На рубеже марта 2026 года образ США в мире снова формируется не из абстрактных рассуждений о «гегемонии», а вокруг очень конкретных событий. Взрыв американско‑израильской войны против Ирана, удары по посольствам США и ответные бомбардировки, спор о цене этой кампании для Вашингтона, предстоящие президентские выборы в США и судьба помощи Украине — всё это проецируется в медиапространстве от Претории до Сеула и Киева. Южноафриканские аналитики обсуждают стратегию США на Ближнем Востоке и её цену для американской экономики, корейские эксперты пропускают через привычную призму треугольник «США — Китай — технологии», а украинские колумнисты и политики смотрят на Америку прежде всего как на гаранта или, напротив, как на потенциально ненадёжного донора безопасности.
Крупнейший англоязычный портал Южной Африки News24 в последние дни фактически превратился в ленту о войне США и Израиля против Ирана. В аналитическом материале об американских бомбардировках Тегерана автор подчёркивает: «Соединённые Штаты вновь путают своё непревзойдённое умение разрушать с воздуха с возможностью диктовать политический исход» — и констатирует, что у Вашингтона нет ясного «политического эндшпиля» в Иране, есть только теория разрушения. Этот тезис подан как уже знакомый для стран Глобального Юга паттерн поведения США, от Афганистана до Ливии, и звучит на южноафриканской аудитории почти как предостережение против веры в американские «хирургические операции» как путь к стабильности. В другой статье того же издания подсчитано, что война с Ираном стоит США около 900 миллионов долларов в день, а общий счёт за первые 100 часов превысил 3,7 миллиарда. Как отмечается в анализе для News24, это бьёт не только по американскому бюджету, но и по основе лозунга «America First»: консервативная база Дональда Трампа оказывается расколотой между желанием продемонстрировать силу и страхом утонуть в новых бесконечных войнах.
Южноафриканские обозреватели здесь демонстрируют то, что редко видно в американской дискуссии: они смотрят на США как на державу, чьи действия на Ближнем Востоке автоматически переотражаются в Африке через цены на нефть, риски для торговых маршрутов и ресурсы, которые могли бы пойти на поддержку развития. Как отмечает автор аналитики для News24 в своей разборке американских ударов по Ирану, «у США снова нет стратегии выхода, только стратегия бомбардировок», и это, по сути, диагноз всей архитектуры американской внешней политики, которая, по мнению африканских критиков, по-прежнему ориентирована на силовой ответ, а не на долгосрочное политическое урегулирование. В другом материале того же портала подчеркивается, что война обнажила и дисбаланс союзнических отношений: премьер‑министр Канады Марк Карни в беседе с News24 прямо сказал, что США не консультировались с ключевыми партнёрами перед ударами по Ирану, назвав происходящее «провалом международного порядка». Тем самым южноафриканские издания встраивают конфликт в более широкую дискуссию: не только о том, «правы» ли США в конкретном эпизоде, а о том, насколько американский стиль односторонних действий подрывает доверие к глобальным правилам, на которых держится и их собственная внешняя торговля.
С другой стороны, та же южноафриканская пресса тщательно следит за внутренней американской политикой как за фактором глобальной предсказуемости. Новость о смене министра внутренней безопасности США — о том, что Трамп выдвинул сенатора Маркуэйна Маллина на замену Кристи Ноэм, — подана не как кадровая сенсация, а как индикатор эволюции миграционной и антитеррористической повестки Вашингтона. В материале News24 подчёркивается, что прежняя глава DHS подвергалась критике за поспешные заявления о «домашнем терроризме», и что, несмотря на смену лиц, реальная иммиграционная политика по‑прежнему сосредоточена в руках аппаратчика Стивена Миллера. Такой ракурс характерен именно для стран, где чувствительны решения США по визам, санкциям и контролю над капиталами: Южная Африка читает американскую внутриполитику сквозь призму того, как она может отразиться на движении людей и денег между континентами.
В Южной Корее повестка вокруг США гораздо менее эмоциональна и сосредоточена на экономике и технологиях. Здесь Соединённые Штаты — это в первую очередь рынок, технологический конкурент и регулятор, задающий рамки для корейского экспорта от чипов до электромобилей. В аналитических отчётах, публикуемых на базе корейского делового медиахолдинга Hankyung, тема «США» почти всегда выглядит как столбец в таблице: рост американского рынка, квартальная динамика продаж в США, прогнозы CAGR по сравнению с Китаем и Индией. Один из недавних брифингов по глобальной автоиндустрии подчёркивает, что сейчас США и Индия демонстрируют ожидаемый темп роста примерно 15% до 2030 года, тогда как Китай оценивается лишь в 6%. Такой сдвиг, по мнению аналитиков, заставляет корейские компании переориентировать экспорт и инвестиции: США рассматриваются как ключевой премиальный рынок для корейских электромобилей и батарей, в то время как в Китае корейцы уходят от гонки объёмов к нишевой стратегии. При этом указывается и на проблему: «американский» рынок электромобилей, по данным аналитического отчёта, в последнее время демонстрирует слабость, особенно для корейских производителей, а конкуренция обостряется не только со стороны местных брендов, но и со стороны китайских компаний, заходящих на другие регионы и отбирающих долю у корейской «большой тройки» на европейском рынке.
Параллельно корейские академические и экспертные круги обсуждают стратегическое соперничество США и Китая как определяющую рамку для собственной технологической политики. В аналитическом документе, подготовленном при участии Sungkyunkwan University, подчёркивается, что в стратегических отраслях — ИИ, полупроводники, квантовые технологии — «соревнование усиливается, и особенно США и Китай ведут тотальную войну за технологическое первенство и таланты». Авторы документа констатируют, что суммарный индекс ключевых технологий Кореи пока отстаёт, и призывают к выстраиванию собственного баланса между альянсом с США и необходимостью работать на китайском рынке. Подтекст понятен: корейские компании зависят от американского доступа к технологиям и рынку, но и не могут игнорировать Китай; любой новый виток американских экспортных ограничений по чипам, квантовым системам или ИИ, о которых в отчёте говорится как о вероятном, ставит Сеул в ещё более сложное положение.
Интересно, что в корейских деловых медиа США редко выступают как «военная держава» или источник ценностных конфликтов — куда чаще, как ещё один, хоть и чрезвычайно важный, параметр в уравнении о марже, тарифах и цепочках поставок. В одном из обзоров корейского рынка отмечается, как «американское потепление» — льготные режимы и спрос из США — поддерживают корейские отрасли вроде судостроения и электроэнергетики, и это выстраивается в ряд с китайскими стимулами и европейским «зелёным курсом». Так формируется специфически азиатский взгляд: Америка — это не «мировой полицейский», а часть экосистемы глобального капитализма, где любой политический шаг в Вашингтоне транслируется в проценты рентабельности корейских корпораций.
Совершенно иначе США выглядят из Киева. Для украинского медиаполя Америка — это, прежде всего, страна, от решений которой зависит продолжительность и исход войны. В свежем материале, который цитирует Lenta.ru, украинские политики спорят с популярным тезисом, что исход американских выборов автоматически определит объём помощи Украине. Один из депутатов Верховной Рады Дмитрий Разумков, бывший спикер парламента, ранее высказывал опасение, что на фоне падения рейтингов республиканцев Трамп может потерять интерес к украинскому конфликту, что обернётся тяжелейшими последствиями для Киева. Однако другие украинские собеседники настаивают, что помощь стала частью более глубоких институциональных обязательств США, и не сводится к воле одного президента. Их позиция отражает внутренний страх перед «синдромом Афганистана», но и осознание того, что украинское выживание нельзя строить на ожидании бесконечно щедрых пакетов из Вашингтона.
Параллельно украинская и дружественная ей восточноевропейская аналитика пытается встроить войну США против Ирана в собственную картину безопасности. В материале, пересказанном белорусским оппозиционным порталом «Хартия’97», эксперты американского Института изучения войны (ISW) подчёркивают, что Украина обладает уникальным опытом борьбы с иранскими дронами «Шахед» и другими вооружениями иранского происхождения, и этот опыт уже востребован США в ближневосточной кампании. В публикации отмечается, что Вашингтон запросил у Киева помощь в защите баз и личного состава на Ближнем Востоке, а президент Украины дал соответствующее поручение военным. Аналитики ISW делают важный вывод: постоянные инвестиции в украинский ВПК и его институциональные знания важны не только для самой Украины, но и для США и их союзников, то есть превращают страну в экспортёра безопасности, а не только её потребителя. Для украинской аудитории это сигнал: чтобы остаться в повестке США, нужно быть полезным не только как жертва агрессии, но и как партнёр, укрепляющий американскую оборону и влияющий на расклад сил против Ирана и других противников США.
При этом в украинском и околоукраинском дискурсе звучат и более трезвые, иногда болезненные оценки американской политики. В комментариях, цитируемых рядом российских и европейских изданий, украинские военные эксперты и чиновники признают, что Ближний Восток объективно отвлекает внимание и ресурсы Вашингтона от войны в Европе. Новый виток конфликта с Ираном вызывает опасения, что поставки боеприпасов и систем ПВО Украине будут замедлены. В ответ украинские политики пытаются публично демонстрировать понимание американских ограничений и делать ставку на долгосрочные договорённости и копродукцию вооружений, в том числе совместное производство ракет и дронов с американскими компаниями. В этом угадывается новая модель отношений: не «помощь до победы», а переоформление связки «Украина — США» в промышленно‑военный альянс.
Если сопоставить эти три региональные оптики, вырисовываются несколько общих тем. Во‑первых, война США и Израиля против Ирана воспринимается повсюду как тест на способность Вашингтона мыслить стратегически, а не только тактически. Южноафриканские аналитики критикуют отсутствие «политического эндшпиля» и предупреждают, что миллиарды, уходящие на бомбардировки, подрывают и без того хрупкий американский бюджет, что отзывается на курсах валют и инвестициях в развивающиеся рынки. Украинские эксперты, наоборот, пытаются встроиться в эту войну как часть решения: если Украина помогает США сбивать иранские дроны, то у Вашингтона будет меньше соблазна «устать» от украинского направления. В корейском же дискурсе Иран почти не фигурирует: гораздо важнее, как новая конфронтация повлияет на цены на нефть, на американский спрос и на продолжение технологического давления на Китай, от которого зависят корейские экспортёры.
Во‑вторых, все три пространства смотрят на американские внутренние процессы — от борьбы в окружении Трампа до дебатов о миграции — как на источник внешних рисков. Для ЮАР это риск сокращения экономического присутствия США в Африке и усиления региональной нестабильности; для Кореи — непредсказуемость тарифной и технологической политики в отношении китайских и корейских товаров; для Украины — экзистенциальный вопрос, продолжатся ли поставки оружия и финансирования. При этом только украинская пресса наделяет американских лидеров почти персоналистской ролью: имена Трампа и Байдена в украинских текстах — это всегда вопрос «будут ли у нас боеприпасы через полгода». Южноафриканские и корейские аналитики обсуждают тех же фигур скорее как переменные в больших моделях — бюджетных, энергетических, технологических.
Наконец, очень показателен тон. Южная Африка говорит о США языком критической, но прагматической дистанции: «они — сверхдержава, чьи ошибки мы оплачиваем косвенно». Южная Корея говорит языком бухгалтерского баланса и инновационной гонки: «они — партнёр и конкурент, от которого нельзя оторваться без потерь». Украина же говорит языком зависимости и попытки её преодолеть: «они — опора, но нам надо стать незаменимыми, чтобы эта опора не исчезла». В сумме это создаёт многослойный портрет Америки, далёкий от представления о едином «анти‑американизме» или, наоборот, о монолитной вере в США. Мир в 2026 году смотрит на Вашингтон уже не как на центр, вокруг которого всё вращается, а как на мощный, но не единственный узел сетей — финансовых, военных, технологических — в которых каждый регион пытается найти выгодную для себя конфигурацию.
