В начале февраля в европейских и корейских медиа Соединённые Штаты снова оказываются в центре внимания — но не как безусловный лидер “коллективного Запада”. На первый план выходят три связанных сюжета: американская попытка ускорить мирные переговоры по Украине и уложить их в жёсткий дедлайн; всё более противоречивое отношение к роли США в системе безопасности Европы; а в Азии — растущая тревога по поводу протекционизма и давления Вашингтона на цифровой суверенитет других стран. Германия, Франция и Южная Корея спорят между собой и внутри себя не о том, “нужна ли Америка”, а о том, какой она стала — и как с ней теперь жить.
Самая громкая новость — заявление Владимира Зеленского о том, что США хотят увидеть конец войны в Украине уже к июню 2026 года и приглашают украинскую и российскую переговорные команды на новый раунд переговоров в США, вероятнее всего в Майами. Об этом пишут и французские издания вроде Le Parisien, подчёркивая, что Вашингтон задаёт срок “к началу лета” и готов “нажимать” на стороны, чтобы уложить их в график, а также Euronews, подробно разбирающая американские идеи, включая предложение превратить Донбасс в “свободную экономическую зону” как часть возможного компромисса. В украинской трактовке, которую цитируют французские медиа, США уже выступают не только главным военным донором, но и архитектором послевоенного устройства, вплоть до обсуждения многотриллионных экономических пакетов для России и Украины в обмен на мирное соглашение, о чём рассказывает анализ Euronews с отсылкой к так называемому “пакету Дмитриева”, предложенному российским эмиссаром Кириллом Дмитриевым. В этом сюжете Америка выглядит одновременно незаменимым посредником и силой, которую боятся за спиной Киева договориться с Москвой “о мире без Украины”. Зеленский, на которого ссылаются и Le Parisien, и Boursorama, подчёркивает, что Киев не примет ни одного соглашения, заключённого “о нас без нас”, прежде всего по вопросу территорий.
Немецкая пресса улавливает в этой истории прежде всего сдвиг в американской позиции и вопрос, что это означает для европейской безопасности. В репортажах и лентах новостей, таких как материалы Die Zeit, подчеркнуто, что США “потребовали от Украины и России договориться об окончании войны до июня” и готовятся впервые провести трёхсторонний раунд переговоров на своей территории. Немецкая аудитория видит в этом как шанс на снижение риска эскалации, так и тревожный сигнал: если Вашингтон начнёт жёстко увязывать поддержку с готовностью к компромиссам, то Европа может оказаться перед фактом мира, содержание которого определялось в Вашингтоне и Абу-Даби, а не в Брюсселе и Берлине. На этом фоне в Германии появляются и более мрачные сценарии — например, моделирование ситуации, в которой после навязанного Украине мира Россия переконцентрирует силы и атакует Литву, тогда как США “дистанцируются”, что описывает симуляция “Was wäre, wenn Russland uns angreift?” в газете Die Welt. В этом воображаемом кризисе Вашингтон, занятый своими торгами, оставляет Европу в стратегическом вакууме, и немецкие участники “варгейма” приходят к выводу, что без раннего и решительного сдерживания Европа рискует остаться один на один с ревизионистской Россией — это уже не абстрактные рассуждения о “стратегической автономии”, а попытка ответить на вопрос: что, если США однажды действительно не придут?
Французская дискуссия вокруг июньского “крайнего срока” куда менее истерична, но не менее подозрительна к американским мотивам. В лентах TF1 Info и других каналов прямая новость о заявлении Зеленского, что “Соединённые Штаты хотят окончания войны ‘к началу лета’ и пригласили обе делегации на переговоры в США”, сопровождается напоминаниями о прошлых инициативах Вашингтона — от идеи ограниченной передышки до переговоров о гарантиях безопасности. Французские наблюдатели проводят параллели с американской логикой: Белый дом готов инвестировать в мир, но видит его прежде всего через призму внутренних политических циклов и усталости собственного общества от конфликта. Как подчёркивает Le Parisien, Зеленский в ответ публично фиксирует “красные линии”: никакие кулуарные договорённости между Вашингтоном и Москвой по территориям устроить Киев не могут. Для французской аудитории это звучит как напоминание о собственном колониальном прошлом: нельзя решать судьбу третьей страны в метрополиях. Так внутри Франции, где и без того идёт спор о масштабе поддержки Украины и роли Парижа в Европе, новость о том, что США назначают дедлайн войне, подпитывает дискуссию о том, насколько европейцам стоит позволять Вашингтону диктовать темп и параметры мира.
Во второй крупной теме — будущем НАТО и места США в европейской безопасности — европейские тексты стали заметно жёстче именно по отношению к Вашингтону. Влияние новой администрации Трампа-2 чувствуется как фон: американские сигналы о “условной” поддержке НАТО и требовании, чтобы европейцы платили больше и вели себя “послушнее”, вызывают, с одной стороны, раздражение, с другой — вынужденное отрезвление. Британская, но адресованная всей Европе дискуссия на страницах Financial Times хорошо резюмирует этот сдвиг: в письме читателя под заголовком “If Nato is on fire, Trump is just the accelerant” (“Если НАТО горит, Трамп – лишь ускоритель”) автор Роберт Кларк утверждает, что эрозия американской приверженности альянсу началась задолго до Трампа, а европейцы систематически игнорировали предупреждения и не готовились к сценарию частичного “ухода Америки”. Он призывает Европу признать, что “эра бесспорного американского первенства закончилась” и что попытка одновременно провозглашать “стратегическую автономию” и полагаться на США как на страховку от всех угроз — больше не работает. В немецком контексте эта мысль пересекается с уже упомянутой симуляцией Die Welt: если США не готовы автоматически закрывать все бреши, значит, Берлину и Брюсселю придётся выстраивать собственную архитектуру сдерживания.
Однако, как показывает анализ FT публициста Питера Померанцева о необходимости “сообщества демократий”, многие европейские авторы всё ещё мыслят эту архитектуру в связке с США, только в более “взрослом” формате: Америку хотят видеть не “мировым полицейским”, а старшим партнёром среди равных, рядом с ЕС, Канадой, Японией и, парадоксальным образом, самой Украиной как будущим военным и технологическим хабом. В этом смысле европейская критика США не антагонистична, а скорей требовательна: Америка должна перестать колебаться и определиться — она с демократиями надолго или лишь пока это соответствует сиюминутным интересам администрации в Вашингтоне.
Третье направление, по которому к США сегодня внимательно прислушиваются в Европе, касается уже не танков и ракет, а информационной и идеологической сферы. Financial Times недавно рассказала о плане Госдепартамента финансировать в Европе think tank’и и благотворительные структуры, близкие к движению MAGA, чтобы продвигать американские позиции по “свободе слова” и бороться с тем, что в Вашингтоне считают репрессивными нормами ЕС в области регулирования цифровых платформ. В статье описывается тур замгоссекретаря по публичной дипломатии Сары Роджерс по европейским столицам, её встречи с правыми силами вроде британской Reform UK и резкая критика законов наподобие британского Online Safety Act и общеевропейского Digital Services Act. Европейские комментаторы, цитируемые FT, видят в этом не классическую “мягкую силу” США в духе поддержки гражданского общества, а попытку идеологической интервенции: под лозунгами защиты “американского понимания свободы слова” Вашингтон фактически становится на сторону крупных американских IT‑компаний, на которых ЕС пытается наложить дополнительные обязанности по модерации, прозрачности и налогам. Для леволиберальной части европейской публики это пример того, как Америка использует своё влияние, чтобы ослабить европейский суверенитет в цифровой сфере, а для правых евроскептиков — желанный союзник против “брюссельской бюрократии”. Так или иначе, США снова оказываются точкой кристаллизации внутренних европейских расколов.
Любопытно, что во всём этом французская пресса, как правило, старается разводить две Америки — институциональную и “трампистскую”. Официальный Вашингтон, продавливающий переговоры по Украине, и Госдеп, критикующий европейские цифровые законы, воспринимаются как неизбежные партнёры; тогда как MAGA‑кампании в Европе — как мягкая, но опасная эрозия европейского политического поля. В этом смысле тревоги Европы созвучны корейскому опыту: в Сеуле тоже хорошо помнят, что смена обитателя Белого дома радикально меняет не только тон, но и содержание американской внешней политики.
В Южной Корее Америка сейчас проходит в первую очередь через призму экономического давления и споров о цифровом суверенитете. Ведущие экономические издания, такие как Maeil Kyungje, напоминают о недавних заявлениях Дональда Трампа о возможном введении 25‑процентных “взаимных тарифов” на корейские товары, вплоть до расширения их на автомобили, фармацевтику, а в более жёстких сценариях — даже на полупроводники и энергоресурсы. Аналитический материал в Maeil Kyungje разворачивает целый сценарий “новой эры протекционизма”, где повышение тарифов в США вызывает ответные меры Китая и ЕС, а корейский экспорт, критически зависящий от американского рынка, оказывается под ударом. Авторы напоминают, что подобные угрозы уже озвучивались, и подчёркивают: даже если крайние меры в итоге не будут реализованы, сама готовность Вашингтона использовать тарифы как инструмент политического шантажа стала постоянной переменной, к которой Сеулу приходится адаптироваться.
Параллельно корейская пресса активно обсуждает другой конфликт с США — вокруг изменений в корейском законе о сетях и онлайн‑платформах, так называемом “законе о борьбе с дезинформацией” (정보통신망법 개정안). Как сообщает, например, Maeil Kyungje, американский Госдепартамент в начале января выразил “серьёзную озабоченность” тем, что новые нормы могут негативно повлиять на бизнес “онлайн‑платформ, базирующихся в США”, и ослабить свободу выражения. В ответ Сеул настаивает, что закон направлен на защиту пользователей и не дискриминирует конкретные страны или компании. В редакционной колонке одного из корейских изданий, опубликованной на портале Daum, говорится, что правящая партия “продавила” закон, фактически проигнорировав предупреждения о том, что это может стать “фитилём для торгового конфликта с США”, а теперь рискует столкнуться и с давлением американских властей, и с недовольством глобальных IT‑гигантов. Для корейской аудитории это напоминает европейские дебаты о цифровом регулировании, но с важным отличием: Европа, по крайней мере, имеет собственные цифровые чемпионы и экономический вес, а Корея опасается оказаться зажатой между американскими и китайскими платформами, потеряв пространство для собственной регуляторной политики.
Корейские аналитические программы, такие как сюжет Yonhap News TV о войне в Украине и роли США, рисуют ещё более сложную картину. В репортаже подчёркивается, что Россия продолжает наращивать удары по украинской энергетической инфраструктуре именно в момент, когда идут переговоры о прекращении огня, а США, “выступая за мир”, избегают более активного вмешательства, которое могло бы изменить баланс на поле боя. Для корейского зрителя здесь слышится знакомый мотив: Америка поддерживает союзника, но строго дозирует степень вовлечённости, исходя прежде всего из собственных рисков. Так Сеул проецирует украинский кейс на свою ситуацию с Северной Кореей и Китаем: насколько далеко США готовы зайти в защите союзника, если это грозит прямой конфронтацией с ядерной державой?
Интересно, что в корейском дискурсе, как и в европейском, критика США не означает отказа от альянса. Напротив, комментарии часто строятся на идее, что именно поэтому союзник должен быть предсказуемым и последовательным. Когда американский Госдеп сначала предупреждает о рисках для свободы слова из‑за корейского закона, а затем Вашингтон продавливает в Европе и Корее более выгодные для своих технологических гигантов условия торговли и защиты данных, это воспринимается не как абстрактный идеологический спор, а как конкретная борьба за контроль над данными, рекламой и рынками.
Есть и более “мягкая” линия обсуждения США, заметная, например, в немецкой политической публицистике: это сравнение экономической динамики. В статье Die Welt о внешнеполитических амбициях канцлера Фридриха Мерца говорится, что одна из центральных его задач — устранить “ростовой разрыв” между Германией и США и Китаем, а внутри Европы — продавливать дерегуляцию, усиление единого рынка и новые торговые соглашения, чтобы вернуть конкурентоспособность. В этом контексте США служат не только внешнеполитическим, но и экономическим ориентиром: Дойчланд признаёт, что в условиях американского “инфляционного закона” и перетягивания инвестиций в зелёную и высокотехнологичную промышленность Европе придётся либо подстраиваться, либо проиграть.
На этом фоне даже такие, казалось бы, “внесистемные” сюжеты, как отказ немецкого министра внутренних дел Александра Добринта поддержать идею бойкота ЧМ‑2026 в США, Канаде и Мексике, звучат политически. В интервью, цитируемом WELT, он говорит, что не считает правильным “политизировать спорт”, даже если критикует практику американской миграционной службы ICE. В полемике с представителями зелёных и частью СДПГ, выступающими за бойкот, слово “США” становится символом: для одних — двойных стандартов в правах человека, для других — всё ещё необходимого партнёра, спорить с которым стоит, но отношения сжигать нельзя.
Если попытаться свести эти разнонаправленные стоны, надежды и угрозы в единый хор, то складывается парадоксальная картина. США в немецкой, французской и корейской оптике одновременно играют четыре роли. Во‑первых, это неотъемлемый столп безопасности — от Украины до Корейского полуострова, без которого ни одна архитектура сдерживания не выглядит надёжной. Во‑вторых, это всё более жёсткий торговый и технологический конкурент, готовый использовать тарифы, регуляторное давление и идеологический дискурс о “свободе слова”, чтобы продавливать интересы своих компаний. В‑третьих, это внутренний фактор европейской и азиатской политики: присутствие или отсутствие Америки в конкретном сюжете — от закона о сетях до футбольного чемпионата — автоматически делит аудитории и партии на лагеря. И наконец, в‑четвёртых, это страна, сама переживающая кризис идентичности, чьи внутренние конфликты (MAGA против либералов, “глубокое государство” против “народа”, как это видят сторонники Трампа) всё сильнее проецируются вовне — через выбор союзников, стиль дипломатии и контроль над информационным пространством.
То, чего сейчас отчётливо не хватает в обсуждениях в Берлине, Париже и Сеуле, — это ощущения долгосрочной ясности. Европейские и корейские аналитики уже практически единодушно признают, что прежняя эпоха “автоматических гарантий” от США завершилась. Но ответ на вопрос, что именно придёт ей на смену — новая, более равноправная конфигурация демократий во главе с всё теми же Соединёнными Штатами, региональные блоки с более слабой, но всё же важной американской опорой, или фрагментированный мир, где Вашингтон становится лишь одним из нескольких крупных игроков наряду с Пекином и, возможно, Дели, — ещё только ищут. А пока Германия, Франция и Южная Корея учатся одной и той же неприятной науке: смотреть на Америку не как на миф, а как на сложного, противоречивого и, главное, не всесильного партнёра, с которым придётся договариваться жёстче и думать о собственных планах “Б” — от обороны Балтики до тарифов на сталь и правил модерации в соцсетях.
