Когда смотреть на Соединённые Штаты из Эр‑Рияда, Берлина или Сеула, в фокус попадают не одни и те же вещи, но набор тем удивительно перекликается. В середине зимы 2026 года США одновременно воспринимаются как незаменимый военный гарант, раздражающий гегемон, непредсказуемый президентский двор и страна, чьи внутренние конфликты всё чаще становятся внешним фактором. В саудовской, немецкой и южнокорейской дискуссиях о Вашингтоне сейчас особенно заметны три крупные линии: безопасность и военная зависимость, сдвиг глобального баланса в сторону Азии и Китая, а также растущая тревога по поводу внутренней нестабильности и радикализации в самих США. Поверх этого накладываются острая повестка вокруг Ирана и Ближнего Востока и ожидание, чего именно Америка хочет от своих союзников – и что союзники больше не готовы безоговорочно принимать.
Первая линия – жёстко‑прагматичный разговор о безопасности, где США остаются центром, но уже не единственным столпом. Самый резкий, хотя и двойственный, тон слышен из Саудовской Аравии. Там Вашингтон одновременно критикуют, боятся его слабости и продолжают рассматривать как ключевого военного партнёра. Недавняя утечка о закрытой беседе саудовского министра обороны принца Халида бин Салмана в Вашингтоне показала, насколько сильно королевство нервничает по поводу Ирана: по данным Axios, он предупреждал, что если президент Дональд Трамп не реализует свои угрозы в отношении Тегерана, это «подбодрит режим» и укрепит уверенность иранского руководства в безнаказанности.(axios.com) Этот частный, гораздо более «ястребиный» тон контрастирует с официальными саудовскими призывами к сдержанности в регионе, которые подхватывали и арабские СМИ, опасающиеся прямого американо‑иранского столкновения и ударов по нефтяной инфраструктуре.(apnews.com)
При этом саудовская политическая элита публично подчеркивает «общую с США визию стабильного Ближнего Востока» – формулировка, недавно вновь прозвучавшая в сообщении кабинета министров по итогам визита наследного принца Мухаммеда бин Салмана в США. В заявлении подчёркивалось укрепление стратегического партнёрства и координации по региональным вопросам.(saudigazette.com.sa) Эту линию официального единства подпитывают и крупные оборонные контракты: администрация Трампа одобрила потенциальные продажи Эр‑Рияду партии ракет‑перехватчиков Patriot PAC‑3 на сумму около 9 млрд долларов – шаг, который в саудовской прессе трактуют как подтверждение, что США по‑прежнему готовы быть зонтиком против Ирана и йеменских хуситов.(wsj.com)
Германская дискуссия о безопасности строится на другом эмоциональном фоне, но вокруг той же оси зависимости. Влиятельные немецкие медиа в последние недели разбирают, до какой степени бундесвер «завяз» на американских технологиях: истребители F‑35 с критически важным программным обеспечением, противолодочные самолёты P‑8A Poseidon, противоракеты Patriot, морские системы вооружения, а в перспективе – и целый пакет американских дальнобойных средств, включая гиперзвуковой комплекс Dark Eagle, которые стороны договорились разместить в Германии с 2026 года. Всё это создаёт ситуацию, при которой без регулярных обновлений и решений из Вашингтона значительная часть немецкой обороны попросту не будет работать.(zeit.de)
Отсюда и нервное звучание дискуссий вокруг новой американской стратегии национальной безопасности, где Вашингтон фактически требует от европейцев взять на себя «основную ответственность» за свою защиту, одновременно упрекая их в упадке демократии и неэффективной миграционной политике. Немецкий министр иностранных дел Йоханн Вадефуль был вынужден публично уверять, что США «чётко стоят за НАТО» и что ядерный зонтик продолжает «ежедневно обеспечивать нашу политическую дееспособность», хотя некоторые формулировки американского документа в Берлине называют «неприемлемыми».(zeit.de) На этом фоне канцлер Фридрих Мерц в программной речи об иностранной политике потребовал, чтобы Европа «заговорила языком Machtpolitik» – политики силы – и показал эпизод с попыткой Трампа добиться фактической аннексии Гренландии как момент «обретения самоуважения» Европой, сумевшей дать жёсткий ответ и отбить и территориальные притязания, и угрозы пошлинами.(welt.de)
Южнокорейская дебата о безопасности менее громкая, но здесь американский фактор буквально экзистенциален. Смена администраций в Вашингтоне и разговоры о возможном сокращении обязательств США в Азии уже несколько лет подпитывают в Сеуле одновременно и страх, и идею «суверенной опоры» – от собственных ракетных программ до периодически всплывающих дискуссий о возможности южнокорейского ядерного оружия. Для корейских комментаторов эпизоды вроде американо‑германского конфликта вокруг Гренландии или угроз Трампа «наказать» Европу тарифами служат напоминанием: союзник, который сегодня обеспечивает безопасность, завтра может начать торговаться по геополитическим вопросам в привычной для бизнесмена логике сделки.
Вторая сквозная тема – изменение глобального центра тяжести и то, как это меняет отношение к США. В Саудовской Аравии ещё до нынешней волны напряжённости с Ираном публиковались опросы, показывавшие, что для общественного мнения Китай стал более желанным партнёром, чем Америка: большинство респондентов называли хорошие отношения с Пекином «важными» для королевства, в то время как США по степени приоритетности заметно отставали, причём примерно две трети опрошенных соглашались с тезисом, что «сейчас на США полагаться нельзя, и нужно больше смотреть на такие страны, как Китай и Россия, как на партнёров».(washingtoninstitute.org) При этом официальные саудовские авторы, такие как бывший дипломат Фахд Назир, в англо‑ и арабоязычных колонках настойчиво убеждали западную аудиторию, что между Саудовской Аравией и США теперь существуют не только общие интересы, но и «общие ценности» – от религиозной терпимости до реформ в сфере прав женщин, реализуемых в русле «Видения‑2030», и что именно это делает двусторонний союз устойчивым.(washingtoninstitute.org)
Немецкая пресса, в свою очередь, всё чаще обсуждает, как меняется роль Америки на геоэкономическом поле. На фоне вялого европейского роста и предсказываемого замедления американской экономики до примерно 1,5 % в 2026 году, отдельные немецкие исследовательские центры прогнозируют, что в ближайший год‑два темпы роста ФРГ могут даже ненадолго обогнать США – не за счёт немецкого рывка, а благодаря общей нормализации после рецессии и охлаждения американского цикла.(handelsblatt.com) Это подхватывается как аргумент в пользу того, что Европе пора избавляться от комплекса младшего партнёра и выстраивать более автономную экономическую и технологическую позицию, в том числе в отношениях с Китаем. Показателен тон германских комментариев к визиту британского премьера Кейра Стармера в Пекин: это «оттепель» в китайско‑британских отношениях описывается как часть более широкой тенденции, в рамках которой европейские столицы ищут баланс между Китаем и всё более конфликтной линией Вашингтона, желая снизить стратегическую и экономическую зависимость от США.(welt.de)
Для южнокорейской аудитории тема смещения центра тяжести ещё острее. Здесь соседство с Китаем и КНДР делает любое американско‑китайское обострение конкретным риском, а не теоретическим спором. На корейских страницах внешнеполитических институтов США всё чаще описываются как сила, толкающая регион к «новой холодной войне» вокруг технологий, полупроводников и военных блоков, тогда как значительная часть бизнеса и экспертного сообщества предпочла бы более гибкий баланс между американским рынком и китайским производственным пространством. Поэтому внимательный читатель корейской прессы увидит одновременно статьи, требующие от Вашингтона жёсткости по отношению к Пхеньяну, и тексты, предупреждающие, что безответственная эскалация между США и Китаем может ударить по корейской экономике сильнее, чем по американской или китайской.
Третья линия, объединяющая три страны, – растущая озабоченность внутренним состоянием самой Америки. Саудийская пресса традиционно аккуратно пишет о внутренних делах США, но в последние годы больше внимания уделяется вопросам, которые напрямую связаны с региональной и исламской повесткой: рост исламофобии, споры о миграционной политике, массовые протесты. Недавние репортажи в панарабских медиа о деле Рене Ники Гуд, 37‑летней американки, погибшей в ходе операции миграционной службы ICE в Миннесоте в январе 2026 года, преподносятся как пример того, как агрессивное применение силовых полномочий внутри США способно разрушать общественное доверие и провоцировать массовые протесты, включая столкновение федеральной власти с местными «городами‑убежищами», отказывающимися сотрудничать с иммиграционными агентами.(aawsat.com) Для многих ближневосточных комментаторов это парадокс: страна, которая десятилетиями поучала регион по поводу прав человека, сама борется с протестами из‑за убийства гражданки своими силовиками.
В Германии внимание к американской внутренней политике традиционно очень высоко, но теперь оно окрашено в более тревожные тона. О первой и второй администрациях Трампа пишут как о факторах, подрывающих предсказуемость союзника – то, что раньше считалось фундаментальным преимуществом США. Новая стратегия национальной безопасности США, обвиняющая Европу в деградации демократических стандартов, в Берлине была воспринята не только как попытка давления, но и как симптом того, что американская политическая элита всё больше смотрит на мир через призму внутренней культурной войны – экспортируя её и на союзников.(zeit.de) В немецких комментариях регулярно всплывает и тема нарастающей поляризации в США, риска политического насилия и того, насколько надёжно в таких условиях американское руководство способно принимать долгосрочные стратегические решения. При этом внутри этих же текстов звучит и другая нота: несмотря на всё это, именно американский ядерный щит и военные базы в Европе до сих пор сдерживают Москву.
Южнокорейские наблюдатели к американской внутренней драме относятся менее эмоционально, но куда более утилитарно. Для них вопрос звучит так: насколько устойчива американская демократия и как это отразится на договорных обязательствах перед союзниками? В корейских аналитических обзорах вспоминают эпизоды вроде захвата Капитолия в 2021 году или периодические тупики вокруг бюджета и госдолга не как моральный урок, а как напоминание о том, что даже сверхдержаву могут парализовать её собственные внутренние конфликты – и тогда азиатские союзники должны быть готовы к временам, когда помощь или внимание Вашингтона окажутся недоступны.
Отдельным, но сквозным сюжетом остаётся Иран и возможная американская интервенция. Турецкая, российская и арабская пресса, на которую ссылаются немецкие обзоры международной печати, в последние дни активно обсуждала сценарий военного удара США по Ирану. Турецкая Cumhuriyet прямо утверждает, что при нынешнем характере иранского режима единственной реальной опцией смены системы остаётся внешняя интервенция, сравнивая это с разгромом нацистской Германии силами СССР, США и Британии и с вмешательством в Боснии и Сербии в 1990‑е годы. Российская «Независимая газета», опираясь на утечки из закрытых диалогов, указывает, что представители Саудовской Аравии в частных беседах с американцами выражают опасения: если Трамп так и не реализует свои угрозы, это лишь укрепит иранское руководство.(deutschlandfunk.de) Для саудийской аудитории это подтверждение амбивалентности: публично королевство против эскалации, но в тени именно жёсткая американская линия на Иран воспринимается как жизненно важная страховка.
В Германии же возможная операция США против Ирана просматривается сквозь призму уже знакомых дилемм: с одной стороны, Берлин не заинтересован ни в ядерном Иране, ни в взрывной дестабилизации региона; с другой – память о войне в Ираке и ливийской кампании делает любую американскую «смену режима» крайне непопулярной идеей. Немецкие комментаторы в этот раз гораздо больше пишут о рисках для европейской энергетической безопасности, о возможном росте миграции и о том, как США в любой момент могут вынудить своих союзников «поддержать операцию», используя зависимость по линии безопасности.
Наконец, есть и более мягкая, но тоже объединяющая три страны линия – культурно‑символическая. В немецкой и корейской прессе заметно внимание к грядущему 250‑летию независимости США летом 2026 года и чемпионату мира по футболу, который примут США, Канада и Мексика. Осмысление американской истории как истории сначала антиколониальной, а затем – имперской силы помогает многим европейским и азиатским авторам выстраивать параллели с нынешним положением дел: страна, которая когда‑то боролась против «отдалённой монархии», теперь сама воспринимается многими союзниками как отдалённый центр власти, вмешивающийся в их внутренние дела.(bpb.de) Для части саудийской и корейской аудитории, особенно молодежной, Америка по‑прежнему остаётся прежде всего источником поп‑культуры, технологий и образования; но даже эти голоса всё чаще сочетают восхищение с критикой – от расовой политики до отношения к мусульманским сообществам.
В итоге сквозной мотив во всех трёх странах один и тот же: мир устал от монополии США, но по‑прежнему не готов обходиться без американской военной и экономической мощи. В Эр‑Рияде рассчитывают на американские ракеты и дипломатическое прикрытие, одновременно выстраивая мосты к Пекину и Москве и усиливая антиизраильскую риторику в медиапространстве, что затрудняет реализацию американских проектов по нормализации с Израилем.(wsj.com) В Берлине полемизируют с Вашингтоном по поводу демократии, миграции и Гренландии, но продолжают закупать американские самолёты и ракеты и наращивать участие в натовских операциях, включая новую миссию в Арктике, разработанную во многом для того, чтобы «успокоить» Трампа.(welt.de) В Сеуле тревожно всматриваются и в Пекин, и в Вашингтон, пытаясь не оказаться раздавленными между «новой холодной войной» и непредсказуемостью американской внутренней политики.
Общий сдвиг состоит не в том, что мир отворачивается от США, а в том, что всё больше столиц мыслят в категориях «многовекторности» – даже такие традиционные опоры Вашингтона, как Саудовская Аравия и Германия. Америка остаётся главным игроком, но больше не единственным арбитром. И именно в том, как США отнесутся к этим новым ожиданиям более равноправного, менее иерархичного мира, сегодня внимательнее всего вслушиваются в Эр‑Рияде, Берлине и Сеуле.
