В начале 2026 года Соединённые Штаты вновь стали главным генератором мировых заголовков – и не только из‑за экономики или технологий. Второй срок Дональда Трампа, его расистский видеоролик про семью Обамы, новая “битва за Гренландию” и угроза таможенных войн с Европой, смена глобальной стратегии США и возрождённый дух доктрины Монро – все эти сюжетные линии переплелись в восприятии Америки во Франции, Южной Корее и Турции. За океаном одновременно видят и сверхдержаву, и страну, скатывающуюся к олигархическому авторитаризму; незаменимого союзника и импульсивного гегемона, который играет тарифами и военной мощью, как рычагами личного влияния.
Крупнейший общий нерв многих обсуждений – фигура самого Трампа и внутреннее состояние американской демократии. Во французской медийной повестке его второй приход в Белый дом описывают как год “под высоким напряжением”: расследовательское издание Mediapart анализирует, как администрация Трампа за один год построила собственную инфраструктуру пропаганды, атакуя традиционные медиа и подрывая независимую проверку фактов, и прямо говорит о “штурме конституционного порядка”, уже давно смещённого в пользу олигархии. В их материале “Trump à la Maison-Blanche : un an sous haute tension” подчёркивается, что пространство информации в США 2026 года “не имеет ничего общего” с 2016‑м или даже 2020‑м, а президент системно ослабляет суды, Конгресс и прессу как контр‑власти. Именно через эту оптику французские наблюдатели рассматривают и внешнюю политику Вашингтона – как продолжение внутриполитической борьбы за власть, а не рациональную стратегию. (mediapart.fr)
Второй всплеск внимания вызвала февральская скандальная видеозапись, которую Трамп распространил в своей сети Truth Social: в ней Барак и Мишель Обама изображены в виде обезьян – очевидный отсыл к колониальному расистскому тропу обесчеловечивания людей африканского происхождения. Франкоязычная википедийная статья, а вслед за ней и аналитические колонки в европейской прессе подробно пересказывают скандал: международная критика, обвинения в расизме, попытка самого Трампа оправдаться заявлением, что он “наименее расистский президент”. С точки зрения европейских комментаторов, здесь сошлось сразу несколько пластов: деградация политического дискурса в США, нормализация расистских образов и кризис морального лидерства Америки. Многие франкоязычные авторы сравнивают этот эпизод с тем, как в прошлом Вашингтон позиционировал себя защитником прав человека, и задаются вопросом: может ли страна, где глава государства публикует такие видео, продолжать учить других демократии и антирасизму. (fr.wikipedia.org)
На этом фоне французская экономическая и внешнеполитическая дискуссия о США становится более жёсткой и прагматичной. Экономисты BNP Paribas в одной из своих последних записок предупреждают, что американская бюджетная траектория под Трампом – с дефицитом более 6% ВВП к 2025‑му и долговым уровнем на исторических максимумах к концу десятилетия – уже сама по себе источник глобальной нестабильности. Они перечисляют риски от намерений тандема “Трамп – Бессент” продлить налоговые послабления и одновременно вести тарифные войны с партнёрами, и фактически говорят европейским читателям: “привилегия доллара” позволяет США откладывать расплату, но не отменяет её. Это экономическое недоверие сливается с политическим – Трамп, по мнению многих французских обозревателей, пользуется тем, что мир завязан на доллар и американские рынки, чтобы вести себя всё более односторонне. (economic-research.bnpparibas.com)
Кульминацией европейского раздражения стали январские события вокруг Гренландии. Французская правая пресса, в частности Le Figaro, описывает экстренное совещание послов стран ЕС в Брюсселе как “момент истины”: через год после возвращения Трампа в Белый дом Европа оказалась именно там, где и боялась оказаться – под угрозой новых пошлин, используемых в качестве рычага давления на суверенитет. Французские и европейские эксперты ставят вопрос ребром: могут ли США вообще юридически дифференцировать тарифы внутри ЕС, и не превращается ли трансатлантический союз в “асимметричную зависимость”, где Вашингтон наказывает односторонне не только противников, но и союзников. (kiosque.lefigaro.fr)
Если во французской оптике эта “битва за Гренландию” – прежде всего тест на европейский суверенитет, то в Южной Корее она интегрируется в более широкий разговор о “донлороизме” – новой, трамповской версии старой доктрины Монро. Уже в 2025‑м корейская деловая пресса ввела этот неологизм (“донлоро주의”, от “Дональд” и “Монро”), описывая программу Трампа: вытеснение европейского влияния из Западного полушария, покупка Панамского канала, переименование Мексиканского залива в “Американский”, теперь – юридическое и военное закрепление за США особого статуса в Гренландии. В большом обзорном материале Korea Economic Daily прямо пишет, что то, что ещё год назад казалось фантастикой, “загорелось тревожной сиреной” – Трамп не только угрожает силой, но и реально выстраивает экономические и военные механизмы, чтобы реализовать эту новую доктрину. Авторы связывают это и с операцией по аресту Николаса Мадуро в Венесуэле, и с заявлениями о возможном вмешательстве в Иране – всё это укладывается в логику “Западное полушарие – зона исключительных интересов США, остальные – прочь”. (hankyung.com)
Южнокорейские аналитики, впрочем, смотрят на “Гренландию” не как на локальный спор США–ЕС, а как на прецедент для всего военного и торгового порядка. Репортажи Korea Economic Daily перечисляют, как Трамп пригрозил с 1 февраля 2026 года ввести 10‑процентные, а с 1 июня – уже 25‑процентные пошлины на товары из восьми европейских стран, отправивших войска или корабли к Гренландии, и как затем, буквально за несколько дней, после переговоров с генсеком НАТО Марком Рютте и выступления на Давосском форуме, внезапно “снял палец с курка”, заявив, что “получил всё, что хотел”. В интервью CNBC он хвастается, что в рамках будущего соглашения США и Европа будут кооперироваться по “золотому куполу” – новой противоракетной системе, и по правам на добычу минералов в Арктике. Южнокорейские комментаторы видят в этом знакомую им тактику: эскалация угроз, создание “торговой катастрофы” как фон, а затем сделка, которую Трамп продаёт как колоссальную победу. Этот паттерн они переносят и на Азию, предупреждая: если так Вашингтон обращается с Европой, нет оснований думать, что в отношениях с азиатскими союзниками он будет мягче. (hankyung.com)
При этом в Сеуле крайне внимательно анализируют экономические последствия гренландского кризиса. В корейских утренних аналитических дайджестах рядом с цифрами Dow Jones и S&P уже стоят строчки о том, что “Гренландия” может снизить мировой рост до 2,6% – минимума со времён финансового кризиса, что золото и серебро обновляют максимумы как “тихие гавани”, а европейские индексы проседают. Одновременно корейские колонки пересказывают предупреждения западных банков о том, что к 2027 году ФРС может снова повышать ставки, усиливая давление на развивающиеся рынки. В таком контексте США начинают восприниматься меньше как источник стабильного спроса, и больше как фактор геополитического и финансового риска, к которому нужно заранее хеджироваться. (eureka.hankyung.com)
Турецкая дискуссия несколько смещена: здесь США видят прежде всего через призму стратегической конкуренции с Китаем и трансформации американской роли в мире. Одна из заметных колонок в Yeni Şafak, близкой к консервативной власти газете, анализирует новую Стратегию национальной безопасности США, опубликованную в конце 2025 года, как сигнал “отката” от многолетней глобальной вовлечённости. Автор подчёркивает, что Вашингтон, напуганный “угрозой проиграть разрушительному соперничеству с Китаем”, отказывается рассматривать Пекин как “экзистенциального врага” и пытается превратить его в “экономического конкурента”, чтобы уйти от логики тотальной конфронтации. В турецком прочтении это не гуманистический жест, а прагматичная попытка избежать судьбы Британской империи, которая надорвалась на двух мировых войнах и потеряла глобальную роль. (yenisafak.com)
Из этой же логики в Турции делают важный вывод: если США объективно становятся более “региональными” и более обращёнными внутрь, это откроет пространство для манёвра таким странам, как Турция, которые хотят расширять автономию. Комментаторы проводят параллели с доктриной Монро: в XIX веке Америка объявила Западное полушарие своей зоной исключительных интересов, теперь, в условиях “донлороизма”, Вашингтон сокращает ненужные фронты, концентрируясь на выборе нескольких ключевых театров – Арктика, западное полушарие, Персидский залив. В этом раскладе Анкара видит и риски, и возможности: с одной стороны, меньше прямого американского военного присутствия может означать вакуум и новые локальные войны; с другой – Турция сможет агрессивнее продвигать свои региональные амбиции в Восточном Средиземноморье, на Кавказе и в Чёрном море, лавируя между США, Россией и Китаем.
Таким образом, в трёх странах складываются разные, но пересекающиеся образы нынешних США. Во Франции Америка Трампа – это прежде всего политическое и моральное испытание для Европы: расизм на уровне Белого дома, презрение к международному праву в истории с Гренландией, использование тарифов как дубинки против союзников, растущий дефицит и долг, которые рано или поздно могут обернуться мировым кризисом. Отсюда призывы к “европейской стратегической автономии”, к пересмотру торговых договоров, а в риторике Эмманюэля Макрона – к сопротивлению “возрождению имперских амбиций”, о котором он говорил в Давосе, критикуя использование Вашингтоном пошлин как рычага давления на территориальный суверенитет. (hankyung.com)
В Южной Корее США видят одновременно как защитника и как потенциально опасного популистского гегемона. Там внимательно отслеживают, как “донлороизм” меняет баланс в западном полушарии и Атлантике, но главное – что это говорит о будущей политике Вашингтона в отношении Китая и Корейского полуострова. Для Сеула Трамп – это лидер, который легко прибегает к “тарифным бомбам” и угрозам применения силы, а затем столь же легко объявляет любую сделку “величайшей победой”. Это внушает тревогу: от ядерного сдерживания до полупроводников – слишком многое в корейской безопасности и экономике завязано на предсказуемость американской политики, которой сегодня явно не хватает.
В Турции общий мотив иной: здесь США воспринимают как уставшую, но всё ещё колоссально сильную империю, которая пытается переформатировать свою роль, чтобы не повторить британского краха. Изменение статуса Китая – из “экзистенциальной угрозы” в “экономического соперника” – турецкие комментаторы видят как часть более широкой перестройки, где НАТО и европейские союзники для Вашингтона становятся инструментами опосредованного влияния, а не объектами защиты. Для Анкары это шанс, который нужно использовать, но и сигнал: мир входит в период долгой и опасной турбулентности, где Америку уже нельзя воспринимать просто как “якорь стабильности”.
Общий знаменатель этих трёх оптик в том, что США всё меньше видят как универсальный образец либеральной демократии и всё больше – как одну из великих держав со своими резкими внутренними противоречиями, расовыми и институциональными кризисами и всё более агрессивным использованием экономических и военных рычагов. Во французских, южнокорейских и турецких текстах по‑разному звучит один и тот же вопрос: способны ли Соединённые Штаты, какими они стали при втором Трампе, одновременно быть и примером, и гарантом международного порядка? Пока ответ чаще всего осторожно скептический, а вывод практичен: с Америкой нужно уметь жить и торговать, но рассчитывать только на неё – всё более рискованно.
