В мире

В начале 2026 года Соединённые Штаты вновь занимают центральное место в зарубежных колонках и аналитике, но почти нигде не как привычный «лидер свободного мира». Во втором сроке Дональда Трампа внешняя политика США воспринимается в Анкаре, Претории и Москве как смесь экономического нажима, демонтажа старых институтов и попытки переписать саму архитектуру мировой безопасности. На первый план выходят сразу несколько тем: новая внешнеполитическая доктрина Вашингтона и отказ от роли «мирового жандарма», торговые войны и тарифы, судьба глобальных режимов контроля над вооружениями и международных организаций, а также гуманитарные последствия резкого сворачивания американской помощи.

Если смотреть на три очень разные страны — Турцию, Южную Африку и Россию, — становится видно: почти все спорят об одном и том же, но с разных позиций. Турецкие авторы переживают, как втиснуться в новую «трампистскую» архитектуру без потери автономии; южноафриканские комментаторы видят в США то циничного донора, играющего человеческими жизнями, то всё ещё незаменимого партнёра; российские эксперты обсуждают, как использовать американский разворот внутрь себя, чтобы ускорить перераздел глобального порядка.

Центральная сквозная линия — утверждение Трампом обновлённой формулы «America First», которая теперь подана как официальная национальная стратегия безопасности на 2025 год и сопровождается отступлением США от многосторонних обязательств. Турецкие и русскоязычные издания подробно анализируют этот документ, подчёркивая, что в нём прямо говорится: «дни, когда США поддерживали мировой порядок, остались в прошлом», а союзники, прежде всего Европа, должны сами больше платить за свою безопасность.(aa.com.tr)

Первый крупный узел дискуссий — новая внешнеполитическая доктрина США и отказ от старой роли гегемона. В Турции это описывают как болезненный, но объективный этап смены системы. В авторской статье «ABD, gerçekleri nasıl kabullenecek» в газете «Aydınlık» Шуле Перинчек подробно разбирает ноябрьский документ по нацбезопасности Трампа и видит в нём не просто внутренний поворот, а вынужденное признание, что однополюсный миропорядок рушится. США, по её формулировке, больше не могут удерживать «tek kutup» — единственный центр силы, а потому вынуждены приспосабливаться к новой многополярности, где возрастают роль Турции, Китая, России и стран Глобального Юга.(aydinlik.com.tr)

Турецкие аналитики при этом проводят любопытную грань: при всей риторике «реализма» и «принципиальности» новая стратегия, по их мнению, по‑прежнему служит сохранению западного доминирования, только уже без издержек роли «жандарма». В одном из академических исследований по ближневосточной политике США говорится, что Вашингтон последовательно использовал регион как полигон для демонстрации силы после холодной войны, а сейчас стремится сделать это дешевле и инструментальнее, больше полагаясь на экономические и технологические рычаги давления.(dergipark.org.tr)

В России этот же документ читают иначе — как идеологическое оформление давно наблюдаемого отказа Вашингтона от многосторонности. В русскоязычной версии анализа Anadolu Ajansı прямо подчёркивается, что Трамп в новом документе закрепляет курс на «прагматичную, но не многостороннюю» внешнюю политику, где союзники должны платить за защиту сами, а США уходят из роли архитектора «правил».(aa.com.tr) Российские госСМИ, в том числе РИА Новости в материале «Тренды глобальной политики по Трампу», связывают это с широкой тенденцией «самоликвидации» американского лидерства и открывающегося пространства для БРИКС.(ria.ru)

Южноафриканские обозреватели, напротив, гораздо меньше интересуются идеологией документа и больше — его практическими последствиями для Африки. Для них «America First» — это не абстрактный отказ от многополярности, а закрытие HIV‑клиник, увольнения медсестёр и угрозы потерять торговые преференции по AGOA. В новостных и аналитических материалах активно цитируют африканистов, которые называют второе президентство Трампа «поворотом к хищнической гегемонии»: США по‑прежнему сильнее всех, но вместо публичного блага теперь продают доступ к своему рынку и помощи как частный сервис.(washingtonpost.com)

Второй главный блок дискуссий — экономический нажим, тарифы и гуманитарная цена внешней политики США. Здесь Южная Африка становится одним из символических кейсов. Именно там в 2025 году особо сильно ударили по общественному мнению одновременные шаги Вашингтона: возобновление тарифов на южноафриканский экспорт, резкое урезание программ PEPFAR и USAID, а затем — вынужденное частичное отступление с «переходным» пакетом помощи.

Южноафриканские СМИ подробно цитировали министра здравоохранения Аарона Мотсоаледи, который объявил, что из‑за сокращения американского финансирования работы лишились свыше 8 тысяч медработников, а двенадцать специализированных клиник для ключевых групп — от геев до секс‑работниц — закрылись. По его словам, уже через несколько месяцев после остановки финансирования тестирование на вирусную нагрузку упало на 21 %, а ООН предупредила о риске роста новых инфекций.(apnews.com) Позже, когда Вашингтон согласился на временный «мостовой» пакет в 115 миллионов долларов, южноафриканские чиновники одновременно благодарили США и подчёркивали, что дипломатический конфликт по‑прежнему не исчерпан.(apnews.com)

На этом фоне в Претории всё чаще звучит мысль, что Америка превращается из «партнёра по развитию» в непредсказуемого донора, способного сворачивать программы, от которых зависят жизни миллионов, в зависимости от своего внутриполитического цикла. Южноафриканские эксперты в области здравоохранения прямо говорят: финансовый «маятник» Вашингтона будет подталкивать африканские страны к углублению связей с Китаем и, возможно, с БРИКС в целом, где ЮАР уже играет ключевую роль.(apnews.com)

Торговая повестка дополняет эту картину. ЮАР публично спорит с Белым домом из‑за тезиса Трампа о «нечестном балансе», на основании которого в 2025 году были возобновлены 30‑процентные тарифы на южноафриканские товары. Президент Сирил Рамафоса, комментируя эти шаги, утверждал, что американские расчёты игнорируют структуру двусторонней торговли и реальную налоговую нагрузку, и обещал добиваться пересмотра тарифов дипломатическими методами.(en.wikipedia.org) Одновременно обсуждалось и будущее AGOA, который Трамп в итоге продлил лишь до конца 2026 года, обозначив намерение «переписать» механизм в духе своей политики взаимности.(apnews.com)

В Турции экономический аспект американской политики тоже доминирует, но в другом ключе. Здесь с особым вниманием следят за тем, как Белый дом использует тарифы и санкции как геополитическое оружие. Турецкий аналитический доклад Gedik Yatırım за февраль 2026 года, оценивая глобальные риски для рынков, ставит на первый план усиление тарифного давления США не только на Китай, но и на союзников — от Канады до Южной Кореи, и предупреждает, что торговые войны могут войти в новую фазу, совпадая с ростом напряжённости вокруг Ирана.(gedik.com)

Параллельно турецкие внешнеполитические колумнисты анализируют, как повышение требуемого уровня оборонных расходов в НАТО до 5 % ВВП, о чём активно говорит Трамп, отразится на Анкаре. В одном из таких текстов подчёркивается, что Турция вынуждена будет одновременно увеличивать военный бюджет и активнее развивать собственную оборонную промышленность, а переподключение к программе F‑35 может быть использовано как инструмент балансировки между Вашингтоном и Москвой.(ekonomim.com)

В России тарифные войны и санкционная активность США воспринимаются скорее как «фон» к более важному — стратегическому смещению центров силы. Российские эксперты, вроде директора ИМЭМО РАН, в интервью РБК утверждают, что Трамп «разыгрывает сложную комбинацию», используя тарифы, технологические ограничения и экспортный контроль не только против Китая, но и для навязывания миру выгодных Вашингтону правил в ключевых отраслях — от полупроводников до телеком‑инфраструктуры.(rbc.ru) Торговый национализм США здесь видят не отклонением, а новой нормой, к которой России нужно адаптироваться, спешно выстраивая альтернативные цепочки поставок.

Третий большой сюжет, где мнения трёх стран особенно активно перекликаются, — демонтаж или переразборка американцами архитектуры международной безопасности и институтов. Символический рубеж здесь — истечение 5 февраля 2026 года срока действия Договора СНВ‑III, последнего крупного американо‑российского соглашения по ядерным вооружениям, которое так и не было продлено.(ru.wikipedia.org)

В России это подаётся как culmination долгого процесса размывания договорного режима по вине США. Российские политологи в аналитике для РБК и других изданий объясняют аудитории, что Вашингтон стремится «развязать себе руки» для наращивания потенциала и, одновременно, использовать тему контроля над вооружениями как ещё один предмет торга — теперь уже не только с Москвой, но и с Пекином.(rbc.ru)

Турецкие комментаторы, в свою очередь, видят в этом прежде всего угрозу для Европы и восточного фланга НАТО. Для них исчезновение формальных ограничений по стратегическим арсеналам усиливает ценность региональных игроков — Турции, Ирана, Израиля, — и повышает ставки в любом кризисе от Чёрного моря до Восточного Средиземноморья. В одном из турецких обзоров «Trump Doktrini: Jeopolitik Hesaplar ve Yeni Dünya Düzeni» автор Sinem Ünaldılar прямо проводит параллель с доктриной Монро, объясняя, что США пытаются закрыть «задний двор» в Латинской Америке для Китая и России, ослабляя при этом институциональные рамки в остальных регионах, включая Ближний Восток.(globalpanorama.org)

Южноафриканская перспектива на вопросы безопасности и институтов более опосредованная, но не менее показательная. Здесь в фокусе — не СНВ‑III, а судьба международных организаций и многосторонних соглашений, где США традиционно играли ключевую роль. Африканские аналитики опасаются, что решение администрации Трампа выйти сразу из десятков международных структур и существенно урезать финансирование ООН и связанных агентств превратит глобальную систему помощи и управления в «мозаику» частных инициатив и региональных блоков.(ru.wikipedia.org) Для стран Глобального Юга это означает рост зависимости от нескольких крупных игроков — Китая, ЕС, возможно, БРИКС — вместо более сбалансированной, пусть и асимметричной, роли США.

Наконец, особое место в зарубежных реакциях занимает тема личного стиля и мотивации Трампа. В России охотно цитируют западных аналитиков, которые описывают внешнюю политику нынешнего Белого дома как инструмент для «перекачивания денег и статуса» в пользу президента и его окружения. В статье, пересказанной порталом «Газета.press», политологи Стейси Годдард и Абрахам Ньюман в «New York Times» утверждают, что при Трампе национальные интересы США всё чаще подменяются интересами узкой элиты, а готовность вступать в «сговор» с соперниками ради краткосрочных выгод становится нормой.(gazeta.press) Российские эксперты, вроде Рафаэля Ордуханяна, при этом добавляют, что подобный стиль делает внешнюю политику США «одной из самых бурных и непредсказуемых» в новейшей истории, что, по их оценке, создаёт одновременно риски и окна возможностей для Москвы.(gazeta.ru)

В турецких и южноафриканских текстах образ Трампа менее демонизирован, но тоже далеко не героизирован. В Турции его часто описывают как «gerçekçi» — реалиста, который лишь артикулирует уже происходящее смещение сил, но при этом усиливает нестабильность вокруг таких очагов, как Иран или Латинская Америка.(aa.com.tr) В Южной Африке он скорее предстает как жёсткий бизнесмен, для которого тарифы, визовые ограничения и гуманитарная помощь — элементы одного торга, где человеческая цена решений является второстепенным фактором.(apnews.com)

Объединяет же три страны, при всех различиях их повесток, одна важная интуиция: нынешний курс Вашингтона не воспринимается как временная «аномалия», а скорее как возможный новый стандарт американской силы. В Анкаре из этого делают вывод, что Турция должна ещё настойчивее укреплять собственную автономию и играть сразу на нескольких полях — от НАТО до БРИКС‑подобных форматов. В Претории говорят о необходимости перестраивать систему здравоохранения и торговли так, чтобы ни один донор, даже такой мощный, как США, не мог одним росчерком пера обрушить десятилетия прогресса. В Москве видят подтверждение своей давней догмы: однополярный момент закончился, и задача России — не просто пережить американский поворот внутрь себя, а использовать его, чтобы закрепить собственные зоны влияния и переписать правила игры.

Так формируется новый, часто противоречивый образ США в сознании внешнего мира: не «империя добра» и не просто «глобальный полицейский», а крупный, могущественный, но всё более эгоцентричный игрок, которого нужно одновременно бояться, использовать и, по возможности, ограничивать. И именно на этой двойственности — зависимости от американского рынка и технологий при растущем недоверии к американским обещаниям — сегодня строятся многие стратегические расчёты в Турции, Южной Африке, России и далеко за их пределами.

❮ ❯