В начале 2026 года внимание значительной части мира вновь приковано к США, но не к внутренним американским дебатам, а к тому, как новая администрация Дональда Трампа переформатирует глобальную архитектуру безопасности. В России, Южной Африке и Турции одновременно обсуждают сразу несколько узловых сюжетов: навязанный из Вашингтона мирный план по Украине, истечение договора СНВ‑III и будущее ядерного сдерживания, смещение американского фокуса с Европы на Азию и на собственные границы, а также давление США на государства Глобального Юга, прежде всего на Южную Африку, за её ориентацию на БРИКС и «многовекторность». Через призму этих тем выстраиваются локальные нарративы о том, что такое современная Америка: гарант безопасности или источник нестабильности, партнер или гегемон.
Первый крупный сюжет — американский мирный план по Украине, который в Москве, Анкаре и частично в Претории рассматривают как попытку Вашингтона закрыть затянувшуюся войну на условиях, выгодных в первую очередь самим США. Российские аналитические площадки подробно разбирают содержание американского меморандума: территориальные и финансовые уступки Киева, ограничения численности ВСУ, отказ Украины от членства в НАТО в обмен на некие «гарантии безопасности» и поэтапное снятие санкций с России по мере прогресса переговоров. Ряд российских СМИ подчёркивает, что администрация Трампа, по сути, ставит дедлайны для Киева и давит на европейцев с требованием согласиться с «реалистичным» урегулированием, открыто признающим невозможность возвращения Украины к границам 2014 года. Как отмечал министр обороны США Пит Хегсет на встрече формата «Рамштайн», «погоня за этой иллюзорной целью только продлит войну» — эта фраза охотно цитируется российской прессой как признание фактической сдачи части украинских притязаний со стороны Вашингтона.(rbc.ru)
Важный элемент восприятия в России — убеждение, что США прежде всего «разговаривают» с Европой и Киевом, объясняя им, что они «должны и чего не должны делать», и лишь затем предлагают что‑то Москве. В интервью «Газете.Ru» политолог‑американист Рафаэль Ордуханян скептически комментирует саму логику плана: критика «юридически мутной» формулы по территориям, недоверие к американским гарантиям и тезис о том, что Вашингтон меняет позицию, руководствуясь не принципами, а тактическими соображениями. Такой скепсис подаётся как отражение исторического опыта: от расширения НАТО вопреки российским предупреждениям до одностороннего выхода США из договоров по ПРО и РСМД.(gazeta.ru)
Турецкая дискуссия о том же плане строится в несколько иной логике. Для ведущих изданий и телеканалов — от Euronews на турецком до Anadolu Ajansı — ключевой вопрос в том, не закрепит ли американская «формула мира» фактическое разделение Украины и признание Крыма и Донбасса за Россией, а также не создаст ли она опасный прецедент для пересмотра границ силой. Турецкие СМИ подробно пересказывают утечки о 28‑пунктном плане Трампа, в котором, по данным Axios, якобы присутствуют положения о признании российской юрисдикции над Крымом и частью Донбасса и резком сокращении украинских вооружённых сил. Отмечается, что Киев, по информации источников, «возражает против многих пунктов» и воспринимает документ как навязанное извне, а не выработанное в равноправном диалоге решение.(aa.com.tr)
При этом в турецком комментарии звучит ещё одна линия — страх «заморозки» конфликта. В материалах Euronews подчёркивается, что один из вероятных вариантов плана — фактическая заморозка войны с оставлением спорных территорий в состоянии неопределённости, при этом Украине даются определённые гарантии от новой атаки Москвы. Турецкие аналитики напоминают аудитории, что «замороженные конфликты» в постсоветском пространстве неоднократно использовались Россией как рычаг влияния, и спрашивают, не окажется ли Украина в положении очередного «серого пояса» между НАТО и РФ, с постоянным риском эскалации. Для страны, которая сама балансирует между Россией и НАТО и имеет собственные незавершённые территориальные споры, этот аспект крайне чувствителен.(tr.euronews.com)
Российские и турецкие нарративы пересекаются в восприятии американского подхода как ярко транзакционного. Для Москвы акцент делается на санкциях и судьбе российских активов: в исходной версии плана значительная часть замороженных средств предлагалась к перераспределению через совместный американо‑российский фонд, позднее эта конструкция начала корректироваться, и Трамп сам признал, что вопрос остаётся открытым. Российские комментаторы видят в этом не столько попытку справедливого урегулирования, сколько попытку Вашингтона «монетизировать» войну, контролируя финансовые потоки на восстановление и одновременно используя санкции как рычаг.(rbc.ru)
В Турции же фокус смещён к тому, как американская линия по Украине вписывается в более широкий пакет требований к Анкаре: от санкционного режима против России до ограничения сотрудничества в сфере энергетики и ВПК. Турецкие обозреватели подчёркивают, что Вашингтон, с одной стороны, требует от союзников по НАТО большей ответственности за безопасность Украины, с другой — сам одновременно сокращает военное присутствие в Европе и смещает стратегический приоритет в сторону сдерживания Китая и охраны собственных границ, о чём откровенно говорил в Брюсселе глава Пентагона. Такой дисбаланс между ожиданиями и вкладом США вызывает в Турции устойчивое ощущение, что Анкара и европейские союзники должны «расплачиваться» за стратегические манёвры Вашингтона.(rbc.ru)
Второй крупный сюжет, где реакции России, Турции и Южной Африки неожиданно сходятся, — истечение 5 февраля 2026 года Договора СНВ‑III и обсуждение перспектив нового ядерного соглашения между Москвой и Вашингтоном. В российских медиа эта дата подаётся как рубеж: впервые за десятилетия мир остаётся без формальных ограничений на стратегические арсеналы двух крупнейших ядерных держав. «Коммерсантъ» пересказывает опасения конгрессмена‑демократа Джона Гараменди, цитируемого Politico, о том, что исчезновение предсказуемости в этой сфере может привести к новой гонке вооружений. Но российские эксперты, вроде Алексея Арбатова, скептичны: по их оценке, заключить полноценный новый договор сейчас политически и технически невозможно, максимум — совместное политическое заявление о готовности не выходить за рамки действовавших лимитов СНВ‑III до появления нового документа.(rbc.ru)
Одновременно государственные агентства подчёркивают, что инициатива продлить ключевые ограничения хотя бы на год исходила от Владимира Путина ещё осенью 2025 года, но «администрация США не дала официального ответа», а Трамп заявил о намерении заключить в будущем «лучшее соглашение» с участием Китая. На этом фоне заявление представительницы Белого дома Каролин Левитт в начале февраля 2026 года о готовности США обсуждать с Россией новый договор по ядерному оружию подаётся российской прессой как запоздалая реакция, за которой стоят не столько заботы о стратегической стабильности, сколько страх Вашингтона перед международным имиджем страны, «отпустившей» ядерный контроль.(rosmedia.info)
Любопытно, что в Турции тема СНВ‑III напрямую почти не обсуждается — турецкая публика больше занята последствиями возможной новой гонки вооружений для региональной безопасности и ядерного статуса таких игроков, как Израиль и Иран. Но опосредованно истечение договора сказывается в растущем количестве материалов о вероятности «третьей мировой» войны в ближайшие пять лет и риске применения ядерного оружия, которые активно цитируют западные опросы и аналитиков. Турецкая версия Sputnik, ссылаясь на исследование Public First в США, Канаде и Западной Европе, подчёркивает: почти половина американцев, англичан и французов верят в вероятность крупной войны в течение пяти лет, и минимум треть населения этих стран допускают использование ядерного оружия. Для турецкого дискурса это — ещё одно свидетельство того, что «ядерный нерв» мировой системы обнажается именно из‑за действий и риторики Вашингтона и его союзников.(anlatilaninotesi.com.tr)
Южноафриканские комментаторы рассматривают истечение СНВ‑III и возможный новый американо‑российский договор через призму глобального неравенства в безопасности. В аналитике по линии БРИКС и Глобального Юга подчёркивается, что две державы, обладая подавляющим большинством стратегических зарядов, продолжают воспринимать себя как эксклюзивный «клуб» и не готовы всерьёз обсуждать универсальные, недискриминационные механизмы ядерного разоружения. Для южноафриканского истеблишмента, опирающегося на опыт борьбы против апартеида и участие страны в Движении неприсоединения, это укладывается в более широкий нарратив: США и Россия готовы договариваться между собой о правилах игры, но не готовы менять саму архитектуру, где их арсеналы остаются «легитимными», а амбиции других стран подавляются.
Третий ключевой мотив – трансформация роли США в Европе и параллельное «завинчивание гаек» в отношениях с Глобальным Югом, особенно с Южной Африкой. В России заявление главы Пентагона о том, что «суровые стратегические реалии не позволяют Соединённым Штатам сосредоточиться в первую очередь на безопасности Европы» и что теперь приоритет Вашингтона — сдерживание Китая и защита собственных границ, преподносится как подтверждение российской давно артикулируемой тезисной базы: США больше не готовы нести львиную долю ответственности за европейскую безопасность и перекладывают бремя на союзников. Отсюда требование Трампа к странам НАТО поднять военные расходы до 5% ВВП, которое в российской прессе описывается как фактическое принуждение Европы к милитаризации ради интересов Вашингтона.(rbc.ru)
Турция чувствует это давление на себе практически: от неё ожидают одновременно лояльности по линии НАТО, участия в обеспечении безопасности в Чёрном море и принятия американского видения по Украине и Ближнему Востоку. Турецкие экономические и политические издания анализируют, как смещение американского приоритета на Индо‑Тихоокеанский регион и собственные границы усиливает для Анкары потребность в автономной оборонной и внешней политике, включая развитие собственного ВПК и нестандартных форматов сотрудничества с Россией, Катаром или Китаем. На этом фоне США всё чаще описываются не как «зонтик безопасности», а как фактор неопределённости: Вашингтон может резко изменить курс в зависимости от внутриполитической конъюнктуры, оставив союзников разбираться с последствиями.
В Южной Африке подобный поворот воспринимается ещё более болезненно. Нынешнее обострение с США связано не с Украиной, а с тем, как Вашингтон реагирует на внешнюю политику Претории в отношении БРИКС, Израиля и внутренних реформ. В аналитике Mail & Guardian и ряда других южноафриканских изданий подчёркивается: с возвращением Трампа в Белый дом в январе 2025 года отношения с США резко ухудшились — от заморозки помощи по программе PEPFAR до угроз санкций за земельную реформу и иск против Израиля в Международном суде ООН. Министр минеральных ресурсов Гведе Манташе даже предлагал пересмотреть экспорт полезных ископаемых в США в ответ на американские меры.(mg.co.za)
К началу 2026 года напряжение лишь усилилось. Сенатор‑республиканец Джеймс Риш в язвительном посте назвал внешнюю политику правящей партии АНК «враждебной интересам США» из‑за проведения совместных военно‑морских учений с Китаем, Россией и Ираном у побережья Кейптауна и заявил, что «любое обещание этого правительства Вашингтону бессмысленно, когда его действия сигнализируют об открытой враждебности к Соединённым Штатам», призвав к «более жёстким мерам» против Претории. Южноафриканское издание The Common Sense трактует эту реплику как предупреждение: статус торгового партнёра и режим преференций (прежде всего AGOA) могут стать объектом пересмотра, если ЮАР продолжит настаивать на «невовлечённости» при фактическом сближении с БРИКС+.(thecommonsense.co.za)
Параллельно южноафриканская пресса и академические круги осмысляют эпизод с саммитом Г‑20 в Йоганнесбурге в ноябре 2025 года, который США фактически бойкотировали, как момент истины в отношениях с Вашингтоном. Le Monde Africa и блог Africa at LSE описывают, как администрация Трампа пыталась сорвать южноафриканское председательство, обвинив страну в «геноциде белых фермеров» и сведя своё представительство к уровню временного поверенного, тогда как Претория пыталась продвинуть повестку Глобального Юга — борьбу с климатическим кризисом, гендерное равенство, реформу глобального управления долгом. В итоге США, по сути, отдали символическое пространство лидерства другим игрокам, а ЮАР сделала вывод, что в мире «поликризиса» и множества центров силы опираться только на Вашингтон уже невозможно.(lemonde.fr)
На этом фоне в Южной Африке растёт интерес к БРИКС как альтернативному или, по крайней мере, компенсирующему формату. В выступлениях представителей профсоюзов, таких как Занеле Сабела из крупнейшего союза COSATU, США описываются как часть «агрессивного глобального Севера», использующего тарифные войны и «зелёный протекционизм» для защиты собственных интересов за счёт стран Глобального Юга. При этом БРИКС преподносится не столько как антиамериканский блок, сколько как платформа для снижения уязвимости перед решениями ФРС и других западных центробанков, через развитие расчётов в нацвалютах и укрепление региональной кооперации. Однако даже умеренные комментаторы предупреждают, что чрезмерная конфронтация с США несёт реальные риски: от 30‑процентных тарифов до ограничения доступа к американскому рынку и инвестициям.(rt.com)
Для Турции БРИКС — пока скорее наблюдаемой, чем проживаемой реальностью, но и здесь американский фактор ощущается. Турецкие аналитики внимательно следят за угрозами Трампа в адрес членов БРИКС, обсуждающих дедолларизацию. В публикациях вроде материала Geopolitical Economy Report подчёркивается парадокс: чем жёстче американская риторика о «экономической войне» против стран, стремящихся уйти от доллара, тем больше эти страны склонны сплачиваться вокруг Китая, а не вокруг Вашингтона. Для Турции, которая балансирует между стремлением сохранить доступ к западным рынкам и желанием уменьшить зависимость от доллара, американская политика воспринимается как фактор, подталкивающий к многоформатности: от усиления трёхсторонних схем с Россией и Катаром до интереса к сотрудничеству с Новым банком развития БРИКС.(livemint.com)
Наконец, четвёртый тематический слой — экономическое измерение американской политики, которое в Турции и Южной Африке воспринимается не менее остро, чем военное. Турецкие деловые медиа — от Dünya до Investing.com на турецком — детально анализируют последствия американской фискальной и торговой политики для глобальных рынков. Deutsche Bank Research, к примеру, прогнозирует относительную стабилизацию экономики США в 2026 году после «бурного» 2025‑го, что воспринимается турецкими аналитиками как сигнал: несмотря на тарифные войны и политические риски, американский рынок по‑прежнему задаёт тон глобальным потокам капитала. При этом отдельные колумнисты акцентируют внимание на том, что обещанные Трампом налоговые послабления и низкие тарифы внутри США контрастируют с его агрессивными внешнеторговыми мерами, которые болезненны для таких промежуточных экономик, как турецкая, зависящих от доступа и к американскому, и к европейскому рынкам.(tr.investing.com)
Южноафриканские наблюдатели в свою очередь фиксируют, как американские тарифы и санкционные угрозы вынуждают Преторию искать новые рынки и усиливать торговлю внутри Африки, через такие механизмы, как Африканская континентальная зона свободной торговли (AfCFTA). В материалах Henley & Partners и RT Africa подчёркивается двойственность момента: с одной стороны, ЮАР стала мишенью американского давления — от заморозки участия в ряде форматов до повышения пошлин, с другой — это создало стимул к переориентации экономики, снижению зависимости от доллара и США и наращиванию связей с другими странами континента и БРИКС+. Как отмечает один из российских экспертов по Африке, «южноафриканская экономика, вероятно, выйдет из кризиса с меньшей зависимостью от американского рынка». Для части южноафриканского общества это звучит как желанный шаг к суверенитету, для части — как риск потерять важный источник инвестиций и высокотехнологичного импорта.(rt.com)
Объединяя эти линии, можно увидеть общую картину того, как США сегодня воспринимаются из Москвы, Анкары и Претории. Для России Вашингтон остаётся главным стратегическим оппонентом, но одновременно незаменимым партнёром по вопросам ядерной стабильности и ключевым архитектором украинского урегулирования. Любые американские инициативы здесь автоматически рассматриваются через призму исторических обид и подозрений, но при этом тщательно анализируются: от состава санкций до структуры мирного плана. Для Турции США — мощный, но всё менее предсказуемый союзник: страна, чьи решения по Украине, НАТО и Ближнему Востоку напрямую влияют на жизненные интересы Анкары, но чей стратегический приоритет смещается в Азии, оставляя Турцию в сложном положении регионального «стержня» без гарантированного тыла. Для Южной Африки Америка — одновременно крупнейший торговый партнёр и источник политического давления, страна, чья поддержка в сфере здравоохранения и инвестиций важна, но чья готовность наказывать за «неправильную» внешнюю политику и внутренние реформы воспринимается как продолжение неоколониальных практик.
Во всех трёх контекстах бросается в глаза растущее стремление к автономии. Россия говорит о необходимости многополярного мира и демонстрирует готовность жить без формальных договоров с США, опираясь на односторонние заявления. Турция наращивает собственный ВПК и пытается вести «стратегическую автономию», лавируя между блоками. Южная Африка говорит о «невовлечённости», но фактически делает ставку на группу БРИКС+ и африканскую интеграцию. Парадоксально, но именно американская политика — будь то ультимативные планы по Украине, отказ от продления СНВ‑III без новых условий или тарифное давление на партнёров — во многом ускоряет процессы, которые в Вашингтоне часто воспринимают как вызов их лидерству: регионализацию, дедолларизацию, усиление альтернативных форматов.
И в Москве, и в Анкаре, и в Претории сегодня спорят не о том, нужна ли им Америка — в этом сомнений почти нет, — а о том, как с ней жить: как превратить асимметричную зависимость в более равноправное взаимодействие, как заставить Вашингтон учитывать интересы других центров силы. В отличие от привычного американскому читателю взгляда, в котором США — центр мировой сцены, в этих трёх странах всё чаще рисуют другую картину: мир, где Вашингтон — лишь один из сильных, но не единственный, и где его решения сталкиваются не только с критикой, но и с реальными альтернативами.
