В начале февраля 2026 года США одновременно оказываются в центре сразу нескольких драм: военное вмешательство в Венесуэле, попытка перезапуска ближневосточного урегулирования через газский мирный план, обострение вокруг Ирана и продолжение переупаковки сирийского досье. Эти сюжеты придают Вашингтону в глазах внешнего мира почти карикатурный образ сверхдержавы, которая то претендует на роль миротворца, то снова возвращается к силовым интервенциям. В Турции, Германии и Саудовской Аравии эти события обсуждают активно, но совершенно по‑разному: через призму собственной безопасности, исторических травм и политических расчётов.
Одной из главных тем последних недель остаётся американская интервенция в Венесуэле и свержение Николаса Мадуро. В Германии это вызвало резкое политическое расслоение. Немецкие СМИ подробно передают, как внешнеполитические спикеры ведущих партий интерпретируют действия Вашингтона: консерваторы из блока ХДС/ХСС видят в «конце правления Мадуро» «обнадёживающий сигнал для Венесуэлы», тогда как социал-демократы называют операцию «серьёзным нарушением международного права». Левые говорят о «государственном терроризме» со стороны президента США, а зелёные требуют от правительства ФРГ прямо квалифицировать удар как незаконный. Эти оценки, опубликованные, в частности, на ресурсе Deutschlandfunk, демонстрируют не только отношение к США, но и внутренний спор о том, насколько Германия вообще готова мириться с логикой односторонних силовых акций даже тогда, когда диктаторский режим в Каракасе непопулярен. (en.wikipedia.org)
Интересно, что турецкая и саудовская реакция на венесуэльскую операцию куда более сдержанна в публичном пространстве. В Анкаре традиционно остро реагируют на западные интервенции в мусульманском мире, но Латинская Америка воспринимается как дальний театр. Турецкие комментаторы, обсуждая Венесуэлу, скорее используют пример Вашингтона как иллюстрацию двойных стандартов: когда речь идёт о курдском вопросе и Северной Сирии, в Анкаре постоянно подчёркивают, что Запад критикует турецкие операции, но без сожалений меняет режимы далеко от Европы, если это вписывается в повестку борьбы за демократию или ресурсы. Эта линия отчётливо звучит в турецких политических ток-шоу и колонках, где американская интервенция в Венесуэле упоминается в одном ряду с Ираком и Ливией — как часть общего паттерна вмешательства.
В Саудовской Аравии многие обозреватели рассматривают венесуэльский эпизод через призму энергетики. Для Эр‑Рияда важнее всего влияние таких шагов на мировые рынки нефти и на роль ОПЕК+. Однако здесь не спешат публично осуждать Вашингтон: стратегическое партнёрство с США после возобновления прямого диалога по России, Украине и Ирану и так находится в тонком балансе. На саудовских аналитических площадках и в англоязычных комментариях авторы часто пишут, что Вашингтон по‑прежнему демонстрирует готовность к силовому вмешательству за пределами своего «традиционного» театра, и это нужно учитывать при планировании собственной внешней политики, но критика звучит скорее приглушённо, в академическом формате, а не как фронтальное политическое обвинение.
Почти зеркальную историю можно наблюдать вокруг газского мирного плана, который принял форму соглашения о прекращении огня, обмене заложников и запуске процесса восстановления Газы при активной роли США, Катара, Египта и Турции. В международной реакции на этот план бросается в глаза парадокс: многие мировые лидеры не просто приветствовали прекращение огня, но и стали выдвигать президента США Дональда Трампа на Нобелевскую премию мира. Аргентинский президент Хавьер Милей в открытых заявлениях прямо сказал, что Трамп заслуживает этой награды, а коллегиальное руководство Боснии и Герцеговины официально приняло решение выдвинуть его за «вклад в установление прочного мира в Газе». (en.wikipedia.org)
Для ближневосточной аудитории, прежде всего саудовской, газский план — не просто дипломатический жест. Он вписывается в более широкую линию новой администрации США: попытка одновременно снизить уровень насилия в регионе и укрепить свои позиции как незаменимого посредника между Израилем, арабскими странами и неконтролируемыми вооружёнными группировками. Саудовские комментаторы в ведущих изданиях подчёркивают, что Вашингтон вернулся к роли архитектора региональных сделок, от которых зависят и безопасность судоходства, и приток инвестиций, и перспективы нормализации с Израилем. В то же время в саудовском экспертном дискурсе заметно недоверие: напоминают и о провалившихся в прошлом инициативах, и о том, что каждая американская «мирная» конструкция исторически сопровождалась вооружённым давлением на одну из сторон. Важная для саудовской аудитории деталь — участие Турции и Катара в переговорах: это снижает страх перед односторонней американско‑израильской архитектурой безопасности и делает сделку политически более приемлемой.
В Турции газский план тоже встретили с осторожным одобрением, но с явным акцентом на роли Анкары. Турецкая пресса подчёркивает, что без участия Турции, ранее возглавившей острую риторику против израильских операций в Газе, а также без её связи и с катарскими, и с египетскими посредниками, Вашингтон вряд ли смог бы оформить сделку в нынешнем виде. Турецкие колумнисты, ориентированные на правящую партию, интерпретируют это как подтверждение того, что США вынуждены признавать Анкару одним из ключевых региональных центров силы, а не просто «проблемным союзником по НАТО». Оппозиционные же обозреватели напоминают, что американская политика на палестинском направлении циклична: одна администрация подписывает соглашения, следующая их пересматривает или забывает, поэтому рассчитывать на долговечность нынешнего мира без глубоких структурных изменений в израильско‑палестинском конфликте опасно.
Немецкий взгляд на газский план куда более скептичен, хотя на официальном уровне Берлин приветствует прекращение огня и освобождение заложников. Для немецкого экспертного сообщества ключевой вопрос — институциональные гарантии: насколько решение, связанное с конкретной администрацией США, может превратиться в устойчивый формат безопасности. В аналитических материалах, выходящих в политических журналах и на сайтах исследовательских институтов, часто звучит мысль: при Трампе США действуют импровизационно, опираясь на личные сделки и ситуативные альянсы, что делает любой успех хрупким. Немецкая публика, пережившая многолетние дебаты о зависимости Европы от американского военного зонтика и о будущем трансатлантического союза, воспринимает американскую «миротворческую» активность прежде всего через призму вопроса: можно ли опираться на Вашингтон стратегически, если его долгосрочные обязательства зависят от результатов следующих выборов.
Очередной всплеск напряжения в отношениях США и Ирана, сопровождающийся угрозами ударов и усилением американского военного присутствия в регионе, вывел Саудовскую Аравию и Турцию в непривычную для них совместную роль — сторон, которые публично призывают и Вашингтон, и Тегеран к сдержанности. В сообщениях агентства Associated Press подчёркивается, что арабские союзники США, включая Саудовскую Аравию и Турцию, в частных и публичных контактах предупреждают: любая эскалация грозит дестабилизацией всего региона и ударами по их территории или по американским объектам на их земле. (apnews.com)
Для саудовских элит это не просто вопрос безопасности: опыт атак по нефтяной инфраструктуре и танкерам сделал возможную американо‑иранскую войну прямой угрозой экономической модели королевства. В саудовских колонках и экспертных заметках США критикуют за «игру с огнём», но при этом стараются не разрушать образ Вашингтона как необходимого противовеса Ирану. В публичных выступлениях саудовские официальные лица делают акцент на том, что в этом конфликте Эр‑Рияд — не младший партнёр, а самостоятельный посредник, способный говорить и с Тегераном, и с Вашингтоном.
Турецкий дискурс вокруг иранской темы более многослойный. С одной стороны, турецкие власти традиционно выступают против любых сценариев крупной американской военной операции рядом с турецкими границами, указывая на поток беженцев и усиление радикальных группировок, как это уже было в Ираке и Сирии. С другой — иранский фактор тесно связан с курдским вопросом и сирийским досье. На фоне продолжающегося кризиса на северо‑востоке Сирии, где после изменения американской политики и признания Сирии зоной влияния Турции Анкара получила больше свободы для действий против курдских сил, любое радикальное ослабление Ирана может переразделить карту влияния. В турецких аналитических текстах подчёркивается, что администрация Трампа, с одной стороны, подбадривает протестное движение в Иране и обещает вмешаться, если репрессии усилятся, с другой — демонстративно сворачивает часть прежних обязательств в Сирии, где Анкаре дан карт‑бланш улаживать ситуацию с курдской автономией. Восприятие США здесь амбивалентно: Вашингтон опасен, потому что непредсказуем, но и полезен, если его шаги ослабляют конкурентов Турции.
Германия наблюдает за американо‑иранским противостоянием сквозь призму европейской безопасности и собственной энергетической уязвимости. В комментариях немецких аналитиков часто слышен мотив усталости: после украинского кризиса и затянувшегося противостояния с Россией перспектива нового большого конфликта, в который неизбежно будет втянута НАТО, воспринимается как катастрофический сценарий. Трамповская риторика в адрес Ирана, включая угрозы смены режима и демонстративно жёсткие предупреждения, на немецкой аудитории производит эффект дежавю с 2003 годом, когда Берлин спорил с Вашингтоном по поводу вторжения в Ирак. Но если тогда федеральное правительство занимало открыто оппозиционную позицию, то сейчас Германия гораздо сильнее завязана на американские гарантии и не может себе позволить жёсткий разрыв. Поэтому критика чаще транслируется через парламентскую оппозицию и экспертную среду, а официальный Берлин ограничивается размытой формулой о недопустимости эскалации.
Отдельный, но тесно связанный с американской политикой сюжет — продолжающаяся переконфигурация сирийского вопроса. После того как администрация Трампа де‑факто признала Сирию зоной влияния Турции и отказалась от прежнего формата поддержки курдских сил, турецкая пресса активно обсуждает «новую эру» в отношениях с США. Согласно обзору событий в Сирии, Вашингтон не только снял часть санкций, но и дал понять, что выводит свою армию, открывая Анкаре пространство для операций против сирийских курдов. (en.wikipedia.org)
В Турции это подаётся как дипломатическая победа: мол, наконец‑то США начали учитывать турецкие «законные интересы безопасности» и перестали игнорировать претензии Анкары на контроль над северной границей. Однако курдские и оппозиционные турецкие комментаторы воспринимают это как циничную сделку: Вашингтон, который когда‑то опирался на курдские силы в борьбе с ИГ, теперь легко меняет курс, если того требует договорённость с Турцией и желание вытащить себя из сирийского болота. В немецком и европейском дискурсе тема сирийского передела обсуждается с другой стороны: как пример того, что США всё чаще принимают решения, не соотнося их с интересами Европы — будь то миграционные риски, новая волна радикализации или судьба оставшихся без поддержки союзников на земле. Для Саудовской Аравии сирийский узел с американским участием важен постольку, поскольку он влияет на баланс с Ираном и Турцией: в саудовских аналитических материалах Вашингтон предстает архитектором, который теперь больше прислушивается к Анкаре, чем к традиционным арабским партнёрам.
Наконец, на отношения США с Германией и Саудовской Аравией сегодня сильно влияет попытка Вашингтона перезапустить диалог с Россией через площадки вроде встречи в Эр‑Рияде в феврале 2025 года. Тогда госсекретарь США Марко Рубио и глава МИД РФ Сергей Лавров при посредничестве Саудовской Аравии обсуждали пути завершения войны в Украине, причём накануне в Париже европейские лидеры выражали обеспокоенность тем, что американская линия слишком быстро меняется. (en.wikipedia.org)
Для саудовских комментаторов та встреча стала подтверждением нового статуса королевства: Эр‑Рияд воспринимается как площадка, где решаются вопросы между США и Россией, а значит, и судьба европейской безопасности. В саудовской прессе это интерпретировалось как шаг к многополярности, где США — важный, но не единственный центр силы. В Германии та же серия событий вызвала тревогу: Вашингтон, готовый вести двусторонние переговоры с Москвой в формате, где европейцам отводится роль статистов, напоминает немецким аналитикам и исторические сюжеты про Ялту, и более свежие примеры «сделок через головы союзников». Поэтому любое американское заявление о скором мире в Украине и больших геополитических торгах вызывает в Берлине не столько надежду, сколько вопросы о цене этих компромиссов для европейской архитектуры безопасности.
В результате складывается сложная мозаика, в которой США одновременно критикуют и боятся, используют и подозревают. Для Турции Вашингтон — источник риска и возможностей: американская политика в Сирии, по Ирану и в отношении курдского вопроса может либо закрепить турецкое влияние, либо взорвать регион у неё под боком. Германия видит в США ключевого гаранта безопасности, но всё больше сомневается в предсказуемости этого гаранта, особенно когда силовые операции — вроде интервенции в Венесуэле — проводятся в обход норм, на которые опирается немецкий политический консенсус. Саудовская Аравия оценивает Вашингтон прагматично: как незаменимого партнёра по безопасности и энергетике, но также как игрока, чья склонность к эскалации с Ираном и односторонним интервенциям может поставить под удар саму модель саудовской стабильности.
То, что остаётся практически невидимым изнутри американской медийной сферы, — это ощущение внешнего мира, что США всё больше действуют в логике «сделок случая»: сегодня миротворец в Газе, завтра — инициатор смены режима в дальней Венесуэле, послезавтра — участник рискованного торга с Ираном. Турецкие, немецкие и саудовские голоса в совокупности рисуют образ государства, которое по‑прежнему обладает колоссальным влиянием, но всё чаще воспринимается не как опора предсказуемого порядка, а как главный фактор глобальной неопределённости, к которому каждый вынужден приспосабливаться на свой страх и риск.
