В феврале 2026 года США вновь оказались в центре мировых споров — не только как ключевая держава, но и как источник нестабильности. Военная операция против Венесуэлы с захватом Николаса Мадуро, нарастающее давление на Иран, затянувшийся украинский конфликт и неопределённость вокруг самой американской демократии спровоцировали в разных странах новую волну обсуждений: от осторожной тревоги до откровенного возмущения. То, как об этих событиях пишут в Токио, Берлине и Москве, показывает: мир уже не видит в Вашингтоне безусловный «якорь порядка», но и жить без американской мощи по‑прежнему не готов.
Главная новая линия раскола — венесуэльская операция. Формально Вашингтон обосновал её борьбой с наркоторговлей, однако сам характер действий — массированные авиаудары по Каракасу, высадка спецназа и силовой вывоз президента Мадуро в США — воспринимается за рубежом как возрождение логики «смены режимов» в духе начала 2000‑х. Российские и европейские источники напоминают, что операция «Абсолютная решимость» началась 3 января, с атак по объектам в столице и захвата Мадуро и его супруги, доставленных затем на американскую территорию для судебного преследования по обвинениям в наркоторговле, что зафиксировано даже в сдержанной по тону статье русской «Википедии» о событиях в Венесуэле в 2026 году. Сам факт, что это событие уже оформлено как исторический рубеж, подчёркивает его масштаб и символику.
В немецком и более широкой европейской дискуссии о США венесуэльский эпизод накладывается на долгий опыт неудовольствия американской односторонностью, но звучит куда менее эмоционально, чем в России. Европейские аналитики концентрируются на том, как это ударяет по остаткам международно‑правного консенсуса. В репортажах с Мюнхенской конференции по безопасности, где доминировали темы Украины и НАТО, венесуэльская операция упоминается скорее как ещё один аргумент в пользу того, что Евросоюз должен развивать собственную стратегическую автономию, не подставляя плечо каждой инициативе Вашингтона. В этом контексте показательно, что, по сводке русскоязычного портала EADaily, влиятельная «New York Times» сама признаёт тревожный тренд потери доверия ЕС к США, а европейские политики говорят о «шатком фундаменте» трансатлантического доверия. Именно теперь многие в Берлине и Париже вспоминают, как американские интервенции прошлого оборачивались долгими, болезненными последствиями — и задаются вопросом, не повторяется ли этот цикл в Латинской Америке.
Российская реакция на венесуэльскую кампанию куда более жёсткая и идеологизированная. В российском информационном поле США предстают не просто как нарушитель суверенитета, а как последовательный «архитектор хаоса». Уже в хронике «2026 год в Венесуэле» подчёркивается, что на следующий день после начала операции в Европе прошли митинги в поддержку Венесуэлы, а так называемая «группа друзей в защиту Устава ООН» осудила действия США как агрессию. Это вписывается в российский нарратив о необходимости «многополярного мира» и сопротивления американской гегемонии: венесуэльский эпизод демонстрируется как доказательство того, что Вашингтон по‑прежнему считает допустимым силой решать вопросы, когда речь идёт о нелояльных режимах. Многие российские комментаторы проводят параллели между захватом Мадуро и более ранними операциями против лидеров Сербии, Ирака или Панамы, утверждая, что таким образом Америка посылает сигнал всем странам, пытающимся проводить независимую от неё политику.
Японский разговор об Америке устроен сложнее и спокойнее. Токио, в отличие от Москвы, видит в США жизненно важного союзника на фоне усиливающегося Китая и нестабильной Северной Кореи, поэтому открытая антагонистическая риторика там редка. Однако даже в Японии растёт дискомфорт от непредсказуемости Вашингтона эпохи «Трампа 2.0». В аналитическом комментарии Японского института международных отношений подчёркивается, что в мире складывается опасный нарратив: Соединённые Штаты, усиливая односторонние, порой резкие шаги, воспринимаются как источник «неопределённости и хаоса», тогда как Китай пытается выставить себя гарантом стабильности, многополярности и развития. Как подчёркивает японский автор, у такой китайской риторики есть очевидные слабые места — агрессивное поведение Пекина по отношению к соседям и внутренние репрессии, — но именно американские резкие повороты политики и сокращение участия в программах развития, например деятельности USAID и вещания Voice of America, создают для Пекина «окно возможностей» в борьбе за влияние в странах глобального Юга. В этом контексте применение силы США против Венесуэлы и давление на Иран воспринимаются не в моралистском ключе, а как стратегическая ошибка: союзник, на которого Япония опирается в сфере безопасности, ускоренно размывает собственный моральный авторитет.
Эта тревога усиливается и внутренним состоянием американской политики. В японской экспертной среде, в том числе в публикациях Министерства финансов и университетских центров, много размышляют о хрупкости самой американской демократии. Один из авторов, ссылаясь на данные Pew Research Center, обращает внимание, что в феврале 2025 года 59% взрослых американцев поддерживали ужесточение депортаций людей, незаконно проживающих в стране, причём 35% «решительно поддерживали» эту политику. Для японского комментатора это не абстрактная статистика, а симптом: даже если такие настроения — «воля медианного избирателя», они не обязательно совпадают с либерально‑демократическими идеалами, которыми США привыкли оправдывать своё мировое лидерство. Так внутренний дрейф Америки в сторону более жёсткого национализма оказывается проблемой и для внешнего имиджа: союзники вынуждены объяснять своим обществам, почему они продолжают опираться на партнёра, чьи практики в отношении мигрантов или протестующих всё меньше отличаются от тех, за которые Вашингтон критикует другие режимы.
В Европе тема демократического качества американской политики обсуждается иначе, но с тем же подтекстом. На Мюнхенской конференции по безопасности в феврале 2026 года европейцы слушали не только официального госсекретаря Марко Рубио, который старался уверить союзников в «возобновлённой приверженности трансатлантическому союзу» и многократно хвалил НАТО, дистанцируясь от резких выпадов Дональда Трампа в адрес альянса. В кулуарах были громки голоса американских демократов — от губернатора Калифорнии Гэвина Ньюсома до конгрессвумен Александры Окасио‑Кортес, — призывающих Европу «перестать угождать капризам Трампа» и «не делать вид, будто его действия рациональны». В материале британской The Guardian, резонировавшем по немецкой и широкой европейской прессе, Ньюсом сравнил отношение европейцев к Трампу с «унижением», а сенатор Рубен Галлего заявил, что президент «разрушает мировой авторитет» США. Для европейской аудитории это двойственный сигнал: с одной стороны, Америка всё ещё производит политиков, способных открыто критиковать собственного президента на международной сцене; с другой — сама необходимость таких заявлений подчёркивает: трансатлантический партнёр стал нестабилен.
Российская аналитика об американо‑европейских трениях, в том числе на ресурсе EADaily, подаёт это как «раскол Запада». В подборке новостей от 14 февраля выделяются тезисы о том, что доверие ЕС к США «пошатнулось», а Вашингтон, давя на Киев, подаёт «сигналы о компромиссах», фактически подталкивая Украину к уступкам в обмен на безопасность. Здесь важен тон: если европейская и частично японская пресса видит в этом драматичный, но рациональный поиск выхода из затяжной войны, то российские комментаторы описывают происходящее как подтверждение своей давней мысли — США никогда не руководствовались интересами украинцев, рассматривая их лишь как инструмент давления на Москву. В этой картине любые шаги Вашингтона по переговорам или миру преподносятся как циничный торг.
В японских дискуссиях об Украине Америка тоже фигурирует, но акценты иные. Для Токио главная проблема — не цинизм США, а риск, что внутренние американские колебания по украинскому вопросу станут прологом к аналогичной усталости от обязательств в Азии. Если Вашингтон в какой‑то момент решит, что «слишком дорого» сдерживать Россию или Иран, не случится ли того же и в отношении Китая, если ситуация вокруг Тайваня, Сенкаку или Южно‑Китайского моря обострится? Японские аналитики, обсуждая «Трампа 2.0», прямо пишут, что каждое резкое высказывание президента об «нахлебниках» в НАТО или о коммерциализации союзов ложится тяжёлым грузом на японские стратегические расчёты: ставка на США как на гарант безопасности становится всё более рискованной — но альтернативы пока нет.
Наконец, в России внутренняя американская политика рассматривается преимущественно через призму внешних конфликтов. На леворадикальном сайте World Socialist Web Site подробно разбирали статью «New York Times» о скрытой роли США в украинской войне, обращая внимание на то, что Вашингтон, по сути, ведёт «прокси‑войну» против России, последовательно подталкивая Киев к всё более широкой мобилизации. Российский пересказ подчёркивает фразы о том, как американские генералы и министр обороны Ллойд Остин требовали «задействовать 18‑летних» и «расширять призыв», и делает вывод: это не война за выживание Украины, а «война США и НАТО», где украинцев используют как пушечное мясо. В российской оптике это перекликается с действиями США в Венесуэле и давлением на Иран: все три направления иллюстрируют «империалистическую сущность» Вашингтона, готового платить чужими жизнями за сохранение своего доминирования.
На этом фоне усиливающееся американо‑иранское противостояние воспринимается как ещё один очаг потенциальной большой войны. Японская газета World Times в статье о том, как «выборы Ирана и США меняют мир», отмечает, что после разгона антиправительственных протестов в Иране единственной силой, активно требующей от Тегерана сдержанности, остались именно США, причём делают это, параллельно наращивая военное присутствие — отправляя авианосные ударные группы и системы ПВО к берегам Ирана. Российские информагентства в своих сводках добавляют, что президент Трамп объявил о скорой отправке второй авианосной группы к берегам Ирана, а американские дипломаты и бизнес‑эмиссары, такие как Уиткофф и Кушнер, участвуют в закулисных контактах с иранской стороной в Женеве. Для японских экспертов в военной области это классический пример «дипломатии на краю пропасти»: США одновременно держат канал переговоров и поднимают ставки военным давлением, что психологически и политически усиливает риск случайной эскалации.
Немецкие и европейские комментаторы, следя за иранским сюжетом, связывают его с общей усталостью от конфликтов на Ближнем Востоке — от Ирака до Газы. Здесь американская политика оценивается уже не только как аморальная, но и как неэффективная: серия военных кампаний и санкций за последние двадцать лет не приблизила регион к стабильности. Тем не менее, европейские правительства, завязанные на американские гарантии безопасности и разведданные, не спешат жёстко дистанцироваться, ограничиваясь осторожной критикой риторики Вашингтона и призывами к «дипломатическому решению». В этом расхождении между словами и делами, как отмечают наблюдатели вроде автора Time, анализирующего выступление Марко Рубио в Мюнхене, и заключена нынешняя европейская дилемма: доверие к США ослабевает, но отстраниться от них ЕС пока не готов.
В сумме картина выглядит так: Япония, Германия и Россия смотрят на одни и те же действия США через разные призмы, но видят сходное — сочетание огромной военной и экономической мощи, всё более конфликтующей с меняющимся миром и собственными демократическими идеалами. Для российской элиты и значительной части общества это удобное подтверждение их давнего тезиса о «закате американской гегемонии» и необходимости опоры на альтернативные центры силы. Для японских стратегов — болезненное напоминание о том, что жизненно важный союзник стал менее предсказуем и менее морально убедителен, но остаётся незаменимым. Для европейских обществ — растущая причина сомневаться в том, что Вашингтон всегда знает, что делает, и что следовать за ним автоматически означает быть «на правильной стороне истории».
И в этом, пожалуй, главная новизна нынешнего момента: критика США больше не звучит только из Москвы, Каракаса или Тегерана. Она растёт в Токио и Берлине, пусть и в куда более мягкой, рационализированной форме. Америка всё ещё центр мировой системы — но всё меньше стран готовы воспринимать её действия как самоочевидное благо.
