В конце февраля — начале марта 2026 года мир внезапно оказался в точке, к которой многие эксперты давно шли в своих худших сценариях. Совместная операция США и Израиля против Ирана, убийство аятоллы Али Хаменеи, массированные удары по иранской территории, ответные ракетные атаки по американским базам и израильским городам — всё это не просто очередной всплеск насилия на Ближнем Востоке. Для Японии, Израиля и Франции это экзамен на то, кем сегодня является Америка: гарантом безопасности, безответственным поджигателем или циничным державным игроком, от которого всё равно никуда не деться.
На поверхности кажется, что все обсуждают одно и то же — войну США и Израиля с Ираном. Но если прислушаться к тону, контексту и аргументам в Токио, Тель‑Авиве и Париже, становится ясно: речь идёт о разных Америках. Для кого‑то это незаменимый военный зонтик, для кого‑то — источник прямой опасности, для кого‑то — партнёр, который втягивает в конфликт, но без которого тоже нельзя.
Крупнейший общий сюжет — собственно американо‑израильско‑иранская война. Во Франции она уже приходит в общественное пространство как новая «большая война» на обложках: воскресный Journal du Dimanche выносит на первую полосу формулу «Iran – États‑Unis – Israël : la guerre», подчёркивая, что речь идёт не о «простой операции», а о переломе всей архитектуры безопасности на Ближнем Востоке и вокруг него. В аналитическом центре Le Grand Continent объясняют наступление Трампа как «войну за смену режима», вписывая его в линию от удара по ядерным объектам Ирана летом 2025‑го до нынешних массированных бомбардировок. Авторы показывают, что нынешние удары стали продолжением операции 2025 года, когда американские B‑2 и крылатые ракеты поразили объекты в Фордо и Натанзе, а МАГАТЭ с тех пор так и не получило полноценного доступа — и теперь французские наблюдатели спорят, был ли ядерный аргумент реальной угрозой или политическим предлогом.
Параллельно французские медиа фиксируют уже не абстрактные, а вполне конкретные последствия для региона: от версии о войне, которая «перекидывается» на Ливан и вынуждает Париж экстренно собирать в начале марта конференцию по поддержке ливанской армии в преддверии вывода миротворцев ООН из страны, до роста угроз для западных дипмиссий и граждан в Пакистане и других странах, где происходят атаки на объекты США. В репортажах объясняется: именно американские удары по Ирану, закончившиеся гибелью десятков иранских школьниц в Минāбе при бомбардировке девичьей школы, стали спусковым крючком для демонстраций и нападений на консульство США в Карачи, где морпехи открыли огонь по протестующим. Французский взгляд здесь подчёркнуто структурный: война воспринимается как «цепь связующих конфликтов», в которой каждый новый американский шаг создаёт волны нестабильности, шагающие по Ливану, Пакистану и дальше.
Если Франция видит в происходящем, прежде всего, геополитическую матрицу, то Израиль проживает эту войну как экзистенциальную, внутреннюю драму, в которой США — и спаситель, и источник опасных иллюзий. В израильских медиа и среди экспертов бросается в глаза двойной слой риторики. С одной стороны, на официальном уровне премьер Биньямин Нетаньяху описывает удары как попытку «устранить экзистенциальную угрозу» иранского режима и прямо благодарит Вашингтон за участие, повторяя мотив о «решающем шаге» в духе той американской «решительности», к которой израильские правые давно призывали. На этом уровне Америка — незаменимый союзник, наконец‑то доведший до конца давно обещанную силовую линию по отношению к Тегерану.
Но под этим официальным слоем звучит другое — тревожное — настроение. Либеральные издания и часть военных комментаторов ставят вопрос: что именно США хотят получить, кроме ослабления Ирана, и куда они увлекают Израиль? Вспоминается опыт 2025 года, когда, по американской версии, удары якобы «полностью уничтожили» ядерную инфраструктуру Ирана, однако уже через несколько месяцев выяснилось, что значительная часть материалов и потенциала сохранилась. Французский аналитик Рафаэль Гросси, глава МАГАТЭ, напоминал, что большая часть накопленного обогащённого урана так и осталась на местах, и теперь в израильской дискуссии эта цитата используется как доказательство того, что ставка только на «тотальные удары» не гарантирует ни разоружения, ни смены режима.
Израильские критики проводят болезненную параллель: Трампский Вашингтон видит в нынешней войне шанс на «режим‑чейндж» в Тегеране и не скрывает этого — и тем самым связывает Израиль с проектом, который может затянуться в годы, принести партизанскую войну, эскалацию ракетных угроз и новые волны региональной ненависти. Вопрос звучит так: «Не станет ли Израиль инструментом в американской внутренней политике — накануне промежуточных выборов 2026 года — под соусом борьбы с иранским режимом?». В экспертных колонках отмечается, что для Трампа и его Республиканской партии силовая демонстрация на внешнем фронте — важный ресурс в преддверии ноябрьских выборов в Конгресс, и, соответственно, многие действия США интерпретируются сквозь призму электоральной логики.
Параллельно часть израильской общественной дискуссии напоминает: Иран — не только режим, но и 80‑миллионное общество, прошедшее через масштабные протесты зимы 2025–2026 годов. На этом фоне карательные бомбардировки, приведшие к десяткам и сотням жертв среди гражданских, подрывают моральную позицию Израиля и США. Упоминания о гибели школьниц в Минāбе и других трагических эпизодах используются правозащитниками как аргумент: тотальная война в союзе с Вашингтоном рискует закрепить за Израилем образ соучастника коллективного наказания иранского народа, а не «точечного защитника» от ядерной угрозы.
Япония смотрит на американское наступление с совсем другой оптики: через призму собственной уязвимости и одновременно зависимости от Соединённых Штатов. Японская дискуссия об Иране и действиях США редко носит идеологический оттенок, гораздо чаще — сугубо прагматический. В материалах политических порталов и выступлениях экспертов по безопасности центральным остаётся вопрос: как эта война меняет общую ткань международного порядка и что это значит для Токио, стоящего под американским «ядерным зонтиком»?
Японский анализ подчёркивает, что за 2025 год «трампистский» Вашингтон уже серьёзно ослабил привычные многосторонние механизмы — от G20 до ВТО и классического формата «семёрки». Экономисты и политологи из крупных финансовых групп вроде Nomura описывают 2026‑й как год, когда главный политический риск для рынков — именно американские промежуточные выборы и их влияние на внешнюю политику. Логика проста: чем ближе ноябрьские выборы, тем выше соблазн Белого дома использовать внешние конфликты для мобилизации своего электората. Отсюда японский страх перед тем, что удар по Ирану — не «разовая операция», а начало цепочки действий, в которой Вашингтон, ориентируясь на внутреннюю публику, может пойти и на дальнейшие односторонние шаги — в том числе в Азии.
Наряду с этим, в японском политическом классе и около‑правительственной среде нарастают опасения, что война США и Израиля с Ираном подталкивает к более общей нормализации силового изменения статус‑кво. В заявлениях лидеров партий центра подчёркивается: «силовое изменение» — недопустимая норма поведения и для Ирана, и для США с Израилем. В партийной прессе союзников правящей коалиции прямо говорится, что удары по Ирану, направленные не только против военной инфраструктуры, но и против режима в целом, являются нарушением базового принципа Устава ООН, запрещающего угрозу силой и применение силы как средство изменения ситуации. При этом в тех же текстах соседствуют сразу три слоя риторики: с одной стороны, критика «одностороннего силового изменения»; с другой — акцент на необходимости любой ценой защитить японских граждан в регионе; с третьей — встроенное напоминание о «особом положении» Японии как ключевого союзника США в Восточной Азии.
На этом фоне предстоящий визит в Вашингтон нового японского премьера, который получил в феврале мощнейший мандат в нижней палате парламента, становится важным маркером: удастся ли Токио удержать баланс между поддержкой американского союзника и сохранением образа страны, опирающейся на международное право. В экспертных очерках говорится, что нынешняя Япония «результатом обстоятельств получила особое положение» между ослабевающей кооперацией Запада и возрастающей агрессивностью России и Китая, и теперь ей придётся на деле доказывать, что её ориентация на США не означает поддержки любой «войны за смену режима».
Интересно, что именно в Японии дискуссия о войне США с Ираном прямо увязывается с уроками внутренней политики самих США. В политических ток‑шоу звучит мрачная формула: «американский президент свергается оппозицией, а японский премьер — своей собственной партией». Её автор — ветеран наблюдений за Вашингтоном и Токио — использует этот образ, чтобы предупредить японского премьера: не стоит слепо следовать за Трампом в надежде на прочный личный союз — американская политика может очень быстро развернуться, а ответственность за курс, который связывает Японию с рискованными силовыми авантюрами США, останется на нём.
Франция же в этой же войне опознаёт старый, но обострившийся конфликт между американской логикой «решительного лидера» и европейской традицией многосторонней дипломатии. В аналитических текстах, выходящих в парижских изданиях и think tank’ах, линию Вашингтона описывают как сознательный отказ от опоры на международные механизмы контроля — от МАГАТЭ до Совбеза ООН. Показательно, что Le Grand Continent, разбирая эскалацию, детально цитирует главу МАГАТЭ Рафаэля Гросси, который ещё в феврале напоминал: несмотря на удары 2025 года, «большая часть материалов, накопленных Ираном до июня прошлого года, по‑прежнему лежит там, где находилась в момент атак». Это позволяет французским авторам сформулировать главный упрёк Америке: ставка на одностороннюю силу не только не решает ядерную проблему, но и разрушает саму идею международного контроля, делая будущее любое соглашение с Ираном ещё менее реалистичным.
Отсюда и типично французский мотив: необходимость «стратегической автономии» Европы. Публика обсуждает не только ливанскую конференцию в Париже, но и возможные сценарии: если США увязнут в войне с Ираном, насколько ЕС вообще способен проводить собственную ближневосточную политику, не превращаясь в младшего партнёра американского «режим‑чейнджа»? В эфире радиостанций и в колонках для широкой публики задаётся простой вопрос: «Вошли ли США в войну?» — и за этим вопросом стоит тревога, что именно Европа окажется под ударом в случае очередной волны терроризма, радикализации и беженцев, вызванной американской военной кампанией.
Три страны в итоге сходятся в одном: нынешняя эскалация стала моментом истины для образа США. Но дальше их интерпретации расходятся. В израильской картине мира Америка предстает одновременно щитом и зеркалом: в ней израильские элиты видят собственную тягу к силовым решениям, свою веру в идею, что «если уничтожить верхушку режима, всё изменится». Критики в Израиле, обращаясь к американскому опыту Ирака и Афганистана, предупреждают: перспектива затяжной войны с Ираном при активной роли США способна не только взорвать регион, но и ускорить деградацию демократии внутри самой Америки — под предлогом борьбы с «терроризмом и ядерной угрозой».
Японская перспектива куда более осторожна и дистанцирована. Для Токио США остаются безальтернативным гарантом безопасности на фоне усиления Китая и России, и именно поэтому японские политики тщательно взвешивают слова: осуждая любой «силовой пересмотр статус‑кво», они избегают прямых ударов по Вашингтону, разводя критику в сторону Ирана и абстрактной «логики силы». Но экономисты и аналитики в частных беседах и специализированных медиа довольно откровенно говорят о том, что «внешнеполитические авантюры» Трампа повышают риски для мировой экономики, энергии и морских путей, от которых Япония зависит куда больше, чем США. На их языке это звучит как вопрос о «стоимости американской непредсказуемости».
Франция, наконец, снова примеряет на себя роль «государства‑комментатора» и «второго полюса» Запада. Её эксперты и журналисты рассматривают действия США с высоты исторической памяти — от иракской кампании 2003 года до попыток перезапуска ядерной сделки с Ираном. На их фоне нынешняя война выглядит как возвращение к самой спорной версии американского лидерства: лидерства, которое не спрашивает союзников и ставит их перед фактом свершившегося деяния. Но, в отличие от начала 2000‑х, Франция теперь меньше готова к открытому разрыву с Вашингтоном; вместо этого она пробует построить «контур смягчения» вокруг американской войны — от поддержки ливанской армии до попыток удержать в живых хоть какие‑то каналы дипломатии.
Общий вывод из всего этого многообразия реакций парадоксален. Чем активнее и жёстче действуют США, тем меньше пространства остаётся для однозначного ответа на вопрос «это хорошо или плохо». В Израиле на улице одновременно выходят те, кто благодарит Америку за удар по Ирану, и те, кто боится, что эта война разрушит шансы на мир и усилит изоляцию страны. В Токио те же события видят, прежде всего, как ещё один сигнал к пересмотру собственной оборонной политики и к осторожному наращиванию возможностей, чтобы не оказаться полностью заложником чужих решений. В Париже же американская бомбардировка Тегерана становится поводом снова заговорить о европейской автономии — но и напоминанием, что без США Европа до сих пор не готова обеспечивать безопасность ни на Ближнем Востоке, ни даже на своей восточной границе.
Так складывается новая мозаика восприятия Америки: не больше «лидера свободного мира» и не просто «империи», а противоречивого, подверженного собственным электоральным циклам гиганта, который для одних остаётся спасительной опорой, для других — источником стратегической нестабильности, а для всех — фактором, с которым уже нельзя не считаться. Японские призывы к «реалистичной дипломатии», израильские споры о цене союза с Вашингтоном и французские размышления о «войне за смену режима» вместе рисуют картину: мир всё меньше верит в то, что сила США автоматически означает порядок, и всё больше ищет способы жить в мире, где американская мощь — всего лишь один, пусть и доминирующий, элемент сложной и тревожной системы.
