компаний, нарушающих санкции по отношению к России и Ирану, в турецкой прессе усиливается тон осторожности: слишком тесная работа с российскими поставщиками может вызвать недовольство Вашингтона, но слишком быстрая переориентация на США — недовольство Москвы и внутренней индустрии, ориентированной на восточные рынки. В России, в свою очередь, контроль США над критическими технологиями и ресурсами связывается с уже упомянутой гонкой вооружений и попыткой построить «технологический железный занавес» вокруг Запада: российские эксперты подчёркивают, что «дружественное шорингование» цепочек поставок в сторону союзников США, вроде Австралии и Канады, фактически закрывает Москве доступ к ряду ключевых материалов и рынков, что в долгосрочной перспективе подталкивает её в сторону ускоренной импортозамены и более тесного союза с Китаем.
Наконец, отдельным, но важным слоем в реакции на США остаётся обсуждение их политической философии и образа как глобального лидера. В России в ходе подготовки к Мюнхенской конференции по безопасности эксперты вроде Алексея Подберезкина в ТАСС подчёркивают, что новая Стратегия нацбезопасности США, хотя и декларирует приверженность многосторонности, по сути фиксирует «реальную политику национальных интересов», в которой Вашингтон видит себя гарантом порядка, но оставляет минимальное пространство для альтернативных центров силы. В турецком дискурсе похожие мотивы появляются в контексте того, как США используют вопросы демократии и прав человека для давления на Анкару, одновременно нуждаясь в Турции как в посреднике в переговорах между Вашингтоном и Москвой, будь то технические встречи по работе посольств, как это было в Стамбуле, или обсуждение Украины и архитектуры европейской безопасности. Это создаёт у турецких элит ощущение, что США воспринимают страну скорее как инструмент, чем как равноправного партнёра.
В Австралии, напротив, критика США в основном носит прагматический характер и редко ставит под вопрос саму идею американского лидерства. Даже когда местные политики и эксперты резко осуждают новые тарифы или предупреждают об опасности эскалации с Ираном, они, как правило, исходят из того, что альтернативы американскому зонтику безопасности нет, а задача Канберры — «влиять на Вашингтон изнутри» и добиваться учёта австралийских интересов. В этом смысле австралийская перспектива ближе к классическому атлантизму, чем турецкая или российская, но именно поэтому экономические и торговые трения воспринимаются особенно болезненно: союзник, который требует жертв в безопасности и одновременно повышает налоги на твои товары, вызывает раздражение даже у самых убеждённых сторонников альянса.
Если попытаться свести все эти разнородные реакции к нескольким общим темам, вырисовывается довольно цельная картина. Во‑первых, США всё меньше воспринимаются даже союзниками как «глобальное общественное благо» и всё больше — как государство, которое последовательно капитализирует своё военное, финансовое и технологическое превосходство, ожидая от партнёров лояльности в обмен на доступ к рынкам, безопасности или цепочкам поставок. В Австралии это порождает дискуссию о цене союзничества; в Турции — болезненный торг между экономическими выгодами и стратегической автономией; в России — убеждение, что диалог возможен только с позиции силы.
Во‑вторых, во всех трёх странах США одновременно выступают и источником угрозы, и необходимым партнёром. Для Анкары Вашингтон — авторитетный член НАТО и крупнейший торговый контрагент, но также государство, чье давление вынуждает дистанцироваться от России и маневрировать в чувствительных вопросах вроде курдского урегулирования или отношений с Ираном. Для Москвы США — главный оппонент, определяющий параметры гонки вооружений и санкций, но без переговора с ним невозможно урегулирование украинского конфликта или снятие напряжённости в Европе. Для Канберры Белый дом — гарант региональной безопасности и ключевой инвестор в критические минералы, но и автор тарифных решений, которые ставят под удар саму идею открытой торговли.
И, наконец, в оценках США заметно усиливается мотив непредсказуемости. Военные удары, масштабные оборонные программы, резкие тарифные шаги и быстрые корректировки санкционной политики создают ощущение постоянного «уплотнения» времени: Турции приходится чуть ли не в режиме реального времени перестраивать торговые цепочки и объясняться с соседями, Россия — ежегодно переписывать долгосрочные стратегические прогнозы, Австралия — пересматривать экономические расчёты в соответствии с последними решениями Вашингтона. В этой реальности реакция на США всё меньше определяется идеологической симпатией или антипатией и всё больше — холодным расчётом о том, как лучше выжить и сохранить пространство для собственного манёвра в мире, где Америка остаётся главным, но уже далеко не бесспорным центром притяжения.
