В начале 2026 года Америка снова в центре мирового разговора, но фокус смещён: это уже не абстрактный спор о «лидерстве США», а очень конкретные вопросы — роль Вашингтона в войне в Газе, торговые войны и перемирия, отношения с Китаем и новый цикл турбулентности вокруг возвращения Дональда Трампа в Белый дом. Для Саудовской Аравии, Австралии и Индии это не просто внешняя политика чужой державы, а набор решений, напрямую влияющих на безопасность, торговлю, цены на энергоносители и внутренние дебаты.
Саудийские, австралийские и индийские комментаторы в последние недели обсуждают одни и те же американские шаги, но считывают их по-разному, исходя из собственных тревог и амбиций. Во всех трёх странах просматриваются три сквозные темы: американская роль в войне в Газе и шире на Ближнем Востоке; торгово-санкционный стиль Трампа и его последствия для партнёров; и конкуренция США с Китаем, которая всё чаще проигрывается не в Тихом океане, а на нефти, в Красном море и в таможенных ставках.
На примере этих трёх стран хорошо видно, как меняется сама оптика: мир всё меньше говорит о США как о «гаранте порядка» и всё больше — как о крупном, но непредсказуемом игроке, чьи решения надо не просто принимать к сведению, а заранее страховать — альтернативными партнёрами, собственными инициативами и экономическими подушками безопасности.
Главная нервная нить текущих дискуссий — американская политика в Газе и окружающем регионе. В арабских медиа война стала лакмусовой бумажкой реального курса Вашингтона, и Саудовская Аравия, несмотря на осторожный официальный тон, позволяет своему полуправительственному медиаполю говорить гораздо жёстче, чем два года назад. Анализ «аль-Джазиры» о тактике США в переговорах по Газе подчёркивает, что Вашингтон ставит во главу угла не прекращение страданий палестинцев, а предотвращение региональной эскалации и сохранение израильской военной свободы рук: переговоры, по сути, служат инструментом выигрыша времени, а не поиска устойчивого мира. Авторы этого анализа прямо пишут, что стратегия США «иерархизирует» проблемы так, чтобы Газу и палестинский вопрос в целом отодвинуть на второй план по сравнению с задачей сдержать Иран и его союзников. (studies.aljazeera.net)
В саудийских комментариях к этому добавляется ещё один слой: накопившееся раздражение по поводу того, что американская военная машина в том же горизонте времени ударяла по Йемену и вмешивалась в кризис в Красном море, но делала это, как видят в регионе, не ради защиты жителей Газы, а ради страхования мировых грузопотоков и собственных интересов. Долгая операция по обеспечению судоходства в Красном море и последовавшее затем двустороннее американо‑хуситское прекращение огня, заключённое в мае 2025 года, воспринимаются в саудийской аналитике как знак того, что США действуют всё более точечно и транзакционно: Вашингтон добивается от хуситов прекращения атак на свои корабли и выстраивает отдельную линию с ними, даже если удары по другим судам и общая нестабильность в проливе сохраняются. (en.wikipedia.org)
Это подталкивает саудийских комментаторов к старому, но усиленному в последние годы выводу: Саудовская Аравия больше не может воспринимать США как монопольного гаранта региональной архитектуры. Исследования, проводимые внешними аналитическими центрами, показывают, что в общественном мнении королевства США уже уступают Китаю и России по значимости как партнёры, особенно в экономике, а большинство опрошенных допускает мысль, что опираться в будущем придётся в первую очередь на альтернативные центры силы. (washingtoninstitute.org) Такой сдвиг в восприятии накладывается на острейшую чувствительность к палестинскому вопросу: более жёсткая антиизраильская риторика в саудийских медиа в начале 2026 года, на которую указывают и зарубежные обозреватели, — это одновременно и сигнал Израилю, и, опосредованно, предупреждение Вашингтону, что без серьёзной коррекции курса на Газу любые разговоры о «нормализации» висят в воздухе. (toyourelbared.com)
Австралийский разговор о роли США в регионе идёт через иную призму — призму союзнических обязательств, военно-морской безопасности и баланса с Китаем. Канберра структурно встроена в американскую архитектуру, от AUKUS до совместных операций, и потому австралийские аналитики, говоря о Газе, больше интересуются не гуманитарными, а стратегическими последствиями: не подрывает ли открытая поддержка Израиля моральный авторитет США в Азии и не облегчает ли она Пекину задачу представить себя более «ответственным» глобальным игроком. В колонках, выходящих в ведущих австралийских изданиях, регулярно звучит одна и та же мысль: чем больше Вашингтон ассоциируется в общественном сознании глобального Юга с безусловной военной поддержкой Израиля, тем легче Китаю выстраивать альтернативный дискурс «многосторонности» и «суверенного выбора» — особенно в таких узлах, как Йемен, Красное море и Африканский Рог, где китайские экономические интересы переплетены с безопасностью торговых путей. Аналитики атлантических и ближневосточных центров подробно описывают, как Пекин использует поддержку хуситов и технологические поставки в Йемен как инструмент «недорогой прокси-войны», повышающий для США цену патрулирования Красного моря. (atlanticcouncil.org) Для австралийских комментаторов это — экспериментальный полигон: если США не справляются с относительно ограниченной задачей стабилизации одного критического морского узла, то насколько надёжны их гарантии в Индо‑Тихоокеанском регионе, от которых напрямую зависит безопасность Австралии?
Индийская оптика на Газу ещё более многослойна. С одной стороны, правящая элита явно не хочет ссориться с Вашингтоном из‑за палестинского вопроса, тем более на фоне растущей конфронтации с Китаем. С другой — индийская общественная дискуссия, особенно среди мусульманского меньшинства и части либерального класса, внимательно следит за тем, как американская поддержка Израиля переплетается с санкционной политикой, ударившей по индийским закупкам российской нефти и по экспорту в США. Реплики американских и европейских политиков на крупных форумах, вроде Мюнхенской конференции по безопасности, где конгрессвумен Александра Окасио‑Кортес обвиняет военную помощь США Израилю в «содействии геноциду в Газе» и требует применять законодательство о правах человека с той же строгостью, что и к другим странам, индийские аналитики трактуют как признак растущего внутриамериканского раскола. (theguardian.com) Для Нью‑Дели это сигнал нестабильности: внешняя политика США может оказаться во всё большей степени заложницей внутренних культурных и электоральных войн, а значит, рассчитывать на предсказуемость Вашингтона даже по таким базовым вопросам, как режим санкций и тарифы, становится рискованнее.
Если Газa и Ближний Восток задают эмоциональный фон, то главный практический вопрос для Австралии и Индии — торговый стиль администрации Трампа и его возврат к «дипломатии тарифов». В Индии последние месяцы практически каждый крупный деловой изданий вынужден разъяснять аудитории, чем грозит бизнесу и потребителям затянувшийся тарифный конфликт с США: с августа 2025 года Вашингтон, увязав пошлины с объёмом закупок Индией российской нефти, довёл совокупную ставку на целый ряд индийских товаров до 50 %, превратив Индию в один из наиболее жёстко облагаемых торговых партнёров. (en.wikipedia.org) В экспертных колонках это называют «наказанием за стратегическую автономию», а президент Форума стратегического партнёрства США и Индии Мукеш Агхи в интервью индийской прессе прямо называет вторичные тарифы США «несправедливыми», подчёркивая, что закупки российской нефти осуществлялись в рамках ранее согласованных с Вашингтоном параметров. (indianexpress.com)
На этом фоне февральское соглашение 2026 года о снижении американских тарифов на индийский экспорт до 18 % и обнулении дополнительной 25‑процентной надбавки воспринимается в индийской аналитике как победа, но победа с оговорками. Индийские исследовательские центры и специализирующиеся на госслужбе порталы, анализируя детали договора, подчёркивают его обменный характер: Вашингтон отступает по тарифам, но взамен получает от Индии обещание резко сократить закупки российской нефти, открыть рынок для американской агропродукции и де‑факто ввести «покупай американское» в значимой части государственных закупок и крупных индустриальных проектов. (india-briefing.com) В деловой прессе, от Economic Times до отраслевых обзоров модной индустрии, это описывают как облегчение для экспортеров текстиля и одежды, который благодаря снижению ставок может прибавить миллиарды долларов в год, но одновременно — как серьёзное ограничение энергетического манёвра и промышленных субсидий Индии. (vogue.com)
Политическая оппозиция эксплуатирует эту амбивалентность. Лидер оппозиционного блока INDIA Рахул Ганди, выступая 11 февраля 2026 года, не только раскритиковал достигнутую сделку как «плохо выторгованную», но и использовал образ Трампа как жёсткого, но предсказуемого переговорщика, с которым нынешнее правительство, по его мнению, не сумело вести диалог на равных. Ганди заявил, что при ином руководстве Индия «не позволила бы уравнять себя с Пакистаном» ни в торговых, ни в дипломатических раскладах, явно намекая на то, что администрация Трампа склонна рассматривать Южную Азию через призму паритета Индия–Пакистан, а не как партнёрство двух равных держав. (timesofindia.indiatimes.com) Такая риторика показывает глубину внутриполитического консенсуса: и власть, и оппозиция согласны, что США — ключевой партнёр, но спорят о том, как не стать объектом, а остаться субъектом в жёсткой транзакционной игре Вашингтона.
Австралия, в отличие от Индии, не оказалась под прямым тарифным ударом в 2025–2026 годах, но австралийская аналитика внимательно следит за тем, как «трампономика» ломает архитектуру глобальной торговли. Многим в Канберре кажется, что Индия превратилась в своеобразный «тест-кейс»: если даже стратегический партнёр и противовес Китаю в Азии может стать целью 50‑процентных тарифов и жёстких политически мотивированных условий, то любая страна, включая Австралию, должна исходить из того, что доступ на американский рынок и тарифный режим — не институциональное благо, а инструмент давления, который в любой момент может быть развёрнут. Об этом прямо пишут и европейские, и азиатские обозреватели, обсуждая, как возвращение Трампа подталкивает ЕС к поиску опоры в партнёрстве с Индией, чтобы компенсировать непредсказуемость Соединённых Штатов. (washingtonpost.com)
Саудовская Аравия в этот торговый клубок вовлечена иначе: не через пошлины, а через переплетение энергетики, высоких технологий и геополитики. Саудийская аналитика последних месяцев всё чаще отмечает, что американские оборонные и технокомпании начинают осторожнее входить в совместные проекты с королевством, если в сделке присутствует китайский или российский след, опасаясь последствий со стороны Вашингтона. Провал совместного проекта по производству систем ПВО с участием американской RTX (бывшая Raytheon), который эксперты связывают с китайско‑российскими связями саудийского партнёра, в специализированных обзорах трактуется как симптом новой «красной линии»: США не готовы мириться с распространением развернутых в их войсках технологий через страны, одновременно тесно сотрудничающие с Пекином и Москвой. (washingtoninstitute.org) В то же время авторы тех же докладов напоминают, что Америка сохраняет уникальные козыри — от доминирования в производстве самых передовых чипов до военной инфраструктуры в регионе, — и призывают Вашингтон использовать их более тонко, а не просто как дубинку санкций.
Третья крупная тема, сквозящая во всех трёх странах, — конкуренция США и Китая и постепенное смещение поля этой борьбы на периферию: в Красное море, Йемен, энергетические и транспортные артерии. Здесь оказывается, что даже высокие материи о «многополярном мире» на практике прорастают через очень конкретные сюжеты.
Саудийские авторы, обсуждая растущую роль Китая в экономике королевства и его вовлечённость в ближневосточные конфликты, внимательно читают исследования, выходящие в региональных и международных аналитических центрах. Из публикаций йеменских и международных экспертов, например, становится видно, как Пекин выстроил с хуситами негласное соглашение, при котором суда под китайским флагом не трогаются, а удары концентрируются по «западным» и союзным американским судам. Такого рода «дешёвая прокси-война», развёрнутая против США с помощью технологий двойного назначения и разведданных, поступающих в Йемен через китайские спутниковые компании и иранские каналы, позволяет Китаю одновременно прощупывать пределы американского присутствия и поддерживать имидж формально нейтрального игрока. (atlanticcouncil.org) Саудийские комментаторы с беспокойством замечают, что это ставит их страну в положение сложного баланса: с одной стороны, Пекин — всё более важный экономический партнёр, с другой — укрепление китайского влияния в Йемене и Красном море происходит во многом за счёт эрозии традиционной американской роли гаранта безопасности, что делает регион менее, а не более предсказуемым.
Для Индии китайско‑американское соперничество — это прежде всего вопрос длинного торгового и технологического цикла. В индийской прессе широко цитируют глобальные обзоры, согласно которым многолетнее давление США на Китай в виде тарифов и экспортного контроля оказалось менее разрушительным, чем ожидалось: Пекин сумел не только компенсировать падение двусторонней торговли с США, но и вывести общий внешнеторговый профицит на рекордные уровни. (thediplomat.com) На этом фоне индийские стратеги видят в нынешнем витке американской политики двойную возможность и двойной риск. Возможность — в том, что компании США и Европы ищут «China plus one» в своих цепочках поставок, и Индия, подписывая торговые соглашения с Западом, стремится стать этим «плюс один». Риск — в том, что тот же инструмент — тарифы — легко может быть перенаправлен на Дели, если Вашингтон сочтёт, что тот недостаточно быстро отдаляется от Москвы или слишком активно отстаивает собственные платформы цифрового суверенитета.
Австралийские эксперты на это смотрят ещё под одним углом: если Китай может использовать конфликты в Йемене и Газе как относительно недорогой способ истощать ресурсы США и тестировать их готовность к затяжным кризисам, то насколько устойчивым будет американское присутствие в Южно‑Китайском море и вокруг Тайваня, где ставки в разы выше? Этот вопрос всё чаще появляется в австралийских аналитических обзорах, где авторы сопоставляют готовность США посылать авианосцы к побережью Ирана и одновременно вести борьбу за влияние в Индо‑Тихоокеанском регионе. Внимание к новостям о том, что Трамп рассматривает развёртывание второй авианосной группы вблизи Ирана на фоне очередного витка напряжённости и одновременных переговоров по Газе, в Австралии несопоставимо выше, чем в Европе: для Канберры это прямая иллюстрация вопроса о том, действительно ли американская военная машина способна вести несколько крупных кризисов сразу. (washingtonpost.com)
Любопытно, что сами американские дебаты всё чаще становятся объектом анализа в этих странах как переменная, влияющая на их расчёты. Выступление Окасио‑Кортес в Мюнхене, где она не только критикует военную помощь Израилю, но и обвиняет Трампа и действующего госсекретаря Марко Рубио в «эпохе авторитаризма» во внешней политике, в индийских и австралийских политических колонках трактуется как признак глубокой идеологической поляризации США, которая делает долгосрочное планирование партнёров ещё труднее. (theguardian.com) А обзоры вроде большого материала «аль-Джазиры» о «тяни‑толкай» между Трампом и остальным миром в 2025–2026 годах, где подробно перечисляются и его «экспансионистские» заявления, и практика использования тарифов как почти универсального дипломатического рычага, позволяют ближневосточным, в том числе саудийским, комментаторам говорить о качественном сдвиге в американской внешней политике: от институциональной к персонализированной, от предсказуемой к импровизационной. (aljazeera.net)
В таких условиях Саудовская Аравия, Австралия и Индия приходят к разным практическим выводам, но исходят из схожей посылки: США остаются необходимым партнёром, но больше не являются ни безальтернативным, ни несомненно стабильным. Саудовские аналитики подчёркивают, что многополярность даёт королевству пространство манёвра — от углубления связей с Китаем до ситуативного сближения с Россией, — но одновременно требует от Вашингтона более тонкой работы, если он не хочет окончательно уступить поле влияния. Австралийские комментаторы призывают к «расширению страховки» — углублению европейских, индийских и региональных связей, чтобы смягчить возможные последствия будущих поворотов в Вашингтоне. Индийская дискуссия, наконец, всё чаще сводится к формуле: «Америка — ключевой партнёр, но не якорь»: Дели готов идти на болезненные уступки по нефти и рынку, но при этом демонстративно сохраняет дискурс «стратегической автономии» и отказывается воспринимать тарифные соглашения как навсегда заданные.
Общий вывод этих трёх разных разговоров в том, что образ США как «центра мировой системы» растворяется во множестве региональных нарративов. Для Эр‑Рияда Америка — одновременно незаменимый источник безопасности и все более затратный партнёр, чья позиция по Газе подрывает её моральный капитал в арабском мире. Для Канберры — главный военный щит и одновременно источник стратегической неопределённости, вынуждающий наращивать собственные и региональные связки. Для Нью‑Дели — критический технологический, военный и финансовый партнёр, чья склонность к «тарифной дипломатии» и внутренняя поляризация превращают каждое соглашение в эпизод длинной, идущей на пределе нервов игры.
И во всех трёх случаях одно очевидно: обсуждение США уже не сводится к вопросу «быть ли Америке лидером мира». Гораздо важнее другой: как жить в мире, где Соединённые Штаты — всего лишь один, пусть и очень крупный, полюс, и как сделать так, чтобы их следующая импровизация не оказалась для тебя роковой.
