В начале 2026 года разговоры о США в Токио, Сеуле и Претории звучат удивительно схожими мотивами, хотя каждая страна вкладывает в них свои страхи и ожидания. На поверхностном уровне везде обсуждают одно и то же: второе президентство Дональда Трампа, резкий поворот Вашингтона к протекционизму и к односторонней дипломатии. Но стоит прислушаться к локальным голосам — и становится ясно, что речь не просто о «трамповской Америке», а о гораздо более глубоком вопросе: можно ли ещё воспринимать США как предсказуемый центр мировой системы, или это уже один из многих полюсов, который часто действует по логике короткого электорального цикла, а не долгосрочных союзов.
В японской дискуссии американская политика воспринимается прежде всего как фактор экономической и военной безопасности. Здесь Трамп‑2.0 рассматривают через призму тарифов, цепочек поставок и японо‑американского военного союза. Экономист Номура総研 (NRI) Киёути Нобуэй в большом интервью о мире после выборов в Палату представителей и американских выборов говорит о «переломном моменте», когда дополнительные американские пошлины и политическая нестабильность в Вашингтоне вынуждают японский бизнес радикально пересматривать структуру экспорта и производства, диверсифицировать рынки и не полагаться на прежнюю предсказуемость США. Он прямо предупреждает, что при протекционистском курсе Белого дома Япония больше не может считать американский рынок гарантированным якорем для роста, а должна готовиться к новым волнам тарифов и к давлению за двусторонние сделки на условиях Вашингтона, что кардинально меняет расчёты инвесторов и стратегию крупных корпораций. Об этом же, но с более прикладного, бизнес‑угла, пишут аналитики JETRO, опрашивающие американских экспертов: во втором сроке Трампа, подчёркивает бывший высокопоставленный американский дипломат Ларри Гринвуд в интервью для JETRO, Японии придётся учитывать риск новых пошлин и политизированного применения торговых инструментов, что уже заставляет японские компании пересматривать логистику и страховать риски через перенос производств и смену валютной структуры бизнеса.
Но японские комментаторы смотрят на США не только как на рынок и гаранта безопасности, но и как на политический феномен. Исследовательские центры, такие как 日本国際問題研究所 и 日本国際フォーラム, разбирают американские выборы как симптом изменения самой природы западной демократии. Профессор Токийского университета Умэкава Кэн, анализируя трансформацию кандидатов в американских выборах в докладе для 日本国際問題研究所, говорит о «демократизации» процедуры — взрыве числа участников и упрощении выдвижения — но одновременно о падении «качественного барьера» для претендентов. В японском дискурсе это часто связывают с вопросом: что значит союз с государством, где система всё чаще порождает лидеров, делающих ставку на поляризацию, а не на консенсус. Профессор Окаяма Ютака из Кэйо в своём выступлении для 日本国際フォーラム подчёркивает, что после выборов 2024 года американская двухпартийная система вошла в фазу жёсткой идеологической сегрегации, и Токио вынужден планировать отношения не только с нынешней администрацией, но и с потенциально радикально иной властью через четыре года. Это создаёт в японской элите ощущение, что США — уже не столько «лидер либерального порядка», сколько крупный, но внутренне нестабильный игрок, чья внутренняя динамика напрямую бьёт по региональной безопасности, включая Тайвань и Северную Корею.
В Южной Корее внимание к США более эмоционально окрашено: здесь американская политика воспринимается и как жизненно важный военный щит, и как источник хронической уязвимости. Корейские колумнисты и эксперты обсуждают не только возможные изменения в тарифах или условиях доступа корейских товаров на американский рынок, но и перспективы присутствия американских войск и «расширенного ядерного сдерживания». Для местной аудитории важен вопрос: не приведёт ли очередной всплеск американского изоляционизма к сделке с Северной Кореей «через головы союзников» — страх, который в Сеуле так и не забыли после первых встреч Трампа и Ким Чен Ына. В корейских газетных колонках и телевизионных дебатах регулярно звучит идея, что Вашингтон всё больше смотрит на Северо‑Восточную Азию сквозь призму конкуренции с Китаем, а не безопасности Южной Кореи как таковой. Поэтому часть экспертов призывает «хеджировать» — развивать собственные оборонные способности, вплоть до дискуссий о возможной самостоятельной ядерной опции, и одновременно углублять связи с Японией и ЕС, чтобы не зависеть целиком от колебаний американской политики.
Интересно, что и в Японии, и в Южной Корее американские выборы и внутренняя поляризация в США всё чаще обсуждаются в сравнительной перспективе: как зеркало собственных проблем. Японские авторы в изданиях вроде 朝日新聞 или на академических платформах Университета Токио подчёркивают, что рост популизма в США — это не «американская аномалия», а часть глобального тренда кризиса партийной системы. В одной из колонок профессор международной политики Фудзивара Киичи, чью статью о возможном «возвращении Трампа» Университет Токио пересказал на сайте своего исследовательского центра, предупреждал: если лидеров, готовых к военным решениям, выдвигает демократическая процедура, то это говорит о запросе общества, а не только о харизме отдельных политиков. Для японской аудитории это становится поводом задуматься о том, насколько их собственная политическая система устойчива к таким же сдвигам.
Южнокорейская дискуссия идёт в похожем ключе: колумнисты ведущих газет указывают, что американский раскол по вопросам иммиграции, расовой справедливости и неравенства напоминает корейские конфликты вокруг недвижимости, региональных и поколенческих различий. Поэтому Америку часто описывают не как «учителя демократии», а как предупреждение: если позволить социальным трещинам углубляться, политика быстро радикализуется и начинает проводить внешнюю политику рывками, от сделки к сделке, без устойчивой стратегии. В этом смысле и в Токио, и в Сеуле растёт число голосов, предлагающих относиться к США не как к моральному ориентиру, а как к важному, но вполне обычному государству, чьи интересы могут резко разойтись с интересами союзников.
Южная Африка смотрит на Америку с другого конца глобального спектра, и её обсуждения куда более конфликтны. Здесь США давно не воспринимаются как гарант порядка или ключевой экономический партнёр; скорее, как сила, которая колеблется между сотрудничеством и жёстким давлением, а порой — откровенным вмешательством в чувствительные внутренние темы. Второе президентство Трампа стало спусковым крючком для целой серии кризисов, и местные аналитики рассматривают их в связке: тарифная война, программа приёма белых южноафриканцев как беженцев, дипломатические скандалы из‑за обвинений в «геноциде белых» и угроза персональных санкций против элиты.
Южноафриканские комментаторы видят в американской политике к своей стране не только идеологию, но и экономический расчёт. В аналитике по торговле с США подчёркивается, что новые тарифы администрации Трампа — в том числе 25‑процентные пошлины на сталь и алюминий и последующее повышение до 30 процентов — практически свели на нет выгоды от участия ЮАР в инициативе AGOA. Как отмечалось в обзоре по тарифной политике второго срока Трампа, налоги на южноафриканский экспорт были введены в 2025 году и сопровождались переговорами, в ходе которых президент Сирил Рамафоса предложил долгосрочные закупки американского СПГ в обмен на квоты беспошлинного экспорта стали, алюминия и автомобилей; соглашение подверглось жёсткой критике внутри страны как ставящее под угрозу энергетическую безопасность и интересы местной промышленности, причём аналитики подчёркивали, что основную выгоду от таких уступок получат несколько иностранных транснациональных корпораций, а не южноафриканские производители. Об этом, в частности, подробно рассказывалось в англоязычной статье о тарифах на сайте Википедии, где приводились оценки, что до 90% выгоды от прежнего режима AGOA шло в карман ограниченного числа зарубежных компаний, а не широкой южноафриканской экономики.
Эта торговая линия напрямую связана с политической. В Вашингтоне часть аналитических центров трактует политику ЮАР как подрыв американских интересов. Так, в обзоре Фонда защиты демократии, опубликованном в мае 2025 года под заголовком «5 Ways South Africa Undermines U.S. Interests — and What Must Change», утверждалось, что укрепление связей Претории с Китаем, давление на Тайвань и участие в БРИКС создают «многоканочный курс столкновения» с США и что Вашингтон должен добиваться изменения внешнеполитической линии ЮАР, увязывая это с вопросами торговли и санкций. Авторы статьи предлагали использовать рычаги — от тарифов до целевых ограничений в отношении отдельных фигур южноафриканской элиты — чтобы «перенастроить» курс Претории и сократить влияние Пекина. Для южноафриканского экспертного сообщества подобные формулировки выглядят как попытка восстановить иерархию времён холодной войны, и многие аналитики отвечают жёсткой критикой.
Внутри самой Южной Африки реакция на эти шаги США неоднородна. В колонке для издания TimesLIVE политический обозреватель Майкл Уолш в январе 2025 года резко выступил против наивного представления, будто выборы в США «минимально» повлияют на отношения между странами. Наоборот, по его мнению, именно приход Трампа создаёт реальный риск персональных санкций против южноафриканских элит, что может стать «зимним периодом» в двусторонних отношениях. Он указывал, что администрация Трампа, как и администрация Байдена, заинтересована в том, чтобы не допустить полного краха правительства национального единства и Африканского национального конгресса, однако гораздо менее склонна закрывать глаза на укрепление связей ЮАР с Китаем и Россией и на риторику Претории по Палестине и Украине; в этой логике санкции против отдельных фигур видятся Вашингтону удобным инструментом точечного давления, не обрушивающим всю систему, но сигнализирующим недовольство.
Особое раздражение в ЮАР вызывает американская программа приёма белых южноафриканцев и риторика о «геноциде белых», активно звучащая из Вашингтона и от близких к нему фигур. Официально эта линия в американской политике оформилась в виде инициативы Mission South Africa — программы предоставления убежища белым южноафриканцам, прежде всего африканерам, под предлогом «систематического насилия и расовой дискриминации», связанной с земельной реформой. Как подробно описано в англоязычной статье «White South African refugee program», администрация Трампа представила это как гуманитарный шаг, отвечающий на якобы «геноцид» белых фермеров, хотя подобные утверждения были полностью опровергнуты как южноафриканскими властями, так и независимыми исследованиями. Президент Сирил Рамафоса публично отверг саму основу программы, напомнив, что белое меньшинство не только не подвергается преследованиям по признаку расы, но и по‑прежнему владеет несоразмерной долей земли и богатства, унаследованной от апартеида.
В местном дискурсе эта американская инициатива рассматривается не столько как вопрос миграции, сколько как удар по суверенитету и легитимности постапартеидного устройства. В декабре 2025 года, как писала The Guardian, Рамафоса жёстко осудил распространение мифа о «преследовании африканеров», подчеркнув, что подобные нарративы, питающиеся идеями белого превосходства, представляют серьёзную угрозу суверенитету ЮАР и её международным отношениям. Он прямо связал эту кампанию с заявлениями президента Трампа и миллиардера Илона Маска и предупредил, что превращение искажённой картины южноафриканской действительности в элемент американской внутренней политики подрывает доверие и создаёт риск для безопасности. На этом фоне решение госсекретаря США Марко Рубио объявить бывшего посла ЮАР в Вашингтоне Эбраима Расула персоной нон грата после его обвинений в адрес Трампа и Маска в продвижении белого супрематизма стало в Претории символом одностороннего диктата США. Как следует из биографической заметки о Расуле, южноафриканские власти назвали этот шаг «прискорбным» и призвали «сохранять дипломатический декорум», в то время как крупнейшее объединение профсоюзов COSATU пообещало устроить политику «геройскую встречу», а оппозиционная партия COPE потребовала ответного высылки американского поверенного в делах.
Этот конфликт вокруг «геноцида белых» и беженцев пересекается с ещё одной линией южноафриканской критики США — обвинениями в избирательной гуманитарной повестке. В отчётах южноафриканского МИДа рассказывалось, как правительство резко отвергло доклад Госдепартамента США о правах человека в ЮАР как «глубоко порочный» и основанный на дискредитированных данных. Речь шла о документе, обвинявшем ЮАР в ухудшении ситуации с правами человека и несправедливой целенаправленности земельной реформы против белых африканеров. Претория в ответ настаивала, что её закон об экспроприации земли без компенсации в отдельных случаях является конституционно выверенным инструментом исправления исторического неравенства и получил поддержку со стороны структур ООН, а Соединённые Штаты, имеющие собственные нерешённые проблемы с правами беженцев и внутренним расизмом, вряд ли вправе читать нравоучения. На этом фоне дополнительные тарифы, сокращение помощи и ускоренная выдача виз африканерам, утверждающим, что они подвергаются преследованиям, в южноафриканской прессе описываются как часть единой линии: Вашингтон, по мнению многих авторов, пытается использовать гуманитарную риторику для продвижения собственных экономических и геополитических интересов и для ослабления самостоятельного курса ЮАР в рамках БРИКС и Афросоюза.
Однако южноафриканский разговор об Америке не сводится к антагонизму. В аналитическом материале Института глобального диалога «South Africa’s Evolving Global Stance after the 2024 Elections» исследовательница Сануша Найду напоминает, что внутри самой ЮАР нет консенсуса относительно того, куда двигаться — к усилению связи с Глобальным Югом и Китаем или к выстраиванию более прагматичных, пусть и сложных, отношений с США. Она пишет, что переход к правительству национального единства после выборов 2024 года сделал внешнюю политику ареной внутриполитических споров: разные партии по‑разному видят баланс между принципиальностью и прагматизмом. На примере увольнения заместителя министра от Демократического альянса за визит в США без согласования Найду показывает, что даже внутри коалиции расходятся представления о том, насколько далеко можно заходить в сторону Вашингтона и какова «красная линия» в отношениях с американской администрацией. При этом, подчёркивает она, хрупкость отношений с США высветила отсутствие ясно прописанной общей внешнеполитической рамки в коалиционном соглашении — каждая сторона трактует её по‑своему, что ведёт к импровизации и нервозности у партнёров.
Эта амбивалентность хорошо видна и в общественном мнении. Как напоминал фонд FW de Klerk Foundation, ссылаясь на данные опросов Pew Research, ещё в середине 2020‑х годов почти половина южноафриканцев выражала благожелательное отношение к США, что выше, чем в ряде европейских стран. Но доверие к конкретным лидерам — и к Трампу, и к Байдену — было значительно ниже, особенно в сравнении с периодом Обамы. Это создаёт любопытный разрыв: Америка как страна, источник технологий и культуры, в целом воспринимается позитивно, но американское руководство — как непредсказуемый и порой лицемерный партнёр. И в этом ЮАР удивительным образом сближается с Японией и Южной Кореей, где молодёжь продолжает увлекаться американской поп‑культурой и университетами, но элиты всё громче говорят о необходимости «страховки» от стратегической непредсказуемости Вашингтона.
Если попытаться связать эти три очень разные региональные оптики, получится довольно цельная картина. Для Японии и Южной Кореи США остаются незаменимым элементом безопасности и экономики, но их внутренний политический дрейф — в сторону популизма, протекционизма и циклических откатов во внешней политике — превращает союз в источник рисков, а не только гарантий. Поэтому растёт тренд на стратегическую автономизацию: не в форме разрыва с Вашингтоном, а в виде постепенного усиления собственной манёвренности и страхования от очередного резкого поворота в Белом доме.
Для Южной Африки США — уже не «опекающий центр», а один из крупных внешних игроков, который, по мнению многих местных аналитиков, склонен смотреть на Преторию через призму соперничества с Китаем и внутренних американских культурных войн. Программа приёма белых беженцев, риторика о «геноциде белых» и жёсткие тарифы на экспорт ЮАР здесь воспринимаются не как набор отдельных инициатив, а как логическое продолжение американского курса, где вопросы прав человека и демократии используются выборочно, а экономические и политические рычаги применяются без особого внимания к последствиям для партнёров.
Но во всех трёх странах одновременно звучит и более глубокий вопрос: если США всё меньше готовы или способны играть роль предсказуемого архитектора мирового порядка, кто и как заполнит этот вакуум. В Токио и Сеуле чаще всего говорят о необходимости укрепления региональных связок и большей самостоятельности в рамках всё тех же западных институтов; в Претории — о переориентации на БРИКС, Афросоюз и Глобальный Юг. И всё же, как подчёркивают и японские, и южноафриканские, и корейские авторы, полностью оттолкнуть США от себя практически никто не готов: слишком велика экономическая мощь, слишком значимы рынки и технологии, слишком весомо военное присутствие.
Возможно, главное, что сегодня объединяет обсуждения Америки в Японии, Южной Корее и Южной Африке, — это отказ от иллюзий. США больше не видятся ни безупречным моральным маяком, ни надёжным, внеисторическим гарантом стабильности. Это важный, сильный, но глубоко противоречивый актёр, чья внутренняя политика и культурные баталии напрямую проецируются на внешнюю арену. И чем яснее это понимают в Токио, Сеуле и Претории, тем больше их собственные внешнеполитические стратегии перестают быть производной от американского курса и превращаются в попытку выстроить самостоятельную, пусть и сложную, жизнь в мире после «единственного гегемона».
