Сегодня образ США в Индии, Южной Африке и Турции формируется не одним громким скандалом, а пересечением сразу нескольких сюжетов: жесткая торговая повестка администрации Трампа, давление по линии энергетики и России, выборочная риторика о «правах человека», а также продолжающиеся войны — от Газы до Украины. Во всех трех странах Америка одновременно остается ключевым партнером и главным источником раздражения, а обсуждение США в местных медиа превращается в разговор о более широком вопросе: какую цену платит Глобальный Юг за «дружбу» с Вашингтоном, и где проходит граница допустимого давления.
В Индии в центр дискуссии вышло промежуточное торговое соглашение с США. Его критики — от крестьянских объединений до оппозиции — называют соглашение «экономической колонизацией», утверждая, что снижение тарифов на американскую сельхозпродукцию подрывает продовольственный суверенитет страны и оставляет индийского фермера один на один с субсидируемым агробизнесом США. В материале Times of India о мобилизации Самьюкт Кисан Морча (SKM) прямым текстом говорится о страхе, что импорт из США, пользуясь снижением пошлин с индийской стороны при сохранении американских тарифов на уровне 18%, обрушит доходы 146 миллионов фермерских хозяйств; SKM называет это «экономической колонизацией» и требует отставки министра торговли Пиюша Гояла, увязывая соглашение с более широкой проблемой перераспределения полномочий и налогов от штатов к центру. В этом контексте США фигурируют как символ «империализма» и диктовки условий, тогда как сам спор внутри Индии идет о том, насколько правительство Моди уступает этим требованиям.
Оппозиционный лидер Рахул Ганди, встречаясь с лидерами фермерских союзов, называет американо‑индийскую торговую рамку «нападением на суверенитет и продовольственную безопасность», а Компартия Индии (марксистская) в цитируемом Business Standard заявляет, что речь идет о «покорном подчинении диктату Трампа», которое грозит уничтожить яблочные хозяйства в Гималаях и вогнать хлопководов в еще более глубокий кризис, поскольку им придется конкурировать с «обильными субсидиями американских фермеров». В Indian Express фермерские организации требуют раскрыть «мелкий шрифт» сделки, подозревая, что Дели согласился на тарифные уступки по целому спектру аграрных товаров, а активист Йогендра Ядав в своем выступлении, пересказанном порталом OpIndia, говорит о первой попытке «включить индийское сельское хозяйство в международное торговое соглашение», где часть товаров заходит «через парадный вход» с нулевой пошлиной, а кукуруза и соя «пролезают через черный ход» — через корма и переработанные продукты.
При этом провластные политики выстраивают контрнарратив, в котором США — необходимый экономический партнер, а критика сделки — «пропаганда». Министр сельского хозяйства Шиврадж Сингх Чоухан в комментариях для Times of India уверяет, что никаких угроз фермерам нет и что импорт будет ограничен «нишевыми сегментами», где Индия не самодостаточна; обвинения оппозиции он называет демагогией «политиков по совместительству». Главный министр Махараштры Девендра Фаднавис идет еще дальше, заявляя в другом материале, что сама идея о массовом доступе американской агропродукции — «ложная пропаганда», спровоцировавшая, по его словам, падение внутренних цен на сою; он подчеркивает, что «сельское хозяйство сознательно исключено из соглашения».
На этом фоне международные аналитики видят в американо‑индийской торговой конфигурации продолжение энергетического давления Вашингтона. Moody’s в свежем комментарии к промежуточному соглашению замечает, что оно снимает часть тарифного давления на индийский экспорт, но оставляет открытым ключевой вопрос: насколько далеко Индия готова пойти в сокращении импорта российской нефти и в каких объемах обязуется покупать энергоносители и другие товары у США. Такой акцент фактически подтверждает восприятие, которое доминирует в индийских и зарубежных комментариях: Вашингтон использует доступ к своему рынку и тарифы как рычаг, чтобы перенастроить энергетические потоки в свою пользу и ослабить связи Дели с Москвой.
При этом в индийской аналитике прослеживается скепсис относительно того, насколько глубоко страна действительно готова выполнять американские требования. В материале РБК, опирающемся на оценки международных аналитиков, утверждается, что Индия «вряд ли откажется от российской нефти ради американской», но, скорее всего, ограничится диверсификацией поставок; генеральный директор Форума стратегического партнерства США и Индии Мукеш Аги говорит, что обязательство Индии — именно сократить, а не прекратить закупки российской нефти, и что сроки этого сокращения не определены. Такой тон показывает, что в индийской и шире — в евразийской дискуссии США воспринимаются как партнер, предлагающий экономические стимулы и одновременно требующий геополитической лояльности, в то время как Дели стремится превратить эти требования в гибкий торг, не разрушая свои отношения с Москвой и не жертвуя слишком многим в сельском хозяйстве.
Другой индийский сюжет, связанный с США и активно обсуждаемый в местной прессе, — судебное дело Нихила Гупты в Нью‑Йорке по обвинению в заговоре с целью убийства сикхского активиста Гурпатванта Сингха Панну. Репортажи The Guardian и индийских изданий описывают его признание по трем пунктам — от «наемного убийства» до отмывания денег — как шаг, который избавляет от громкого публичного процесса, но не снимает вопросов к Дели. Еще в ноябре 2023 года официальный представитель МИД Индии Ариндам Багчи, комментируя американский обвинительный акт, подчеркивал, что подобные действия «противоречат политике правительства» и являются «поводом для озабоченности», а также говорил о создании индийской комиссионной проверки транснациональных связей организованной преступности и экстремизма. Сегодня, когда Гупта признал вину, в индийской дискуссии снова всплывает вопрос: где заканчиваются действия «отдельных лиц» и начинается ответственность государства, и как США используют подобные дела для давления в более широких переговорах по безопасности и разведсотрудничеству.
В Южной Африке образ США проходит через совсем другой фильтр — через конфликт вокруг статуса страны в «клубе великих» и риторику Белого дома о положении белого меньшинства. В конце ноября 2025 года президент Дональд Трамп, по данным Guardian, заявил, что Южная Африка «не получит приглашения» на саммит G20 в Майами в 2026 году, обвинив правительство Сирила Рамафосы в «убийствах белых людей» и «конфискации их ферм» и одновременно объявив о прекращении «всех платежей и субсидий» Претории. Южноафриканская пресса и эксперты встретили это как пример «карательной дипломатии» Вашингтона. В эфире радиостанции 702, анализируемом порталом EWN, обозреватель Daily Maverick Питер Фабрисиус отмечает, что Трамп, по сути, предлагает другим членам G20 «выбрать между США и Южной Африкой», и называет это рискованной попыткой использовать экономическое влияние для политической изоляции целой страны. При этом он подчеркивает, что у G20 нет четких процедур исключения членов и что для подобного шага нужна консенсусная поддержка, которой у Вашингтона может и не быть.
Параллельно в экономической аналитике, такой как обзор европейского агентства Scope Ratings, США выступают не только как политический оппонент, но и как второй по значимости торговый партнер, способный одним решением усилить или ослабить давний кризис занятости. Scope напоминает, что уже действующие 30‑процентные тарифы США на ряд южноафриканских товаров — наряду с угрозой завершения льготной программы AGOA и заморозкой части официальной помощи — могут ударить по ключевым экспортным секторам вроде автопрома и сельского хозяйства, где занято значительное число работников. В таком дискурсе Америка оказывается одновременно жизненно важным рынком и источником нестабильности: любое твит‑заявление из Вашингтона мгновенно превращается в фактор риска для кредитных рейтингов и перспектив роста.
Особое раздражение вызывает в южноафриканских комментариях новый американский «миграционный гуманизм» — программа приема белых южноафриканцев как «беженцев», запущенная в 2025 году. В англоязычных и африкаанс‑медиа обсуждается, как Вашингтон, объявляя о «геноциде» африканеров и предлагая им убежище, усиливает крайне правые нарративы о «белом геноциде», давно разоблаченные независимыми исследованиями. Официальная позиция Претории, зафиксированная в ряде заявлений Рамафосы, состоит в том, что белое меньшинство не подвергается систематическому преследованию, достаточному для статуса беженцев, и что американская программа искажает сложную картину постапартеидной земельной реформы. В итоге в южноафриканской дискуссии США воспринимаются как страна, которая с одной стороны наказывает Преторию за самостоятельную внешнюю политику (от дела в Международном суде по Газе до отношений с Россией и Китаем), а с другой — вмешивается во внутренние вопросы расовых отношений под лозунгами прав человека, опираясь при этом на недостоверные данные.
Интересно, что одновременно с этим же Вашингтон продолжает быть экономически незаменимым партнером. В свежем бизнес‑обзоре Algoa FM рассказывается о продлении Трампом на год закона AGOA, предоставляющего преференциальный доступ на американский рынок ряду африканских стран, включая Южную Африку, хотя 30‑процентные тарифы, введенные годом ранее, сохраняются. Комментаторы подчеркивают контраст: США одновременно пролонгируют режим «особого партнерства» и ужесточают карательные пошлины, тем самым демонстрируя, что доступ к американскому рынку — не право, а инструмент дисциплинирования.
В Турции же обсуждение США в последние месяцы окрашено через призму затянувшихся войн и образа Вашингтона как главного дирижера «однополярного» порядка. В колонке Мехмета Али Гюллера в газете Cumhuriyet, озаглавленной «Цена “дружбы” с США», автор описывает эпизод, когда лидеров ХАМАС пригласили в Доху на переговоры по предложению Трампа о прекращении огня, после чего израильские удары по Катару, по версии Гюллера, были облегчены американским вмешательством в систему ПВО. Он называет это «ловушкой США‑Израиля» и иллюстрацией того, что Вашингтон использует дипломатию не ради мира, а как тактический инструмент для военных операций союзников.
Подобный взгляд широко разделяется в турецком медиапространстве и переносится на другие конфликты — от Венесуэлы до Украины. В аналитических бюллетенях, вроде обзора Gedik Yatırım, США фигурируют как источник «геополитической неопределенности»: от угроз новых тарифов против европейских стран, не поддержавших «план по Гренландии», до неустойчивых санкционных режимов, влияющих на цены на энергоносители и валютные курсы. Экономисты подчеркивают, что любая новая торговая инициатива Белого дома мгновенно транслируется в стоимость заимствований Турции и цену импорта, от энергоносителей до продовольствия, делая Анкару уязвимой к колебаниям в Вашингтоне, даже если турецкое руководство декларирует курс на «стратегическую автономию».
Наряду с этим турецкая левая и националистическая пресса использует примеры из Индии и Южной Африки, чтобы показать, что «американское давление» — не уникальный турецкий опыт, а элемент более широкой стратегии по переформатированию Глобального Юга под интересы США. В комментариях к индийско‑американской торговой сделке турецкие авторы указывают на попытку Вашингтона «привязать» Дели к себе энергетическими соглашениями и тарифными уступками, тогда как в случае Южной Африки акцент делают на «наказании» за политическое неповиновение и попытки мобилизовать тему прав белого меньшинства. В совокупности это подпитывает популярный в Турции тезис о том, что США не признают реального суверенитета партнеров и предлагают, по сути, «протекторат в обмен на доступ к рынку и безопасности».
Общая линия, проходящая через индийскую, южноафриканскую и турецкую дискуссии о США, состоит в том, что Америка одновременно нужна и опасна. В Индии Вашингтон — ключ к доступу к крупнейшему платёжеспособному рынку и важнейший технологический партнер, но также источник страха перед «аграрным неоколониализмом» и энергетическим диктатом, который может разорвать связи с Россией. В Южной Африке США — второй по значимости торговый партнер и важный инвестор, но также страна, которая, по мнению местных аналитиков, готова манипулировать темами прав человека и беженцев, чтобы наказать правительство за неугодные внешнеполитические позиции и даже попытаться выдавить её из G20. В Турции Америка — союзник по НАТО и важный участник региональной архитектуры безопасности, но при этом воспринимается как главный архитектор односторонних санкций, нестабильности и конфликтов, из которых Анкаре приходится выбираться самостоятельно.
При всём различии конкретных сюжетов — от индийских забастовок против «колониального» торгового соглашения до южноафриканского возмущения угрозой исключения из G20 — в трех странах вырисовывается схожий вывод: США по‑прежнему остаются центральной силой в мировой экономике и политике, но их методы — тарифы, санкции, выборочное давление под лозунгами прав человека — всё чаще рассматриваются как фактор риска для суверенитета и внутренней стабильности государств Глобального Юга. Именно поэтому в Нью‑Дели, Претории и Анкаре растет стремление не столько «разорвать» отношения с Вашингтоном, сколько выстроить с ним более асимметричную игру, в которой каждая уступка США по рынкам и безопасности должна компенсироваться реальными гарантиями уважения к местным интересам и многосторонним правилам.
