Сразу несколько линий американоцентричной повестки одновременно вспыхнули в разных частях мира — от Женевы и Донбасса до Иерусалима и Претории. В центре внимания: попытка администрации Дональда Трампа дожать «большую сделку» по Украине к лету 2026 года, растущий конфликт ожиданий между Киевом и Вашингтоном, нервный треугольник США–Израиль–Иран и торговые войны США с ЮАР, которые южноафриканские авторы уже описывают как подрыв самого фундамента правового мирового торгового порядка. В каждой из трёх стран — Израиле, Украине и Южной Африке — на США смотрят из собственной, очень конкретной реальности, и именно это сегодня формирует картину «Америки», которая в самой Америке почти не видна.
Главная тема, создающая сквозной нерв в Киеве, Иерусалиме и Претории, — это ощущение, что США становятся всё более транзакционным, жёстко эгоистичным игроком. В Украине это выражается в давлении на территориальные уступки ради быстрой «победы» Трампа, в Израиле — в жёстких торгах вокруг Ирана и в растущем страхе, что традиционный консенсус в США в поддержку Израиля размывается, а в ЮАР — в виде тарифного удара по ключевым секторам экономики и угрозы превратить торговлю в инструмент политического принуждения.
Самый громкий сюжет последних дней — новая фаза трёхсторонних переговоров Украина–Россия–США. Женевский раунд, продолжавшийся всего пару часов, породил аккуратный оптимизм по военному треку и гораздо более тяжёлое чувство по политическому. Владимир Зеленский после встречи подчеркнул, что по военной части достигнут «прогресс», и особо выделил договорённость о роли США в мониторинге возможного прекращения огня: по его словам, американская сторона возьмёт участие в механизмах контроля, что в Киеве подают как важный «конструктивный сигнал» и гарантию от очередной фиктивной «пауты»(ru.euronews.com). Но уже следующее интервью Зеленского международным СМИ стало холодным душем: украинский президент публично признал, что и Москва, и Вашингтон требуют от Киева вывести войска из Донбасса, если Украина хочет немедленного окончания войны. «И американцы, и русские говорят: если вы хотите, чтобы война закончилась завтра, убирайтесь из Донбасса», — приводит его слова французское AFP, на которое ссылаются Lenta.ru и другие издания(lenta.ru).
В украинском дискурсе это требование стало символом нового типа американской политики. Популярные украинские медиа, такие как TSN, обсуждают «дедлайн США» по окончанию войны к лету 2026 года — срок, который привязан не столько к военной логике, сколько к внутренней политике Трампа и его желанию предъявить избирателям «сделку века»(tsn.ua). Параллельно на украинских новостных ресурсах цитируют заявление Зеленского о том, что позиции Киева и Вашингтона «не совпадают по некоторым вопросам мирного соглашения», хотя обе стороны формально стремятся к скорейшему завершению войны(donpress.com). За сухой формулировкой — мощная волна дискуссий внутри Украины: где проходит граница допустимых уступок, если главный союзник «подталкивает» к отказу от территорий ради фиксации перемирия, которое многие эксперты называют риском «коварного перемирия»?
На этом фоне усиливается и европейский скепсис в отношении способности США добиться устойчивого мира. В немецкоязычной и русскоязычной европейской прессе цитируют руководителей пяти европейских разведслужб, которые в утечке Reuters заявили, что не верят в окончание конфликта в 2026‑м: по их оценке, Москва использует переговоры с участием США как инструмент смягчения санкций и заключения выгодных сделок, а не как честную дорожную карту к миру(amp.dw.com). Один из собеседников Reuters называет текущую дипломатическую архитектуру прямо «переговорным театром» — и это выражение мгновенно подхватывают в Украине, где недавний опыт минских соглашений всё ещё жив.
Внутри самой Украины параллельно идёт дискуссия о том, что американская роль в войне эволюционирует от безусловной поддержки к попытке «управляемой деэскалации». Доклад в Конгресс США, на который ссылаются постсоветские СМИ, фиксирует резкое сокращение объёмов американской помощи Киеву после пика первых лет войны: всего с начала полномасштабного вторжения было согласовано около 188 млрд долларов, но в последние месяцы поток заметно иссяк(sputnik.by). На этом фоне слова влиятельного американского реалиста Джона Миршаймера о том, что Украина «может не пережить 2026 год», широко цитируются в украинской и российской прессе уже не как маргинальная точка зрения, а как симптом усталости Запада и предвестие «жёсткого торга» за украинский суверенитет(gazeta.ru).
Для многих украинских комментаторов нынешняя линия Вашингтона — это одновременно и шанс остановить кровопролитие, и опасность закрепления «серых зон» и фактического вознаграждения агрессии. Отсюда и специфическое отношение к США: без них не было бы ни военного сопротивления, ни нынешнего переговорного формата, но именно американское стремление к быстрой сделке сегодня воспринимается как главный источник давления на Киев.
В Израиле США по‑прежнему главная опора безопасности, но дискуссия о Вашингтоне стала гораздо более тревожной и амбивалентной. На поверхности — привычные сюжеты: американско‑израильские консультации по Ирану, дедлайны Трампа по ядерной сделке и обмен жёсткими заявлениями с Тегераном. Израильские СМИ, включая русскоязычные, подробно пересказывают сообщения местного 12‑го канала о том, что кабинет Биньямина Нетаньяху на закрытых встречах выдвинул спецпосланнику Трампа Стивену Уиткоффу целый пакет требований к предстоящим американо‑иранским переговорам: от жёстких ограничений по обогащению урана до чётких «красных линий» по присутствию проиранских сил у израильских границ(icma.az). Параллельно в иранских заявлениях прямо говорится, что в случае агрессии Израиля или США объекты обеих стран на Ближнем Востоке станут «законной целью» Тегерана(fedpress.ru), и эта риторика усиливает ощущение в Израиле, что именно американский трек по Ирану может либо обезопасить страну, либо подтолкнуть регион к большой войне.
Но под слоем текущих новостей зреет более глубокий, стратегический спор о самом характере американо‑израильских отношений. В аналитических докладах таких центров, как Институт исследований национальной безопасности (INSS), прямо говорится о «беспрецедентном кризисе статуса Израиля в США»: традиционная поддержка, по их данным, резко снижается среди демократов и заметно падает даже в части республиканцев, особенно у молодёжи(inss.org.il). Авторы доклада связывают это не только с гуманитарной катастрофой в Газе и жёсткой военной линией Нетаньяху, но и с тем, что правый лагерь в Израиле всё активнее заимствует американскую «трампистскую» модель — от недоверия к судам до подозрений к либеральным элитам. На страницах Ynet и в академических изданиях обсуждается «американизация израильского правого», где США одновременно источник вдохновения и зеркало, в котором Израиль видит свои собственные внутренние конфликты(ynet.co.il).
Здесь появляется парадоксальная двойственность восприятия Америки. С одной стороны, Израиль зависит от США в военном и дипломатическом измерении сильнее, чем когда‑либо: Вашингтон остаётся ключевым поставщиком высокотехнологичного вооружения, гарантом на международных форумах и главным адресатом израильской публичной дипломатии. С другой — чем более непредсказуемой и поляризованной выглядит американская политика, тем более хрупким воспринимается этот фундамент. То, что ещё десять лет назад казалось неизменным «двупартийным консенсусом» в пользу Израиля, сегодня в израильских аналитических текстах описывают как ресурс, который может быть утрачен в течение одного‑двух электоральных циклов, если Иерусалим не пересмотрит свою линию в секторе Газа и на палестинском направлении в целом(inss.org.il).
На этом фоне возвращение в Белый дом Дональда Трампа переживают в Израиле с заметно меньшим восторгом, чем в его первый срок. Если тогда Трампа воспринимали как безусловного союзника, который «делает за Израиль неприятную работу» — от признания Иерусалима столицей до выхода из ядерной сделки с Ираном, — то сегодня в экспертных кругах куда больше осторожности. Дело не только в том, что нынешний Трамп подаёт США как «автократического ревизионистского гегемона», по выражению одной из свежих аналитических работ на иврите(debugliesintel.com), а в том, что его команда выстраивает архитектуру «иерархических альянсов», где даже близкие партнёры получают гарантии безопасности в обмен на чёткие экономические и политические уступки. Для Израиля, привыкшего к почти безусловной военной помощи, это тревожный сигнал: в Иерусалиме всё чаще задаются вопросом, что именно Вашингтон может потребовать «в обмен» на сохранение нынешнего уровня поддержки.
Южная Африка смотрит на Америку сквозь совсем иную, но не менее конфликтную призму — призму тарифов, санкций и судьбы преференциального торгового режима AGOA. Именно здесь эволюция США от архитекторов «правил‑ориентированного» мирового порядка к великой державе, действующей по принципу силы, стала наиболее осязаемой.
В августе 2025 года администрация Трампа ввела 30‑процентные тарифы на большинство южноафриканских товаров, что, по оценкам правительства ЮАР, поставило под угрозу до 30 тысяч рабочих мест, прежде всего в автомобильной промышленности и сельском хозяйстве(apnews.com). Южноафриканские авторы в Mail & Guardian и других изданиях назвали эти меры прямым нарушением базовых положений ВТО и принципа недискриминации: в публицистических колонках подчёркивается, что США — один из архитекторов нынешнего торгового режима — теперь сами разрушают его, вводя «реципрокные» тарифы, не согласованные с партнёрами(mg.co.za).
Ещё сильнее в ЮАР воспринимается связка экономики и политики. Тарифный удар и приостановка большей части американской помощи в 2025‑м, о которых писали западные и южноафриканские медиа, объясняются в Вашингтоне «борьбой с расовой дискриминацией против белых африканеров» и недовольством земельной реформой, а также позицией Претории по Израилю и её активностью в рамках БРИКС(ft.com). Южноафриканские комментаторы видят в этом попытку экспортировать во внутренний дискурс ЮАР специфически американский взгляд на расу и собственность, а также наказать страну за слишком самостоятельную внешнюю политику — от дела против Израиля в международных судах до отказа чётко встроиться в антикитайскую ось.
Символом двусмысленности отношений стала история с продлением AGOA. С одной стороны, южноафриканская пресса фиксирует: закон о продлении AGOA в Палате представителей США — важный шаг, который формально продлевает режим беспошлинного доступа для африканских товаров и подтверждает, что Вашингтон всё ещё заинтересован в экономическом присутствии на континенте(businessday.co.za). С другой — аналитики вроде Саула Левина указывают, что это продление не отменяет односторонних тарифов Трампа и в любой момент может быть «перекрыто» новым исполукказом, что делает режим фактически дискреционным, а не правовым(businessday.co.za). В ответ южноафриканские бизнес‑объединения и экономисты всё настойчивее говорят о необходимости ускоренного разворота в сторону Европы, Китая и других рынков Глобального Юга — не как «замены» Америки, а как хеджирования от американской непредсказуемости(g20.mg.co.za).
Тем не менее в официальной риторике Претории слышен и другой мотив — мотив вынужденной взаимозависимости. Министр торговли Паркс Тау в недавнем заявлении подчёркивал, что южноафриканская сторона не намерена отвечать зеркальными тарифами и не стремится к «декуплингу» от США: по его словам, обе страны остаются важными партнёрами и лучший инструмент решения споров — переговоры(thedtic.gov.za). Аналогичную линию проводит и парламентский комитет по торговле, чей председатель Соня Бошофф в 2024 году говорила о «нерушимости» торговых связей с США, несмотря на резкие твиты Трампа в адрес БРИКС(parliament.gov.za). Внутри южноафриканского общества это воспринимается как прагматический реализм: страна слишком интегрирована в американский рынок и долларовую финансовую систему, чтобы позволить себе демонстративный разрыв, но слишком обожглась на новых тарифах, чтобы по‑прежнему верить в Соединённые Штаты как в «якорь предсказуемости» мировой экономики.
Показательно, что даже позитивные новости из США воспринимаются в ЮАР через призму недоверия. Решение Верховного суда США, которое, по оценке ряда аналитиков, открывает новые возможности для оспаривания протекционистских мер и может облегчить доступ африканских стран на американский рынок, комментаторы описывают как «важный юридический сигнал», но тут же напоминают, что ЮАР уже столкнулась с тарифами, стоившими 0,4 процента роста ВВП и десятков тысяч рабочих мест(fatshimetrie.org). Вывод южноафриканских авторов прост: даже сильные юридические инструменты мало что гарантируют, если за океаном ключевые решения принимаются в логике внутриполитической борьбы и медийных эффектов.
Объединяющая линия этих различных, иногда противоречивых реакций — восприятие США как державы, для которой внешняя политика всё теснее сплетена с внутренними электоральными циклами, культурными войнами и экономическим популизмом. В Украине это проявляется в страхе, что «дедлайны Трампа» по миру станут важнее реальной безопасности страны; в Израиле — в тревоге, что поляризация в США разрушит когда‑то монолитную поддержку еврейского государства и превратит его в объект очередного внутреннего спора демократов и республиканцев; в Южной Африке — в убеждении, что торговая и санкционная политика Вашингтона всё больше отражает идеологию конкретной администрации, а не долгосрочные правила игры.
И всё же во всех трёх случаях реакция на США остаётся глубоко амбивалентной. Киев понимает, что без американской военной и финансовой поддержки не было бы ни нынешних рубежей обороны, ни самой возможности вести переговоры на более‑менее равных. Израиль признаёт, что даже в условиях «кризиса образа» в США остаётся единственная страна, способная реально гарантировать его военное превосходство и дать политическое прикрытие в случае эскалации с Ираном. ЮАР, несмотря на жёсткую критику тарифов и санкций, не считает возможным или желательным разрыв с США, а скорее стремится встроить их в более широкий, многополярный набор партнёрств.
Из этой совокупности локальных дискуссий вырастает куда более сложная, чем в американской самооценке, картина. Для Украины, Израиля и Южной Африки США — уже не «гегемон‑гарант порядка» и не просто «один из полюсов», а мощный, но непредсказуемый актор, чьи решения нужно одновременно привлекать, ограничивать и страховать. И именно эта тройственность — зависимость, недоверие и необходимость — и задаёт сегодня тон разговорам об Америке вне самой Америки.
