В середине февраля 2026 года Соединённые Штаты вновь оказались в центре мирового внимания — но не как уверенный «мировой шериф», а как источник напряжения, надежд и растущего скепсиса одновременно. В Австралии, Германии и Израиле обсуждают, по сути, одни и те же вещи: новую конфронтацию США с Ираном и возможный удар по Тегерану, роль Вашингтона в архитектуре безопасности Ближнего Востока и Европы, а также то, как Америка перестраивает свою военную машину под эпоху искусственного интеллекта. На этом фоне всё громче звучит вопрос: можно ли по‑прежнему опираться на американское лидерство — и стоит ли вообще.
Центральная ось почти всех нынешних дискуссий — обострение кризиса США–Иран. В Израиле тон задают не абстрактные аналитики, а люди, непосредственно вовлечённые в возможный конфликт. Израильские медиа подробно цитируют сенатора-республиканца Линдси Грэма, который во время визита в Иерусалим фактически подтвердил, что Вашингтон и Тель‑Авив прорабатывают совместный удар по иранскому режиму. Грэм пояснил, что американские корабли в регионе находятся там «не из-за погоды», давая понять: нынешнее наращивание сил в Персидском заливе — часть согласованного плана, а не просто демонстрация флага, как пишет портал Walla! в материале о его заявлениях. В израильском дискурсе тема подаётся не как одна из многих, а как вопрос выживания: обсуждают варианты комбинированной атаки Корпуса стражей исламской революции по нескольким фронтам и то, насколько далеко готов зайти Вашингтон ради «смены режима» в Тегеране. В новостных сводках вроде «дневника выборов» на The Times of Israel подчёркивается, что Дональд Трамп, взвешивая «ограниченные удары», ищет способ заставить Иран подписать сделку, не спровоцировав полномасштабный ответ.
В Германии те же события рассматривают через совершенно иную призму — как опасную игру с огнём, которая может выйти из‑под контроля. Немецкая пресс‑панорама Deutschlandfunk, обобщая комментарии ведущих газет, описывает ситуацию как «покер» между Трампом и аятоллой Хаменеи, где один неверный шаг или «случайно выпущенный снаряд» способен привести к катастрофе. «Stuttgarter Zeitung» подчёркивает, что, стянув к Ирану крупную американскую группировку, Вашингтон не только усилил давление на Тегеран, но и загнал самого себя в угол — слишком трудно отступить, не потеряв лица. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» признаёт, что Иран не так уязвим, как Венесуэла, но напоминает: длительные военные кампании никогда не были сильной стороной Трампа, значит его реальные опции ограничены, и с помощью «нескольких коммандос и крылатых ракет» устранить иранскую угрозу для Израиля и региона невозможно. Такой скепсис усиливается на фоне параллельных новостей Deutschlandfunk о том, что в Женеве проходят лишь косвенные переговоры США и Ирана при посредничестве Омана, и что вторая их серия вновь закончилась без прорыва, а «угрожающие декорации» — усиление военного присутствия и взаимные заявления — лишь наращиваются, как описывает материал Deutsche Welle о завершении очередного раунда в Женеве.
Особенно показательно, что дискуссия в Германии не ограничивается плоскостью «война или мир». Речь идёт о фундаментальном вопросе: насколько вообще Европа может опираться на американские гарантии. В новостной ленте Deutschlandfunk звучит позиция влиятельного социал-демократического политика Рольфа Мютцениха, который прямо говорит: «никогда не было абсолютной гарантии США по ядерной защите европейских городов». Эти слова подхватываются комментаторами как симптом более общего сдвига — после многолетних колебаний Вашингтона между «Америка прежде всего» и заявлениями о защите союзников Берлин всё менее уверен, что в критический момент американский ядерный зонтик действительно раскроется. В результате обсуждение иранского кризиса быстро перетекает в более широкий разговор о необходимости собственной европейской ядерной опоры и альтернатив американскому лидерству.
На этом фоне германские экономические и финансовые издания, включая аналитические записки банков вроде Lombard Odier, разбирают уже не только геополитику, но и рыночные последствия. Отмечается, что напряжённость с Ираном подняла цену на нефть Brent до четырёхмесячного максимума — около 69 долларов за баррель — но общий фон пока остаётся умеренно дисинфляционным, благодаря запасам ОПЕК+ и общему избытку предложения. Экономисты осторожно успокаивают инвесторов: сам по себе нынешний виток кризиса США–Иран ещё не сломал мировой энергетический баланс. Однако они предупреждают, что дальнейшая эскалация или удар по иранской инфраструктуре может сдвинуть рынок в сторону резкого скачка цен — и тогда европейские домохозяйства очень быстро почувствуют на себе цену американской стратегии по смене режима в Тегеране.
В Австралии интерес к иранскому направлению менее эмоционален, чем в Израиле, и менее тревожен, чем в Германии, но и там обозреватели пристально следят за передвижениями американских авианосных группировок и судьбой переговоров в Женеве. Для Канберры кризис — это прежде всего тест на предсказуемость Вашингтона. Бывший высокопоставленный чиновник Пентагона Эли Ратнер на площадке австралийского Института Лоуи настойчиво призывает Австралию не «наказывать Америку» поворотом к Китаю из‑за раздражения непоследовательной политикой Трампа, подчёркивая, что, как бы ни развивался кризис вокруг Ирана, такие альянсные проекты, как AUKUS и соглашения о размещении сил США в Австралии, слишком хрупки и трудновосполнимы, чтобы ими рисковать ради тактического недовольства. Об этом пишет, в частности, «The Australian» в материале о его выступлении. Тема Ирана в австралийской прессе поэтому нередко соседствует с вопросом: если Вашингтон готов к резким разворотам на Ближнем Востоке, может ли он столь же внезапно изменить курс и в Индо‑Тихоокеанском регионе?
Другой крупный кластер обсуждений связан с тем, как США переосмысливают свою военную мощь в эпоху искусственного интеллекта — и как это воспринимается за рубежом. В Израиле, где военные технологии и тема ИИ традиционно находятся в фокусе общественного внимания, большой резонанс вызвал анализ стратегического документа Пентагона о подготовке к войне в эпоху искусственного интеллекта. В статье футуролога Роя Цезаны для издания «הידען – Hayadan» детально разбирается новый манифест «министра войны США», который требует перевести армию на режим «военного времени» в мирное время и с беспрецедентной скоростью внедрять агентный ИИ и автономные системы в критические функции на поле боя. Автор признаётся, что, прочитав множество американских военных доктрин, впервые оказался «шокирован» масштабом радикальности: документ, по его словам, фактически призывает «воспроизвести игру “Эндера” в реальности», передав ключевые решения системам, чья логика остаётся непрозрачной для людей.
Этот израильский взгляд важен именно своей амбивалентностью. С одной стороны, в Израиле, где традиционно высоко ценят технологическое превосходство США, новую доктрину видят как возможность укрепить стратегическое партнёрство: совместные разработки ИИ‑систем ПВО, обмен данными и алгоритмами, интеграция израильских стартапов в американский ВПК. С другой — звучит и серьёзная тревога: если Пентагон начнёт реально перекладывать часть решений о применении силы на автономные платформы, кто будет нести политическую и моральную ответственность за ошибку ИИ, особенно в перенаселённых районах Ближнего Востока? Цезана напрямую предупреждает, что такая автоматизация способна радикально снизить для Вашингтона «стоимость» вмешательства, и потому сделать применение силы более частым и менее сдержанным, чем в классическую эпоху.
В Германии аналогичные вопросы обсуждаются более абстрактно, но не менее остро — в рамках широкой европейской дискуссии о «секьюритизации» искусственного интеллекта. Академические работы, подобные исследованию Ruiyi Guo и Bodong Zhang на arXiv о том, как США, ЕС и Китай по‑разному конструируют сам объект регулирования ИИ, активно цитируются в немецких медиа и экспертных блогах. Идея о том, что Вашингтон воспринимает ИИ прежде всего как «оптимизируемую систему», подчинённую логике рынка и эффективности, контрастирует с европейским видением ИИ как продукта, подлежащего сертификации и жёсткому правовому контролю. В этой оптике новая американская военная стратегия, стремящаяся внедрить ИИ максимально быстро и без длительных юридических препон, вызывает у многих немецких комментаторов опасение: Европа снова оказывается в положении, когда надо либо подстраиваться под американские стандарты безопасности и этики, либо строить собственные, но тогда нарастает риск технологического разрыва с союзником по НАТО.
Австралийская дискуссия о США и ИИ ещё сильнее завязана на национальную безопасность и экономику. В аналитике по AUKUS и оборонным закупкам регулярно звучит мысль, что если Вашингтон переводит ИИ‑вооружения в категорию «решающих технологий» и всё теснее связывает их с системой альянсов, Австралия вынуждена ускорять собственные инвестиции в военный ИИ, иначе её роль в партнёрстве рискует сузиться до поставщика баз и площадки для испытаний. Одновременно эксперты по кибербезопасности и гражданским правам предупреждают: импорт «американского» стиля милитаризации ИИ, без встроенных европейских или австралийских правовых предохранителей, способен подорвать доверие общества к правительству, особенно если речь пойдёт о внутреннем применении алгоритмов наблюдения и предиктивного анализа.
Третий важный сюжет, который объединяет Австралию, Германию и Израиль, — усталость от непредсказуемости американского руководства и попытки адаптироваться к нему, не разрывая союзов. В Австралии этот мотив звучит особенно открыто. Данные опросов, публикуемые ABC News на основе проекта Vote Compass, ещё в 2025 году фиксировали падение доверия к США как ответственной державе до 36 процентов после возвращения Трампа в Белый дом. Большинство опрошенных выступали за то, чтобы Австралия была «менее близка» с Вашингтоном, хотя поддержка увеличения военных расходов оставалась высокой. Это двойственное отношение — «мы усиливаем армию, но не уверены в союзнике» — стало фоном для нынешних обсуждений новой вспышки торговых войн и возможного повторения тарифной эскалации, которая уже била по австралийскому экспорту при прошлом сроке Трампа, о чём напоминают и деловые медиа вроде IG Australia, анализируя риски протекционистской повестки «Америка прежде всего» для сырьевой экономики континента.
Отсюда — интерес к американскому опыту включения продовольственной безопасности в повестку национальной обороны. В влиятельной газете «The Australian» публикуются статьи с прямыми параллелями: если США через совместные инициативы министерств обороны и сельского хозяйства рассматривают продовольствие как стратегический ресурс и элемент национальной безопасности, то Австралии, по мнению эксперта по аграрной политике Эндрю Хендерсона, необходимо выстроить подобную же связку оборонного ведомства и агросектора. Он предупреждает, что зависимость от глобальных цепочек поставок топлива, удобрений и агрохимии делает страну уязвимой в случае крупных конфликтов или блокирования морских путей — тех же Ормузского или Малаккского проливов, которые сегодня фигурируют в новостях об американо‑иранском противостоянии. Австралийские аналитики тем самым признают: судьба далёкого кризиса, где Вашингтон и Тегеран меряются силами, имеет прямое отношение к тому, сможет ли страна в случае шока прокормить себя без внешних поставок по контролируемым США морским маршрутам.
В Германии подобная «усталость от Америки» принимает более политизированные формы. На полях Мюнхенской конференции по безопасности прошли массовые демонстрации в поддержку свободы в Иране, где рядом с сыном свергнутого шаха Резой Пехлеви выступал тот же американский сенатор Линдси Грэм. Немецкая пресса, включая Tageblatt.lu и агентство dpa, отмечает символизм: сотни тысяч людей выходят за права иранцев, но в самих речах западных политиков постоянно фигурируют и расчёты по сдерживанию России, и вопросы энергетической безопасности Европы. В комментариях некоторые обозреватели указывают на «многослойность» американской повестки: под лозунгами демократии и прав человека США одновременно ведут сложную игру за сохранение своего влияния на энергорынках и вынуждают Европу всё глубже увязывать свои судьбы с решениями Вашингтона — от санкционных режимов до маршрутов поставок СПГ.
Израильский разговор о надёжности США окрашен в гораздо более прагматичные тона. С одной стороны, никто не сомневается, что при президенте Трампе Вашингтон остаётся главным военным, политическим и дипломатическим союзником Израиля. Американские авианосцы у берегов Ирана, совместное планирование возможного удара по Тегерану, новый формат «Совета мира по Газе», который Трамп презентовал на форуме в Давосе и в рамках которого в ближайшие дни в США должен прибыть генеральный секретарь Компартии Вьетнама То Лам, — всё это в Израиле видят как свидетельство того, что Белый дом хочет закрепить за собой роль центрального арбитра на Ближнем Востоке. Израильские аналитики обращают внимание, что Трамп, расширяя этот совет из инструмента мониторинга перемирия в Газе до глобальной площадки по урегулированию конфликтов, пытается предложить альтернативу ООН и тем самым ещё теснее привязать к себе государства региона, от арабских монархий до Вьетнама, который в израильских публикациях фигурирует как пример страны, балансирующей между США и Китаем.
С другой стороны, израильские комментаторы не закрывают глаза на риск, что такая персонализированная дипломатия — когда судьба переговоров по Ирану, Газе или Украине зависит от настроения одного американского лидера и узкого круга доверенных людей вроде Джареда Кушнера или бизнесмена Стива Уиткоффа, участвующих в переговорах в Женеве, — делает саму систему более хрупкой. В отличие от Европы, где дебаты об альтернативе американскому лидерству носят преимущественно нормативный характер, в Израиле звучит более приземлённый вопрос: что будет, если Белый дом в разгар кризиса по тем или иным причинам сменит курс? Поэтому даже самые твёрдые сторонники максимального сближения с Вашингтоном параллельно обсуждают необходимость наращивания автономных возможностей — от ПРО до киберобороны и инноваций в сфере ИИ, способных компенсировать любые будущие колебания союзника.
Во всех трёх странах просматриваются и оригинальные, подчас неожиданные ракурсы на Америку. В Австралии это, например, перенос американской логики «национальной безопасности через продовольствие» на континент с избытком еды, но зависимый от импортируемых ресурсов. В Германии — использование американо‑иранского кризиса как аргумента в споре о европейском ядерном вооружении: раз уж нет «абсолютной» гарантии США, нужно ли строить собственный «ядерный щит» или же наоборот усиливать дипломатические инструменты, где Вашингтон выступает всего лишь одним из посредников, а не единственным гарантом. В Израиле — парадоксальное сочетание энтузиазма по поводу американских технологических прорывов в области ИИ и крайне настороженного отношения к идее реальной «игры Эндера», когда боевые решения принимает не генерал в бункере, а алгоритм в дата‑центре.
Если попытаться свести всё это многообразие реакций к нескольким ключевым линиям, то получится следующая картина. Во‑первых, нынешний американский курс по отношению к Ирану воспринимается как симптом более общего стиля — резкого, персонализированного, опирающегося на военную мощь и при этом постоянно балансирующего на грани между демонстрацией силы и реальной войной. Во‑вторых, ускоренное внедрение искусственного интеллекта в армию США вызывает одновременно восхищение и страх: союзники хотят разделить плоды технологического преимущества, но опасаются оказаться заложниками решений, принятых в логике «сначала эффективность, потом регулирование». И, наконец, в‑третьих, идея о США как о безусловном и предсказуемом лидере свободного мира уходит в прошлое. Австралия, Германия и Израиль по‑разному, но все трое учатся жить в мире, где с Америкой надо не только считаться, но и закладывать в расчёт возможность того, что завтра её курс вновь изменится — будь то в Ормузском проливе, в Женевских переговорных залах или в серверных Пентагона, где обучаются новые «цифровые генералы» эпохи ИИ.
