В феврале 2026 года разговоры об Америке в Пекине, Эр-Рияде и Москве крутятся уже не столько вокруг абстрактного «упадка США», сколько вокруг очень конкретных шагов новой администрации Дональда Трампа: военная операция в Венесуэле, резкое наращивание сил в Персидском заливе на фоне протестов в Иране, поиск новой конфигурации с Европой и одновременно – попытка удержать долларовый центр мировой финансовой системы. В каждой из трёх столиц это видят по‑своему, но сквозные темы легко угадываются: недоверие к американскому лидерству, одновременно – трезвое признание сохраняющейся мощи США и настороженное внимание к тому, как Вашингтон меняет правила игры, не спрашивая никого.
Самым громким эпизодом начала года стала военная операция США в Венесуэле, по поводу которой 5 января прошло экстренное заседание Совбеза ООН. Венесуэла в итоге объявила о своей «дипломатической победе», подчёркивая, что в ООН резко раскритиковали действия Вашингтона, а позиция постоянных членов СБ раскололась: Россия и Китай выступили за Каракас, тогда как Великобритания формально поддержала США, одновременно призывая к деэскалации. Об этом подробно писали российские и китайские наблюдатели, подчёркивая, что это редкий случай, когда Соединённые Штаты оказываются в явной обороне на площадке, традиционно служившей витриной их легитимности.(ru.wikipedia.org)
На этом фоне военное развёртывание США в Персидском заливе выглядело уже не эпизодом, а частью более широкой линии: в январе Белый дом направил в регион ударную авианосную группу во главе с «Авраамом Линкольном», эсминцы, подлодки, ударные и разведывательные самолёты и высотные БПЛА, объясняя это необходимостью «защитить протестующих в Иране» и сдержать эскалацию на фоне уже идущей войны на Ближнем Востоке. В российском и арабском дискурсе именно это усиление воспринимается как ключевой тест: действительно ли США готовы зайти так далеко ради смены баланса сил в регионе, и не повторится ли сценарий Ирака или Ливии под новым предлогом прав человека.(ru.wikipedia.org)
В то же время США пытаются перестроить отношения с Европой. На Мюнхенской конференции по безопасности 13–15 февраля госсекретарь Марко Рубио убеждал европейцев, что Америка не стремится к «концу трансатлантической эпохи», а, напротив, хочет «оживить старый союз» и опереться на «сильную Европу». По европейским и китайским пересказам его речь преподносится как попытка смягчить образ Вашингтона после прошлогодних жёстких выпадов Дж. Д. Ванса и вернуть доверие – но при этом без отказа от курса на более жёсткую сделку с союзниками.(zh.wikipedia.org)
На этом фоне Китай, Саудовская Аравия и Россия смотрят на Америку через призму своих собственных тревог и амбиций: Пекин – через конкуренцию систем и судьбу долларовой гегемонии, Эр‑Рияд – через риски новой большой войны у собственных границ и необходимость маневрировать между Вашингтоном, Москвой и Пекином, а Москва – через украинский фронт, ядерное сдерживание и вопрос, где именно пройдёт красная линия новой сделки с США.
В китайской дискуссии сегодня особенно заметны два сюжета: разворачивание Вашингтоном новой военной и санкционной архитектуры, и одновременно – признаки «усталости» или неэффективности американской экономической политики. В аналитических записках, публикуемых китайскими исследовательскими центрами, США часто описываются как держава, которая, с одной стороны, всё ещё обладает колоссальными военными возможностями и контролем над критической инфраструктурой мировой экономики, но, с другой – всё чаще вынуждена полагаться на силовое давление, тарифы и односторонние меры, подрывающие доверие к доллару.
Характерный пример – анализ одного из исследователей Китайского народного университета, который прямо пишет, что налоги и тарифы администрации Трампа «фактически переносят стоимость долга на потребителей», разгоняют инфляцию и подрывают доверие к доллару как к безрисковому активу. По его наблюдению, попытка «через инфляцию размыть долг», в условиях деиндустриализации и высокой зависимости от импортных цепочек, приводит не к росту производительности, а к стагфляции и росту социальной тревоги, тогда как мировой статус доллара впервые за долгое время подвергается «существенному вызову».(sgl.ruc.edu.cn) В китайском дискурсе это закономерно связывают с тем, что США параллельно пытаются «многообразить» источники критических ресурсов, в особенности полезных ископаемых и высокотехнологичных компонентов, и всё агрессивнее используют санкции, заморозку активов и контроль над платёжной инфраструктурой как оружие. Для Пекина это очередное подтверждение того, что, полагаясь на американскую финансовую архитектуру, Китай ставит под угрозу собственное развитие.
Отсюда и акцент на необходимости подготовки к миру «после доллара» или, как минимум, к миру, где доллар перестаёт быть безальтернативным. В докладах китайских институтов пребывание доллара на вершине мировой системы всё чаще описывается как временная аномалия, подкреплённая не только экономической мощью США, но и институциональной инфраструктурой – от МВФ до SWIFT, – которую Вашингтон теперь открыто использует в качестве рычага давления. При этом же подчёркивается, что альтернативы вроде юаня или региональных расчётных систем пока объективно слабы, а значит, переходный период будет долгим и конфликтным. В этой логике усиленное американское военное присутствие в Персидском заливе и давление на Венесуэлу видятся как часть борьбы за сохранение контроля над ключевыми источниками энергии и логистикой, без которых долларовая система лишится важной опоры.
Саудовская оптика менее теоретична и куда более прагматична. В Эр‑Рияде реакция на усиление США в Персидском заливе и военную операцию в Венесуэле строится вокруг нескольких очевидных для саудовской элиты вопросов: насколько надёжен американский «ядерный и военный зонтик» в долгосрочной перспективе, можно ли доверять США как партнёру по безопасности, и как минимизировать риски для собственной нефтяной стратегии и внутренних реформ.
Опросы общественного мнения ещё несколько лет назад показывали, что среди простых саудитов Соединённые Штаты начали ощутимо проигрывать Китаю и России в качестве «важных» внешних партнёров. Исследование, проведённое вашингтонским аналитическим центром с привлечением региональной полевой компании, фиксировало, что только 41 % респондентов считали хорошие отношения с США важными для королевства, тогда как Китай и Россия набирали 57 % и 53 % соответственно; при этом большинство соглашались с тезисом: «На США сейчас нельзя полагаться, поэтому нам нужно больше смотреть на такие страны, как Китай и Россия, как на партнёров».(washingtoninstitute.org) С тех пор у населения мало что изменилось в лучшую для Вашингтона сторону: обещания США «вернуться» на Ближний Восток после периода «усталости от региона» воспринимаются как тактический эпизод, связанный с иранскими протестами и региональной войной, а не как стратегический разворот.
Однако в самом саудовском истеблишменте тон более сдержанный. Военные и дипломатические источники в королевстве в недавних интервью подчёркивали, что присутствие американского флота в Персидском заливе по‑прежнему выполняет функцию сдерживания, в том числе и для тех, кто хотел бы ударить по инфраструктуре добычи и транспортировки нефти. Но при этом в саудовских изданиях внимательно отслеживают, как США расширяют санкционные механизмы против иранской нефтяной и судоходной отрасли, попутно задевая компании из ОАЭ, Турции, Грузии, Китая и других стран. Комментарии сводятся к тому, что Вашингтон всё активнее использует финансовые и вторичные санкции вместо прямого давления на Тегеран, а побочным эффектом становится рост рисков для добросовестных участников рынка.(anna-news.info)
Для Саудовской Аравии это сигнал: США в любой момент могут перенастроить свои санкционные прицелы, если посчитают, что саудовская политика по нефти, по Китаю или по России выходит за пределы допустимого. Поэтому в местных обсуждениях тема американского военно‑политического присутствия всё чаще соседствует с разговором о необходимости расширять пространство манёвра – от китайских инвестиций в «Видение‑2030» до тактического сближения с Москвой по нефтяному рынку, даже если по Украине и по Сирии позиции расходятся.
В российском восприятии Соединённые Штаты остаются главным «структурным противником», но спектр оценок стал сложнее. Опрос Левада‑центра весной 2025 года, на фоне переговоров между Москвой и Вашингтоном, показал, что отношение россиян к США несколько улучшилось, хотя почти две трети всё равно считали двусторонние отношения плохими. При этом большинство респондентов плохо относились к Джо Байдену, тогда как к Дональду Трампу значительная часть высказывалась скорее позитивно – как к политику, у которого, по крайней мере, «можно договориться» и который открыт к сделкам.(levada.ru)
Но каждый новый раунд реальной политики быстро отрезвляет этих умеренных оптимистов. После предложенного США перемирия на украинском направлении и последовавшего массированного удара России по Киеву и Львову в ночь на 9 января 2026 года, который в Европе квалифицировали как «недопустимую эскалацию» и ответ «ракетами и разрушениями на дипломатию», российские комментаторы резко разделились. Одни видят в американской линии попытку переложить ответственность за дальнейшую эскалацию на Москву и Киев, другие – шаг к фактическому «замораживанию» конфликта на условиях, выгодных США, которые получают паузу для перенастройки своих приоритетов на Ближний Восток и в Азию.(ru.wikipedia.org)
Военные и внешнеполитические обозреватели в Москве, обсуждая операцию США в Венесуэле и усиление присутствия в Персидском заливе, обращают внимание на общий почерк: действия Вашингтона всё реже подкрепляются долгосрочной стратегией и всё чаще выглядят как ответ на внутриамериканские политические импульсы – от необходимости продемонстрировать жёсткость перед электоратом до попытки отвлечь внимание от экономических трудностей. В аналитических журналах проводят параллели между нынешними шагами Вашингтона и эпохой Рейгана, но с оговоркой: если тогда за идеологией «демократического крестоносца» стояла чёткая экономическая модель и вера союзников, то сейчас союзники много чаще сомневаются, а экономика США подтачивается долгами и политической фрагментацией.
Параллельно российские экономические эксперты внимательно наблюдают за долларом. В профессиональных обзорах валютного рынка встречаются оценки о том, что американский доллар периодически укрепляется на ожиданиях более «ястребиного» главы ФРС – например, после обсуждения кандидатуры Кевина Уорша, – но стратегически США сами подрывают доверие к своей валюте, превращая её в инструмент «избирательного наказания» целых стран и отраслей. Именно так в Москве интерпретируют новую волну санкций США против компаний, связанных с Ираном и работающих через ОАЭ, Турцию, Грузию и Китай: эти меры рассматриваются не как технический шаг, а как очередное напоминание, что в нынешней системе любая страна может оказаться мишенью, если будет восприниматься как препятствие американским целям.(anna-news.info)
На пересечении этих трёх оптик складывается более широкая картина. Китай видит в США всё ещё мощного, но уже не всесильного архитектора системы, который пытается зацементировать своё доминирование через силовое давление и контроль над инфраструктурой. Саудовская Аравия наблюдает за тем же самым с куда более прагматической тревогой: как извлечь максимум из присутствия американского флота и технологий, не превращаясь при этом в заложника непредсказуемой санкционной и военной политики. Россия, в свою очередь, воспринимает Вашингтон как противника, с которым всё равно приходится выстраивать «игру длинных сделок» – от контроля над вооружениями до потенциальных договорённостей по Украине и энергетике, – но при этом не питает иллюзий насчёт устойчивости и предсказуемости американского курса.
Любопытный штрих к портрету нынешней Америки глазами этих трёх стран даёт реакция на выступление Марко Рубио в Мюнхене. В китайских обзорах его слова о «едином мире», в котором США и Европа принадлежат к одной цивилизационной общности, трактуются как подтверждение того, что реальная ставка Вашингтона – на консолидацию «коллективного Запада» и формирование жёсткого блока против Китая и России, при этом любые декларации о «перезагрузке» с Пекином воспринимаются как тактические. В российской прессе, напротив, подчёркивают контраст с прошлогодней речью JD Ванса на той же площадке: мол, тон стал мягче, но содержание не изменилось – и речь идёт не о возвращении к классическому трансатлантизму, а о попытке переформатировать его под задачи новой администрации. В Саудовской Аравии же на Мюнхен смотрят в первую очередь как на индикатор того, насколько далеко США готовы зайти в контактах с Европой по вопросам энергетики и Ближнего Востока – и нет ли риска, что за закрытыми дверями Вашингтон и Брюссель сочтут допустимым давить на цены нефти и на роль ОПЕК+ ради собственных внутренних целей.(zh.wikipedia.org)
Во всём этом есть одна общая для Пекина, Эр‑Рияда и Москвы интуиция: Америка остаётся центром силы, без которого не решается ни один крупный кризис – ни иранский, ни венесуэльский, ни украинский. Но одновременно растёт ощущение, что США утратили способность быть «неоспоримым арбитром» мировой системы. Вместо одного глобального центра легитимности – США плюс подконтрольные им институты – всё более явно формируется мозаика региональных и функциональных центров, где Китай, Россия, Саудовская Аравия и другие игроки рассчитывают на бо́льшую автономию.
Поэтому самые дальновидные голоса в этих странах говорят сейчас не столько о том, как «ослабить» Америку, сколько о том, как встроиться в новую конфигурацию так, чтобы привязки к Вашингтону было ровно столько, сколько нужно, и не больше. И именно поэтому каждое новое движение США – от голосования в Совбезе по Венесуэле до переброски авианосца к Ирану – вызывает в Пекине, Эр‑Рияде и Москве столь пристальный интерес: это не просто новости о «чужой» политике, а крошечные фрагменты пазла, из которых складывается карта будущего мира.
