В начале марта 2026 года Соединённые Штаты почти повсюду фигурируют прежде всего как страна войны и риска — военного, финансового, политического. В новостях, колонках и экспертных текстах Южной Кореи, Франции и Китая США появляются в трёх больших ролях: как главный военный игрок в новой эскалации на Ближнем Востоке, как источник глобальной экономической неопределённости и как всё более непредсказуемый политический центр под вторым сроком Дональда Трампа. При этом в каждом обществе обсуждение Америки тесно переплетено с внутренними страхами и надеждами: корейцы думают о безопасности и тарифах, французы — о суверенитете Европы и инфляции, китайцы — о рисках войны и технологического удушения.
Первый крупный сюжет — стремительное усиление военного присутствия США на Ближнем Востоке и связанная с этим эскалация вокруг Ирана. Французские аналитические тексты подчёркивают, что речь идёт о «крупнейшем развёртывании сил США в регионе со времён вторжения в Ирак в 2003 году», с массивным задействованием авиации, флота и систем ПРО на фоне жёсткого противостояния с Тегераном по ядерной программе и кровавого подавления протестов 2025–2026 годов в Иране. (fr.wikipedia.org) Французские колумнисты видят здесь сразу две линии: с одной стороны, это возвращение «старой Америки» — державы, которая решает кризисы через проекции силы; с другой — тест на то, насколько европейские союзники готовы быть втянутыми в конфликт, который они не контролируют. В одной французской публикации о «геополитическом шоке марта 2026 года» автор прямо связывает нервозность европейских рынков с ожиданиями по американской занятости и действиям ФРС: чем рискованнее выглядит линия Вашингтона в регионе, тем сильнее нервничают инвесторы и тем больше внимания к любым данным по экономике США. (boursetechnique.com)
Китайские комментарии смотрят на тот же кризис совсем иначе. В китайском сегменте появляются оценки, что американские медиа «в своих передовицах раз за разом внушают: “если начнётся война между США и Китаем, Китаю некуда будет деваться”» — и это описывается как часть информационной войны, а не трезвый военный анализ. Автор популярной китайской колонки напоминает, что американский ВПК глубоко завязан на китайскую сырьевую базу: около 87% связанных с обороной потребностей США в редкоземельных элементах покрывается за счёт Китая, одна только F‑35 требует сотни килограммов редкоземов, а после китайских ограничений на экспорт цены на часть позиций якобы почти утроились, заставив некоторые проекты «снижать темп, а не просто “сменить поставщика”». (toutiao.com) В этом китайском нарративе ближневосточное наращивание сил США — ещё одно проявление «империи на износе», которая одновременно зависит от Китая и пытается его сдерживать.
Сюда накладывается совсем свежая повестка вокруг ударов США по Ирану и более широкого ближневосточного кризиса: китайские и зарубежные китайскоязычные площадки обсуждают сообщения о том, что «Трамп наконец-то нанёс удар по Ирану», взрывы у посольства США в Саудовской Аравии, иранские угрозы перекрыть пролив и «финальную битву на Ближнем Востоке». (chineseinla.com) В этих дискуссиях США предстают одновременно агрессором и игроком, который сам загоняет себя в ловушку затяжного конфликта. Для Франции же американский военный разворот в регионе становится аргументом в пользу «стратегической автономии» Европы: если Вашингтон занят Ираном и внутренними кризисами, ЕС должен меньше полагаться на американский зонтик.
Второй устойчивый мотив — экономика США как источник глобальной нестабильности. Французские экономические обозреватели в начале марта почти синхронно пишут о «нервной оценке рынками данных по занятости в США» и спорят, приведёт ли американская экономика к «дефляционной стене» или, напротив, к новой волне инфляции в 2026‑м. Один из французских аналитических сайтов напоминает, что при исторически низкой норме сбережений домохозяйств США в 2024–2025 годах, если ФРС продолжит снижение ставок, инфляция «с высокой вероятностью вернётся уже к третьему кварталу 2026 года». (lesakerfrancophone.fr) На другом ресурсе автор подробно разбирает, как каждое новое число по рынку труда США моментально перекраивает ожидания по ставкам ФРС и котировкам акций: слабый рост занятости одновременно толкает ФРС к более мягкой политике и сигнализирует о замедлении экономики, а баланс между этими факторами определяет судьбу «ростовых» секторов и циклических отраслей по всему миру. (sergeytereshkin.fr)
Китайские аналитические тексты идут дальше и буквально деконструируют миф «американской исключительности». В одном из обзорных материалов приводится рост дефицита и долговой нагрузки США, снижение рейтингов и прогнозы международных институтов, согласно которым введённые Вашингтоном пошлины «в первую очередь ударят по самой американской экономике к 2026 году», а не по Китаю. (mbrb.greatwuyi.com) Китайские экономисты подчёркивают, что санкции и тарифы — «двусторонний нож»: только в полупроводниковой цепочке до 400 тысяч рабочих мест в США прямо завязаны на экспорт в Китай, а январское обрушение стоимости NVIDIA на десятки миллиардов долларов на фоне ухудшения ожиданий по китайскому рынку приводится как пример того, что «санкции и те, кого ими наказывают, в итоге сходятся в одной строке отчёта о прибылях и убытках». (toutiao.com)
Южнокорейская оптика более прагматична и тревожна одновременно. Здесь Америка — не абстрактный центр капитализма, а ключевой рынок и политический сюзерен, способный в любой момент перетряхнуть правила игры. Корейские эксперты в исследованиях о «двойной неопределённости» прямо предупреждают: вторая администрация Трампа означает жёсткое «Америка прежде всего», универсальные тарифы и давление на союзников по вопросам расходов на оборону, и Сеул должен быть готов адаптировать экономическую и оборонную политику к «новой Америке». (freiheit.org) В обращённой к бизнес-аудитории аналитике подчёркивается, что крупные корейские инвесторы в США — производители аккумуляторов, чипов, автомобилей — строили свои планы под зелёную и промышленную повестку Байдена, а теперь боятся заворота в сторону тарифных войн и пересмотра субсидий. (reddit.com)
Отсюда плавно вытекает третий крупный блок — восприятие политики США и фигуры Дональда Трампа. Для Южной Кореи это, в первую очередь, вопрос безопасности и тарифов. Ещё во время первой каденции Трампа многие корейцы были возмущены его обвинениями в том, что Сеул «слишком мало платит за оборону», о чём напоминают и позднейшие англоязычные обзоры. (aljazeera.com) Второй срок усилил эти страхи: аналитики в Сеуле описывают ситуацию как «двойную неопределённость» — собственные политические турбуленции после кризиса с военным положением и одновременно возвращение в Вашингтон лидера, который может «вынести» с собой заводы, рабочие места и даже основы альянса. В одном из корейских комментариев на эту тему цитируется высказывание Трампа о том, что при его возвращении в Белый дом он «заберёт» заводы и рабочие места из стран вроде Южной Кореи обратно в США, вызвав «массовый исход» производств, — именно так это формулируется в обсуждении. (reddit.com) Для корейской промышленности это не просто угроза: это риск обесточить модель роста, десятилетиями построенную на экспорте в Америку.
Во Франции образ Трампа — это, скорее, символ политической радикализации и американской внутренней поляризации, которая всё чаще воспринимается как фактор внешней нестабильности. В свежей французской статье о войне Израиля и США и «политических ставках» в Америке автор пишет о том, как ближневосточная повестка переплетается с предвыборными расчётами в Вашингтоне, и подчёркивает, что любой шаг Белого дома теперь читается через призму борьбы Трампа за укрепление собственной базы. (nouvelles-du-monde.com) Для французской публики Америка Трампа — это не только риск для Ближнего Востока, но и зеркало европейского правого популизма: многие колумнисты сравнивают риторику MAGA с дискурсами национал-популистов во Франции, задаваясь вопросом, не повторит ли Европа американский сценарий.
Китайские голосá, напротив, используют возвращение Трампа как иллюстрацию «долгого кризиса американской демократии» и «непредсказуемости» Вашингтона. В академических и полуакадемических текстах о внешней политике США подчёркивается, что смена администраций — от Байдена к Трампу‑2 — не изменила курса на сдерживание Китая, но сделала его более хаотичным: от давления по торговле до жёстких высказываний по китайским портовым проектам и морским маршрутам. (cicir.ac.cn) На популярном уровне в китайской медиасреде рассказы о «безответственных» заявлениях Трампа, будь то в отношении Китая, Ирана или союзников по НАТО, подаются как доказательство того, что мир должен готовиться к «америке, которая ведёт себя как большая, но эмоциональная держава».
Четвёртый, менее заметный, но очень показательный сюжет — это то, как США фигурируют в китайской дискуссии о войне и мире. В одной из недавних китайских публикаций приводится ироничный диалог: «Иностранный журналист: “В Китае не будет войны, потому что китайцы любят мир”». (sina.cn) На этом фоне подробно разбираются сценарии, в которых американские санкции, энергетические шоки на Ближнем Востоке и конфликт вокруг Украины пересекаются, создавая для Китая тройной вызов. В материале о сравнении мер по борьбе с «пузырями» в США и Китае автор подчёркивает, что решения ФРС и Белого дома резонируют по всему миру — от цен на нефть до доверия к доллару, — а Пекин стремится выстроить более «устойчивую» модель, в том числе за счёт снижения зависимости от американских финансовых циклов. (sina.cn)
Наконец, ряд китайских и мировых материалов напоминает, что американская внешняя политика 2026 года — это не только Ближний Восток, но и Латинская Америка. Скандальная история с военным ударом США по Венесуэле, вызвавшая международный резонанс и резкую реакцию генсека ООН, в китайском и шире не‑западном дискурсе используется как пример «односторонних силовых действий» Вашингтона. Опрос Ipsos, показывающий раскол американского общества относительно удара, — лишь фон для гораздо более важного тезиса: внешние акции США, как считает немалая часть мировой аудитории, всё чаще подрывают доверие к международным нормам. (zh.wikipedia.org) Для части китайских и французских комментаторов это повод задаваться вопросом, не ускоряет ли Америка сама переход к более плюралистическому миропорядку, в котором её решения будут всё чаще встречать не только критику, но и активное сопротивление.
Во всех этих разговорах — от сеульских think tank’ов до парижских экономических блогов и пекинских аналитических журналов — есть одна общая линия: США по‑прежнему остаются центральным актором, но уже не воспринимаются как источник предсказуемости. Для Южной Кореи Вашингтон одновременно гарант безопасности и потенциальный разрушитель экспортной модели. Для Франции — необходимый союзник, чьи военные решения и денежно‑кредитная политика могут в любой момент обрушить европейские рынки. Для Китая — главный конкурент и, одновременно, крупнейший клиент и поставщик технологий, с которым невозможно ни развестись, ни примириться. Поэтому разговоры об Америке в Сеуле, Париже и Пекине всё меньше похожи на комментарии о «внешнем мире» и всё больше — на попытку разобраться в собственном будущем: насколько каждая из этих стран готова жить в мире, где США остаются сильными, но всё менее управляемыми даже для самих себя.
